Жанр: Детектив
Падай, ты убит
...авней
схватки, оказался закрытым, поскольку здание находилось в аварийном состоянии. Только
мокнущий под дождем каменный языческий крест, как и прежде, был тверд, уверен в себе
и совершенно цел, если не считать просверленных в нем дыр для закрепления таблички из
нержавеющей стали. Эти дыры - единственные повреждения, которые нанесли кресту
тысячелетия. В соборе располагалось отделение швейного объединения "Большевичка". А
когда Шихин попытался было подойти поближе, пьяный вахтер бросился на него с такой
озлобленностью, будто шесть веков уже защищал эту проходную от врагов. В Оптиной
пустыни бесчинствовало училище механизаторов, загадивших ее до такой степени, что
содрогнулись бы, наверно, и древние татары. Хлеба в магазине не было, обещали
привезти на следующий день, на витрине лежали желтые комья жира, леденцы и мерзлая
рыба мойва. Голодный Шихин отправился в обратный путь, и всю дорогу перед его
глазами стоял невзрачный белый обелиск, напоминающий о крупнейшем сражении
тысячелетия, и Вечный огонь, который ежегодно зажигали к дню Октябрьской
революции, каждый раз зарывая у забора красный газовый баллон. Когда Шихин уезжал
из Козельска, Вечный огонь в память жертв второй мировой войны уже выключили, и два
веселеньких мужичка с грохотом катили баллон куда-то вниз, как раз к тому месту, где
прошедшей ночью бежал он с вилами наперевес навстречу своей погибели.
- Митя, - Ошеверов положил руку Шихину на плечо, - хочешь, я угощу тебя
прекрасным грузинским вином?
- Хочу!
- Это здорово! Меня всегда, Митя, поражала твоя способность ответить прямо,
искренне и лестно для собеседника. Ты вот сказал "хочу", а во мне все захолонуло от
необъяснимого счастья, можешь поверить?
- Конечно!
- Как приятно с тобой разговаривать! Что ни слово, все на душу, как бальзам. Ни
тебе подковырок, ни сомнений, ни насмешек над кем бы то ни было, не считая, конечно,
нашей общественной системы, о недостатках которой, - он оглянулся на Ваську-стукача,
- уже открыто пишется в некоторых центральных газетах. А что касается цветов, Митя,
они ведь в самом деле украсили стол, ну посмотри! А как похорошела всеми нами
любимая Селена! А что цветы сделали с террасой! Хотя при таких дамах ее, казалось бы,
уже ничто не сможет улучшить... А как флоксы идут к вину, к дождю, а?
- Возможно.
- Все еще гневаешься... А не приходило ли тебе, Митя, в голову, как нам всем не
хватает прекрасных впечатлений? Что мы получаем от окружающей действительности?
Разбитый асфальт, бараки вместо домов, загаженные обочины, потные толпы в
подземельях метро. А одежки на нас! Будь наша воля, мы бы никогда их не надели, а
надели бы другие, которых нам не иметь... Ты должен понять трепетную душу Селены.
Попав в этот роскошный сад, она опьянела от всего, что увидела здесь, слегка потеряла
самообладание и сорвала, сорвала, бедняжка, аленький цветочек... Можно ли корить ее за
это и попрекать цветочным базаром на Белорусском вокзале, где черномазые тетки с
непонятных гор хватают за руки, брызжут в лицо слюной и суют, суют продажные свои
букеты, стараясь выгрести из твоего кармана побольше денег... А тут...
- Ладно, - вздохнул Шихин. - Ты что-то говорил о вине?
- О! - радостно закричал Ошеверов. - Вижу, что полегчало, вижу, что отпустила
тебя душевная судорога! А знаешь, что сказала Селена? Единственный здесь настоящий
человек, мужчина, рыцарь - это ты. Призналась, когда мы ездили в Москву за
анонимкой.
- Ты врешь, Илья! - воскликнула Селена.
- Конечно, - невозмутимо кивнул Ошеверов. - Но ты не стесняйся хороших
чувств, - по-отечески добавил он. - Хорошие чувства тебя только красят. Они всех
красят. И еще, Митя... Не жадничай. Цветы вырастут краше прежних. Ведь флоксы
положено время от времени срезать, иначе заглохнут. А так они постоянно обновляются
свежими побегами.
- Точно? - удивился Шихин. И раскаяние затопило его душу.
- Можешь не сомневаться. Конечно, я понимаю, что при дырявой крыше, трухлявых
стенах, при туалете, в который опасно заходить, поскольку он может в любой момент рухнуть
вместе с клиентом, цветы - единственная отрада. И когда набегают гости, словно
татарва поганая, и срезают для собственной услады последний оплот в душе... Кто угодно
к ружью потянется, а, Митя?
- Остановись, а то заплачу, - без улыбки сказал Шихин.
- Да? Ну, ладно... - И Ошеверов повернулся к Селене. - Не подумала ты, Селена,
не подумала. Поддалась минутному порыву. Это и оправдывает тебя, и твою вину
усугубляет. Как и все в нашей жизни, ребята, как и все остальное. Наши слова, поступки и
помыслы позволяют и пожалеть нас, и посадить лет эдак на пять, на десять... Скажи,
Вовушка, есть повод тебя посадить, повод, о котором знаешь только ты?
- И не один, - ответил Вовушка, не задумываясь.
- А тебя? - повернулся Ошеверов к Ваське-стукачу.
- Посадить можно каждого, - ответил тот. - Было бы указание.
- А тебя, Иван? Есть за что посадить?
- Посадить... не знаю. А вот наградить можно.
- Наверно, ты и памятник заслужил?
- Не возражаю, - поспешно сказал Адуев, словно опасаясь, что у него больше не
будет возможности сказать о наболевшем.
- Ну, вот видите, - Ошеверов устало опустился в кресло. - Не будем ссориться изза
этою маленького недоразумения. Повод поссориться у нас будет. Это я вам обещаю.
Запись из блокнота.
Обязательно нужна лунная сцена, впрочем, это не обязательно должна быть Луна.
Марс, Венера, задрипанная цефеида, какое-то космическое образование на самом дне
черной дыры... Какая разница! Тот же мангышлакский пейзаж, который и поныне висит в
мастерской Юрия Ивановича, тоже вполне годится как место действия. Эта сцена должна
все высветить, поставить на свои места и замкнуть мистические, полоумные или какие там
еще мотивы - необыкновенные способности Аристарха, подозрительное помешательство
Нефтодьева, космическая шалопутность их подружки тети Нюры, непонятная
привязанность Автора к этим тинам, которые вроде бы в нашей жизни совершенно чужие,
а единственно, что им удается, так это создать некоторую ненормальность происходящих
событий.
Но, с другой стороны, разве мы смогли бы выжить, если бы каждую секунду отдавали
себе отчет в том, что вокруг происходит, если бы мы все знали и обо всем имели полные
сведения? Вы в самом деле считаете, что мир, в котором мы выжили, - нормальный? Но
разве можно в здравом уме славить рябого, косноязычного убийцу, у которого руки по
локоть в крови наших родных? Мы этим занимались десятилетия. До сих пор не можем
отвыкнуть. Разве можно в здравом уме разрушать собственные храмы и плясать на
пожарищах, выбивая чечетку на ликах святых? У нас до сих пор дергаются ноги в такт
этой чечетке с кавказским акцентом. А ставить памятники детям, отправляющим на
расстрел собственных отцов? Миллионы людей вынуждены были отказаться от здравого
смысла, от своих желаний и судеб и сооружать нечто предназначенное не для их детей и
внуков, а для тех неведомых существ, которые, возможно, останутся на земле через
тысячи лет. Это громоздкое кровавое сооружение на костях назвали счастливым будущим
и попытались убедить всех, что высшая цель - вложить и свои кости в основание
чудища. Было. Древний, великий и мудрый народ оказался повергнутым в пучину
доносительства, продажности, словоблудия, и десятилетия пел гимны, стоя но колено в
собственной крови... Может такое быть?
Фантастика?
Но жизнь, как всегда, богаче.
Поэтому появление Аристарха в черном плаще среди лунных скал Мангышлака или в
тени кратера Ломоносова - проще пареной репы. Да, он должен быть в черном длинном
плаще с фиолетовой подкладкой. Он у себя дома, озабочен, у него много дел, он почти не
замечает Автора. А как легко Аристарх управляется с этим безбрежным плащом, закрывающим
временами весь лунный небосвод, как естественно висит у него на боку длинный
испанский меч с алой рукоятью. Только такой меч у него и должен быть - длинная
рукоять, кованый эфес, граненое лезвие с чеканными чудищами и какими-то зубастыми
растениями. Автора охватывает робость, он чувствует себя лишним, мешающим.
- Он тебе нужен? - единственно, что он решается спросить у своего земного друга,
указав на меч.
- Положено, - отвечает Аристарх, думая о другом, о чем-то более важном, ради
чего он здесь и оказался.
- Зачем мы здесь? - осмелел Автор.
- Сам же просился, - это не ответ, это называется "отстань". Смотри, слушай,
присутствуй, и с тебя этого вполне достаточно.
И тетя Нюра со своей неизменной кошелкой, купленной на днепропетровском базаре
за трешку. Хотя нет, ныне эти кошелки стоят не меньше пяти рублей. Она в отдалении
шастает среди безжизненных камней - наклоняется, что-то поднимает, кладет в кошелку.
Будь это на Земле, у Автора не было бы сомнений - тетя Нюра собирает грибы. Но какие
здесь грибы! Нет воздуха, нет ветра, хотя время от времени возникают смерчи и
постепенно гаснут, укладываясь, как засыпающие змеи, или же, слившись воедино,
набирают силу, захватывают камни, целые скалы, перемалывают их внутри себя и уносят
в космическое пространство. Гибкое, упругое, вздрагивающее тело смерча ввинчивается в
черное небо, подсвеченное красным смещением спектра, становится все тоньше, тоньше и
наконец исчезает среди звезд.
- Что она делает? - спросил Автор.
- Кто? - раздраженно обернулся Аристарх.
- Тетя Нюра...
- Где? А... Камни собирает.
- Камни?
- Да, здесь попадаются иногда... Изумруды, рубины, сапфиры... Но мелкие, не
больше куриного яйца, да и необработанные. Тут еще сноровка нужна, чтобы их узнать.
- Тетя Нюра узнает?
- Она же лет двадцать работала уборщицей в Днепропетровском горном институте,
каждый день минералы от ныли протирала.
- В Горном институте... Это там, где стоит Постамент с...
- Да, с Ломоносовым. Поправь плащ! - с легкой досадой сказал Аристарх, и только
сейчас Автор увидел, что и на нем черный плащ с фиолетовым нутром, а на боку висит
меч, только в отличие от Аристархового выглядит как-то проще, как может выглядеть
копия известного клинка, изготовленная на потребу туристов.
- А зачем камни тете Нюре?
- А! - махнул рукой Аристарх, продолжая вглядываться в близкий угластый
горизонт. - Продает, приторговывает, перебивается...
- Где продает?
- Где попало. Кроме Земли.
- А почему она не привозит камни на Землю?
Аристарх посмотрел на автора как на человека, который при важном событии увлекся
какой-то чепухой, вздохнул, еще раз оглянулся на горизонт - что-то он ждал, что-то там
должно произойти.
- Нельзя. Купить их все равно никто не сможет за десятую за сотую часть цены, а
посадить могут запросто. Она выменивает на Марсе эти камни за колготы, привозит их
домой и сбывает цыганам на Рижском рынке.
- А откуда на Марсе колготы?
- Нет на Марсе колгот, - ответил Аристарх, не скрывая раздражения. - Она берет
весь комбинезон, нижнюю часть отрезает и продает, как колготы. А верхнюю распускает
и вяжет вуальки. Вуальки тоже продает.
- Кому? Их же не носят?
- Носят. В прошлом веке.
- Но ведь в прошлый век...
- Тете Нюре удается. Пока удается.
- Как?!
- Не знаю. Она не говорит. У нее странные знакомства, я не о всех знаю. Она
проникает туда, куда даже мне дорога заказана. Бывает и в прошлом веке, и в
позапрошлом. И частенько, насколько мне известно. Ты присмотрись, какие у нее вещи
дома... Видел?
- Я думал, со свалки...
- Ни черта! Из живых человечьих рук. Хочешь, Пушкин тебе стихи посвятит? Тетя
Нюра для его Наташки кое-что пообещала достать... Хочешь?
- Пусть лучше Ломоносов, у него это получается торжественнее, с почтением... А
Пушкина еще занесет в какое-нибудь неприличие...
- С Ломоносовым сложнее. Она его побаивается, алхимиком считает, от него вечно
жженой серой несет... Да и он ее недолюбливает.
- Кто?
- Ломоносов.
- Кого?!
- Тетю Нюру. Она пообещала ему кое-что привезти с Венеры... не то образцы грунта,
не то стекляшки какие-то... И подвела, не доставила. Не смогла, если уж па то пошло. Помоему,
у нее за это делячество на какое-то время пропуск изъяли.
- А почему именно с Венеры?
- Не знаю... Ломоносов в последнее время Венерой увлекся, что-то он там
заподозрил... Это его дело.
Ну и так далее.
И сюда же Нефтодьева, который здесь выглядел спокойным, ироничным,
снисходительным. Ни о каком помешательстве нет и речи. Он здрав, мужествен и тоже
озабочен чем-то важным.
И звуки. Время от времени раздаются звуки, переносить которые человеческое ухо
почти не в силах - скрежет раздавливаемого стекла, разрывание металла, хруст костей...
В общем, примерно тоже самое, что испытал и услышал Автор во время автомобильной
аварии, из которой выбрался живым, но до сих пор не может в это поверить.
15
Приходили и уходили электрички, останавливаясь на минутку у станции Одинцово,
проносились скорые поезда из Берлина и Варшавы, уносились в Вильнюс и Гомель,
Париж и Амстердам, в знаменитый когда-то Брауншвейг, но кто помнит ныне
брауншвейгскую колбасу, кто? Тут бы "Останкинской" достать. Шли поезда и в Гифхорн,
в котором живет-мается со своей красавицей Алисой тот самый Рихард Янеш, обладатель
пятнадцатизарядной беретты, десятизарядного вальтера, маузера и парабеллума, а также
кавказского кинжала, которым одно время владел Автор, а до него Абдулгафар
Абумуслимович Казибеков - гроза азербайджанской плодовой мафии и командир
ночного взвода Дербента. Еще ранее кинжал принадлежал древнему правителю Дагестана
Сурхай-хану, потомок которого Юра Сурхайханов звонит иногда Автору и зовет на
рыбалку в Гриву, где уже стоит с этюдником Юрий Иванович Рогозин, всматриваясь с
Барского холма в козельские дали...
Шаман спустился по ступенькам в сад, но тут же поднялся обратно, испытывая
неловкость оттого, что все могли заметить его робость перед приближающейся грозой.
Ошеверов вынул из железной бочки канистру с холодным вином и, намокнув под
усиливающимся дождем, взбежал с ней по ступенькам. С канистры стекала студеная
колодезная вода, внутри обнадеживающе плескалось красное вино. Заботливо осмотрев ее
со всех сторон, Ошеверов смахнул прилипший лист, наклонил, проверяя - не протекает
ли пробка. Нет, пробка была в порядке. Значит, вода в канистру не просочилась, вино не
разбавила, как это случается иногда в нашей жизни.
Все внимательно наблюдали за этими простыми, необходимыми действиями, которые
невозможно было истолковать двусмысленно, лукаво. Несуетная работа Ошеверова снимала
напряжение, вызванное его же словами, когда он так уверенно пообещал обеспечить
всех поводом для ссоры.
- Так что анонимка? - спросил Адуев, не выдержав неизвестности. - Тебе ее
выслали?
- Выслали, Ваня, выслали. Ты не переживай.
- А чего это мне переживать! - тут же обиделся Адуев и залился краской гнева и
оскорбленности. - Я и не собирался переживать. Пусть переживает тот, кто...
- Хватит, папа! - перебила Марсела. - Все ясно.
- Нет, я только хотел сказать, что мои переживания никого не касаются, а если и
касаются, то не переживания...
- Хватит! - уже не сдерживаясь, закричала Марсела.
- Ребята, вы торопитесь, - улыбнулся Ошеверов. - Не стоит так круто. У нас еще
канистра почти непочатая... Да и к анонимке пока не приступали, - он неловко обернулся
в низком кресле, дотянулся пухлой рукой до стула, подтянул к себе, в пиджаке, висящем
на спинке, нащупал внутренний карман и вынул из него помятый конверт с алым
знаменем и гвоздикой, которые, по замыслу художника, призваны были олицетворять
нетленные ценности революции. Автор еще раз бросил взгляд на конверт, который держал
в руках Ошеверов, и обнаружил, что описание рисунка неполное: гвоздика одновременно
служила древком, вправо от нее трепыхалось знамя, из чего следует, что ветер дует слева,
на знамени явственно просматривалась дата свершения революции, а слева от гвоздики
полыхали лучи восходящего солнца - намек на скорое наступление чего-то прекрасного
и долгожданного. То обстоятельство, что анонимка находилась именно в этом конверте,
под прикрытием красного знамени, навело Автора на некоторые мысли, но к нашему
повествованию они отношения не имеют и говорить о них пока не стоит, эти времена еще
не наступили. - Не торопитесь, ребята, - повторил Ошеверов, помахав в воздухе
конвертом. - Сейчас все наше внимание мы уделим окуню и вину, а уж потом займемся
анонимкой. Дело деликатное, оно требует чистых рук и ясной головы, верно, Вася? В
одном могу заверить - доносчик здесь, за этим столом, - Ошеверов с каждым
встретился глазами, и все его взгляд выдержали, а у Федулова от усердия даже слезы
выступили, так он боялся моргнуть, чтобы не выдать свою слабость и внутреннюю
неуверенность. - Но поскольку сам он не признается, мы, как говорится, продолжим
наши игры, - Ошеверов сунул конверт обратно в карман пиджака. - Если хозяйка не
возражает, прошу к столу! - И грохот раскалывающегося неба подтвердил правильность
его слов и их своевременность.
Вспышка молнии навсегда отпечатала в сознании Автора неподвижные фигуры
голубовато-зеленого, патинного цвета. Шихинские гости, замершие в пространстве не
существующей уже террасы, остались не то напоминанием о славных временах, не то
памятником несостоявшейся дружбе. Да она и не могла состояться, поскольку шихинские
гости были просто не приспособлены к ней, более того, только сейчас Автор понял, что
они и не знали, что это такое. Так слепорожденные рыбы, живущие в подземных
пещерных водах, не знают света и потому не стремятся к нему, хотя в генной памяти
осталось у них смутное ощущение солнца, которым наслаждались их предки миллионы
лет назад.
- А знаете, что я подумал? - спросил Вовушка, снова обретя вид живого человека в
тусклом свете лампочки. - Сейчас мы друзья, хорошо относимся друг к другу, шутим и
улыбаемся... А если начнем выяснять, да еще ошибемся... Написал один, а мы, как те
следователи из Белоруссии или из Кривого Рога, укажем пальцем на другого... И никогда
уже не соберемся ни здесь, ни в другом месте...
- Ты полагаешь, - медленно проговорил Ошеверов, - что если мы сейчас все
оставим как есть, то сможем снова собраться?
- А почему бы и нет? - улыбнулся Игореша.
- Другими словами, ты тоже не хочешь знать, кто анонимщик, кто сломал судьбу
нашему лучшему другу Митьке Шихину и в будущем может сломать кому угодно из нас?
- Ну, кому угодно! - хохотнув, воскликнул Федулов.
- Времена меняются!
- А из чего это следует? - спросил Шихин. - Почему ты решил, что отношение к
анонимкам как к мощному подспорью в обеспечении нашей общей безопасности изменилось?
- Хочу пояснить сказанное, - вмешался Ошеверов. - Митька не возражает, что
действительно отношение к анонимкам, к этому своеобразному проявлению
общественной жизни, изменилось. Он просто хочет знать доказательства, чтобы и самому
впасть в восторг и недержание.
- Недержание чего? - поинтересовалась Федулова.
- Слов. Только слов. Восторженных и любвеобильных.
- По отношению к кому? - не унималась Федулова.
- К нашим победам и достижениям. И только. Значит, ты, Игореша, против
выяснения?
- Нет, я не против. Но я считаю, что и Вовушке не откажешь в убедительности. А
если ты так ставишь вопрос, что...
- Ну, вы даете, ребята! - заорал Федулов дурным голосом. - Отказать в
убедительности, ставить вопрос, проявление общественной жизни... Во пошли
выражения! А что будет?! Лучше уж на мат переходите!
- А ты, Митя? - спросила Селена. Задав простенький свой вопрос, она поставила на
место самонадеянного Федулова, начисто зачеркнув его слова, простила Шихина за его
вспышку и попросила у него прощения. Кроме того, Селена вернула разговор к заданному
направлению, указала, кто здесь является основной фигурой, за кем в конце концов
последнее слово. И, главное, напомнила честной компании и о своем скромном
существовании.
- Если Илья знает... он должен его назвать, - ответил Шихин. - Иначе мы не
сможем разговаривать друг с другом. Разве что о бабах. Да и то недолго.
- Почему недолго? - подал голос Анфертьев.
- Годы выйдут.
- Тоже верно...
- Можно еще над чукчей посмеяться, - добавила Валя. - Например, как чукча
покупал часы со Спасской башни.
- И ты, Валя, хочешь крови? - усмехнулся Ююкин.
- Да. Хочу.
- И ты готова пожертвовать любым из нас?
- Я бы выразилась иначе - я смогу прожить без любого из вас. Кроме Митьки,
конечно.
- Анфертьев! - Ошеверов продолжал опрос. - Будем искать анонимщика или
оставим его жить и плодиться среди нас?
- Надо искать.
- А ты, Света?
- Надо, - кивнула Света, покраснев от всеобщего внимания. - Иначе жить не
стоит.
- Прекрасно. Костя? - Ошеверов безжалостно вывел Монастырского из оцепенения,
вызванного мыслями о новом экономическом законе.
- Нам никуда не деться, - Монастырский полоснул острой смуглой ладонью с такой
силой и резкостью, что в воздухе осталась щель и запахло жженой серой. - Мы просто
вынуждены взяться за это черное дело. Иначе завязнем. Не сможем говорить ни о чем
другом. Вернее, говорить сможем о чем угодно, но думать будем только о доносе.
- Вовушка?
- Конечно, я за. Но как опытный анонимщик хочу предупредить, что дело это не
столь легкое, как может показаться. Вряд ли анонимщик сам писал донос. У нас, слава
Богу, желающих хватает, каждый почтет за честь принять участие в спасении государства.
Он мог воспользоваться машинкой, склеить письмо из газетных заголовков, а тогда
анонимка приобретает газетную неопровержимость, неумолимость, неотвратимость...
- Заткнись, пока на тебя не написали! - закричал Федулов, придя в радостное
возбуждение.
- Авось! - Вовушка махнул рукой. - У меня противоядие. Как у каждого, кто всю
жизнь общается с ядовитыми змеями.
- Вася, ты как?
- Будем искать, - тихо, но твердо ответил стукач.
- Федуловы! - Ошеверов повернулся к супругам, сидящим рядышком на перилах,
как две розовые вороны.
- Валяй, Илья, я не против.
- Да, конечно, это так интересно! - поддержала Федулова и заерзала на жесткой
доске, будто... Ладно, замнем.
- Адуев?
- Припоминаю один случай... Однажды на Кольском полуострове во время
вынужденной посадки...
- Хорошо, - сказал Ошеверов. - Я понял. Ты не возражаешь, - и, не обращая
внимания на обиженно умолкнувшего Адуева, продолжал: - Большинство хочет знать
злодея. Вовушка, правда, предупредил о технических сложностях и даже впал в крамолу,
сравнив анонимки с газетами, но, надеюсь, это ему простится на страшном суде.
- А он будет? - уточнил Шихин.
- Над тобой же состоялся... Или тебе он не показался страшным? Думаешь,
страшный, это когда кипит смола, пляшут черти и визжат красавицы блудницы? Нет,
Митя, страшный суд вершится каждый день над всеми нами, только приговор по
нынешней моде может быть отсрочен, да и вообще ты можешь о нем ничего не знать!
Ведь нынешнее свое положение ты не считаешь исполнением приговора?
- Откуда у тебя письмо? - спросил Адуев, справившись с обидой.
- О! Для этого мне пришлось познакомиться с секретаршей Прутайсова!
Очаровательная девушка! Одни веснушки чего стоят!
- Раечка? - обрадованно спросил Шихин.
- Раечка, - кивнул Ошеверов. - Когда у нее наступил отпуск, я взял ее с собой на
полуостров Мангышлак. Места дикие, мертвые, но нам понравились. Мы оживили пески,
скалы, провалы, проехали вместе не одну тысячу километров, доверили друг другу свои
тайны, надежды и заветные желания. Некоторые наши желания совпали, некоторые мечты
исполнились...
- Какие именно? - перебила Федулова с какой-то угрюмой заинтересованностью.
- Ну, какие... Раечка давно мечтала встретить восход солнца в поле, в копне сена и
чтобы рядом был человек, с которым она могла бы поделиться своими представлениями о
жизни... И надо же - у меня, оказывается, была точно такая же блажь. Раечка мечтала
хоть раз просидеть до утра у костра, на берегу реки, в лесу, и говорить, говорить с
хорошим человеком обо всем на свете! О себе, о нем, о жизни...
- И что же, вы так всю ночь и просидели у костра? - хохотнула Федулова.
- Да, - неуязвимо кивнул Ошеверов, - всю ночь. До самого рассвета. Но не
больше.
- И...
- Да, Наташенька, да! - пресек Ошеверов дальнейшие расспросы. - И там же
Раечка поклялась найти анонимку. И нашла. Хотя это было непросто. В редакции целая
кладовка забита анонимками. И ни одну нельзя выбросить. Все вписаны в книги, все
пущено в дело, все работают на нашу с вами безопасность, на наши с вами судьбы,
дорогие товарищи... Что-то мы заболтались... - Ошеверов пусто посмотрел в сад, зябко
передернул плечами. - Последний вопрос. Может быть, автор сам хочет признаться и
объяснить... Что заставило его, какие жизненные обстоятельства вынудили поступить
столь странно? Что вызвало в нем неуправляемый порыв преданности и усердия?
Наступила тишина.
Упруго и настойчиво шелестел дождь в саду, капли стучали по жестяному корыту,
прислоненному к забору, на станции гудели электрички, над шоссе иногда возникали
сияние, сумятица света, и тут же все исчезало - там проносились машины в сторону
Барвихи, где большие начальники отдыхали, блудили, придуривались больными,
скрывались от ответственности, залечивали душевные и административные свои раны.
Красное грузинское вино темнело в стаканах, ломти морского окуня красновато
отсвечивали в большой тарелке, люди, сидящие вокруг стола, казались значительными и
печальными. При вспышках молний их лица становились голубоватыми, и казалось, будто
все они едины в главном, а собрались, чтобы решить нечто важное в их жизни. Гром
поглощал их голоса, и они говорили, бесшумно шевеля губами. И молнии вбирали в себя
слабые земные источники света, обесценивали их и поглощали.
Где-то среди туч прогудел самолет, очередной раз заходя на посадку во Внукове в
такую неприкаянную погоду.
Из сада прибежал вымокший и радостный Шаман. Остановившись, он принял
устойчивую позу и с силой встряхнулся всем телом до самого кончика хвоста. В стороны
полетели брызги, все вскочили, закричали, замахали руками, и Шаман снова умчался в сад
и пошел, пошел носиться кругами, изредка возникая темным клубком и тут же снова
исчезая в мокрой листве
...Закладка в соц.сетях
