Жанр: Детектив
Падай, ты убит
....
- Поехали, - согласился Шихин. - Ты, Ваня, молодец, ты хотя бы стол не
потрошил, а то ведь некоторые того... Прихожу домой, а все замки сорваны, ящики
взломаны, представляешь? А в доме гость. И, главное, улыбается.
- Кто?! - вскричал Монастырский.
- Я! - таким же криком ответил Федулов. - Ну я! Ну и что?! Что это доказывает?
Ни фига это не доказывает! Ну оставил меня Митька пожить в его квартире, некуда мне
тогда было ткнуться, а тут подворачивается одна... Ну, познакомился я с одной
обалденной бабой, невероятной...
- Со мной, что ли? - спросила Федулова.
- До тебя! Поняла?! До! Задолго до тебя и до предыдущей жены! Ты ведь знала, что я
уже был слегка женат? Это ведь для тебя не тайна, нет?
- Ни одна твоя предыдущая жена для меня не тайна, - Федулова церемонно
поджала губы.
- Ладно, разберемся.
- Разве ты с ними еще не разобрался?
- Заткнись. Я о другом. Познакомился. Привел в Митькину квартиру. Полный
контакт. Ясно?! Полный контакт!
- Как сегодня? - спросила Марсела.
- Лучше!
- У тебя бывает и лучше?
- Боже! - Федулов схватился руками за лицо. - Дайте договорить. Дайте
отбрехаться!
- Я понял, - сказал Ошеверов. - Баба разделась и ты тоже.
- Да! - закричал Федулов, обрадовавшись, что его наконец поняли. - Да!
- А ребенка вы не хотели?
- Нет!
- И тебе понадобилось что-то противозачаточное?
- Ей! Не мне! Ей! Иначе, говорит, отбой. И пришлось...
- Взломать? - уточнил Ошеверов.
- Да!
- Я слышал эту историю. И ее продолжение тоже слышал, - сказал Шихин.
- А какое у нее продолжение? - вскинулся Федулов.
- Неприличное.
- Вообще-то да... Дальше у нас с ней не совсем... Ну да это неважно.
- Вот и я о том же, - еле слышно произнесла Марсела, но Федулов услышал и
почему-то возмутился.
- А вот и нет! Не то, что ты думаешь! Совершенно противоположное! Ясно?!
- Могу себе представить, - улыбнулась Марсела.
- Не можешь. Ни фига не можешь!
- А ты?
- Вы уже на "ты"? - изумилась Федулова.
- А я могу! - Федулов не пожелал услышать слова жены.
- Тогда дай тебе Бог здоровья, - почти по-матерински пожелала Марсела.
- Боже! - завыл Федулов, раскачиваясь в неподвижных, будто прибитых к полу,
сапогах.
Где-то за забором на федуловский вой откликнулась черная нервная собачонка, потом
еще одна, с голосом покрепче, но каким-то надтреснутым, потом, не выдержав, взвыла
проносящаяся мимо электричка и понесла, понесла по подмосковным просторам крик
отчаяния и загнанности, родившийся в бестолковой душе Федулова. И когда унесся к
государственным дачам леденящий вой электрички, и замолкли собаки, и затих в
безутешности Федулов, равнодушный голос Шихина вернул всех к прерванному
разговору.
- Так ты, Ваня, говоришь, что адрес на конверте написал по оплошности?
- Я ничего по оплошности не пишу, не произношу и даже не думаю! - резко
ответил Адуев.
- Какой же ты вывод предлагаешь нам сделать, Ваня? К чему склоняешь мысль нашу
смятенную? - спросил Ошеверов.
- Надо подумать.
- Хорошо, - по обнаженному телу Ошеверова пробежала рябь озноба. - Хорошо...
Федулов признался, что по бестолковости написал анонимку. Ты уличен в том, что
казарменная привычка заставляла тебя забираться в места, куда забираться неприлично.
Следовательно, мы можем сделать вывод, что письмо у Федулова похитил ты. Случайно.
Без всякого злого умысла. Но на этом конверте твоей рукой написан самый главный в
государстве адрес, который не оставляет сомнений в замысле.
- Донос я не посылал.
- Да хватит тебе, папаня, мозги пудрить! - сказала Марсела. - Ты же давно
переписывался с этими ребятами!
- Какими ребятами? - повернулся к ней Адуев. Вот так однажды поверился к
Автору зубр в Беловежской Пуще, когда тот неосторожно вознамерился
сфотографировать его с близкого расстояния. - Какими ребятами, спрашиваю?!
- Ну, из этой конторы! Тебе нужно было какое-то разрешение или что-то в этом
роде... Я помню, письма валялись у нас дома с твоими вопросами, с их ответами... Ну?
Вспомнил?
Набычившись, Адуев некоторое время смотрел на дочь, потом устремил глаза в пол и
стоял так на манер беловежского зубра, не зная, в какую сторону броситься, кого подмять,
кого поддеть на рога, с кого начать. Вынув из тесноватого пиджака платок, явно куцый
для вспотевшего лба, Иван вытерся им, поднял голубые, тоже маловатые для его лица
глаза и устало улыбнулся, покончив с громадной умственной работой.
- Все ясно, - сказал он. Повернувшись к Игореше, который за всем происходящим
наблюдал с доброжелательной заинтересованностью, Адуев погрозил ему пальцем. - Ах
ты, шалун, ах, как ловко все устроил... Ишь! - и опять погрозил Ююкину сильным,
натренированным в вынужденных посадках и погружениях пальцем. - На конверте мой
почерк, значит, я и отправлял, да? Как просто... Шалун! - протянул Адуев улыбчиво, но
глаза его были холодны.
18
Ну что, будем продолжать расследование или поверим Автору на слово? Давайте
поверим, а? Право же, я чувствую себя неловко, путая следы и перебрасывая подозрения с
одного невиновного человека на другого. Так ведь сложится впечатление, что все они
какие-то подпорченные, все с гнильцой, а на самом-то деле ничего подобного. Обычные
люди. Как и мы с вами, иногда вольно или невольно сваливаются в конфуз, в срам, в
позор, а куда деваться - жизнь.
Выстроить четкое обвинение, неоспоримую улику не трудно. Можно убедительно и
подробно описать, как однажды Игореша пришел проведать больного Адуева, а тот
попросил лучшего друга бросить в почтовый ящик несколько писем. Ююкин, конечно же,
согласился, невелик труд, опять же приятно друга выручить. Но, остановившись у
почтового ящика, не мог он удержаться от простительного любопытства - куда это
пишет лучший друг, если до Нового года далеко, а майские праздники миновали? И
выясняет - Адуев состоит в переписке с одной очень интересной конторой, за которой
еще с довоенных времен, чуть ли не с тридцать седьмого, если не с двадцать седьмого
года тянется весьма своеобразная репутация, а проще говоря, идет дурная слава. Тут кто
угодно вздрогнет и почувствует биение собственного сердца - не на меня ли пишет
Адуев, не меня ли продает по дешевке...
Убедительно? Вполне.
И Ююкин бросил в ящик все письма, кроме одного. Одно он оставил. Принес домой,
вскрыл и прочел. Некрасиво? Да. Но объяснимо.
А что в письме? Адуев покорно испрашивает разрешения написать воспоминания о
своих вынужденных всплытиях и посадках, взлетах и погружениях. Все мы понимаем, что
Иван совершал эти героические деяния вовсе не из любви к приключениям, не по
собственной блажи - выполнял государственные задания. А поскольку мы живы и
независимы в международном смысле слова, то можно считать, что дело, порученное ему,
Адуев выполнил. Справился. Почему бы ему не рассказать об этом миру? Естественное
желание. А позволение на раскрытие государственных тайн может дать опять же
упомянутая выше контора.
Продолжать или все-таки поверим на слово?
Поверим. Автору не терпится перейти к главному событию повествования, поэтому
сократим рассуждения.
Игореша Ююкин.
Согласны?
Заметано.
Ююкин.
Именно к нему попало письмо, написанное Федуловым. И письмо Адуева какое-то
время лежало на столе Ююкина. А когда появилась цель, когда гнусный замысел пронзил
его мозг, Ююкин бестрепетной рукой вложил письмо Федулова в конверт Адуева и
бросил в почтовый ящик.
Подло? Да.
Оправдать Ююкина?
Можно. А зачем?
Если та же Селена, измотавшись в унизительной беготне по подвальным лестницам
рекламных контор, слегка расслабилась и, потеряв власть над собой, срезала флоксы,
можем ли мы винить ее гневно и беспощадно? Нет. Во всяком случае Автор не находит в
себе для этого ни сил, ни убежденности. Простим, женская слабость, вызванная
жестокими жизненными условиями. Опять же, хоть и красавица, а не замкнулась в своей
избранности, несмотря на замужество, всегда готова порадовать хорошего человека и
умом, и внешними данными. Селена искупила свою вину, искупила. Многие из вас
согласятся с этим, не задумываясь. А кто задумается - тоже согласится.
Иван Адуев, запершись на кухне, утку сожрал? Ну и черт с ним. Пусть он этой
вонючей уткой до конца жизни вкусно и аппетитно отрыгивает. Он вынужденно и
садился, и всплывал, он привык все делать вынужденно, может, он и утку съел
вынужденно...
Ладно. Это не беда. Стерпим. Оботремся. Простим.
Но то, что сделал Ююкин...
Давайте согласимся, на это способен не каждый. Многие способны, очень многие, а
некоторые наши друзья и поныне, и поныне... Что делать, трудно устоять перед соблазном
вмешаться в чужую судьбу, двинуть рычаги, которые только и ждут, чтобы их двинули...
А потом едва ли не всю нашу славную историю доносы считались высшим государственным
благом, нравственным долгом и поощрялись славой, орденами, жратвой, и какой
жратвой! Доносы у нас в крови, ребята! Не все мы станем стукачами, но мы заразные, и об
этом надо помнить. Не все болеют СПИДом, но СПИДовые вирусы в крови у каждого
третьего - так говорят ученые люди. Это еще хорошо - у каждого третьего...
А Федулова простим?
Простим.
Если отбросить ложное целомудрие да призадуматься...
Представляете, есть любовь, страсть, есть единственная на всем белом свете девушка,
готовая отдаться чуть ли не парковой скамейке, но нет этой паршивой резинки... Да тут не
то что стол взломаешь, перед государственным сейфом не остановишься. И будешь прав.
Все, Федулов, сняли мы с тебя обвинение, прониклись твоим неистовством в тот
сумасшедший вечер, когда первая красавица проспекта Гагарина согласилась скоротать с
тобой короткую летнюю ночку, когда ты, молодой еще, с зубами, неважно одетый, с
короткой стрижкой после отсидки пятнадцати суток за кураж в общественном месте, вел
ее в пустую шихинскую квартиру. Сам-то помнишь? Ты забегал вперед, приседал, кружил
вокруг нее, стараясь заглянуть в глаза, а она, смущенная восторгом, переполнявшим твои,
о, Федулов, глаза, зажженная твоим нетерпением и твоими, о, Федулов, нескромными
касаниями, послушно шла за тобой сквозь ночь, сквозь запах акаций, ныне вырубленных,
сквозь свою и твою, о, Федулов, молодость, шла, сама готовая к нескромным касаниям, и
часто билось ее сердце, и вздымалась ее юная...
А об этом уже не будем.
Так стоило ли думать о каких-то жестяных замочках на шихинском столе?! О чем
речь! К черту замочки, к черту весь стол с его содержимым! И пусть осыпаются пуговицы,
как перезревшие орехи, и пусть луна заглядывает во все окна, и пусть эта парализованная
раскладушка стонет и плачет, пусть Шихин проклянет и изгонит из своей жизни, пусть...
Прощаем тебя, Федулов. Отойди, не мешай.
А с тобой, Ююкин, надо разобраться.
- Зачем ты это сделал, Игореша? - спросил Шихин, сидя на полу и прислонившись
спиной к нагретым за день бревнам. Впрочем, бревна уже остыли, но их прохлада тоже
была приятна.
- Из самых лучших побуждений, - церемонно ответил Игореша и отвернулся к
светлеющему на востоке небу, как бы не в силах уже смотреть на эти опротивевшие рожи.
- Объясни, будь добр. Чьих побуждений? Своих? Моих? Или общегосударственных?
- Хорошо... Если ты уж так хочешь знать... Тогда у тебя с Селеной что-то
корячилось, какие-то отношения затевались... И я решил предупредить. Подвернулось это
письмо с совершенно дикими обвинениями, и написано оно было по-дурному...
- Правильно! - вскричал Федулов. - Я же не всерьез писал! Что государство в
опасности, что рабоче-крестьянская власть не сегодня завтра будет сметена
заговорщиками из "Хеопса" и к этим хеопсидам надо присмотреться, пока мы все с вами
живы...
- Подожди! - досадливо махнул рукой Игореша. - Отправляя письмо, я полагал,
что любой здравомыслящий человек ровно за одну минуту разберется...
- То есть ты недооценил бдительность наших заступничков?
- Можно и так сказать.
- Ты врешь, Игореша, - Шихин поднялся, подошел к столу, взял чей-то стакан с
недопитым вином, выпил его и снова уселся на пол. - С Селеной у меня ничего не
корячилось. К большому моему сожалению. И поныне душа моя рыдает, вспоминая о тех
временах.
- Митя? Это правда?! - вскричала потрясенная Селена.
- Да, - печально кивнул Шихин. - А ты, Игореша, знаешь, с кем у нес затевалось,
знаешь. Так же, как и то, что ее всегда можно было заподозрить в этом, всегда у тебя для
этого были основания, есть они и сегодня. Надеюсь, они всегда у тебя будут.
- Спасибо, Митя.
- Пожалуйста! Я уверен, что ты всегда будешь настолько хороша, что ни один
приличный мужик не сможет пройти мимо, не содрогнувшись.
- Спасибо, Митя, - повторила Селена. - Я верила, что ты хорошо ко мне
относишься.
- Если ты знал, Игореша, что письмо дурацкое и любой здравомыслящий разберется
в нем за минуту, чего ты добивался, отправляя его?
- А вдруг, думаю, поможет!
- И как ты себе это представлял? Меня вызовут, допросят, вышлют, посадят,
расстреляют... Все годилось, да? Другими словами, должно было произойти событие,
которое заставило бы меня напрочь забыть о Селене? Ты это хочешь сказать?
- Можешь говорить все что угодно.
- Я говорю только то, что ты сам позволяешь. Разве нет? - тихо спросил Шихин. -
Ты спер федуловское письмо, утаил адуевский конверт, соединил их, мазнул языком по
клею и бросил в ящик. И вот мы здесь.
- Маленькие слабости! - хмыкнул Васька-стукач. - У кого их нет!
- А какие же слабости большие? - спросила Валя.
- Это те же маленькие, - заметил Анфертьев. - Все зависит от результата. Верно,
Игореша?
- Тебе виднее, Вадим. Скажи, рядом с тобой сидит маленькая слабость или большая?
- Ты про Свету? Света - моя маленькая слабость. Но у меня к ней очень большое...
расположение, - улыбнулся Анфертьев.
- Твоя жена тоже считает ее маленькой слабостью?
- Вот видишь, Игореша... Стараешься укусить каждого... Что тебе плохого сделал я,
или Света, или моя жена? Зачем ты наши отношения хочешь свести к скандалу, ссоре?
Жена, надеюсь, ничего не знает о Свете, она ее только чувствует, но не пишет на меня
доносы, чтобы посадить на десять лет за измену. А ты с Митькой сделал именно это.
Сволочь ты, Игореша.
- А вы все хорошие ребята?
- Наверно, у каждого есть слабости, - в задумчивости проговорил Васька-стукач, -
но сегодня роль подонка играешь ты, Игореша. Может быть, завтра эта роль достанется
кому-нибудь другому, как знать... Но сейчас, здесь - ты.
Неприятная сцена, прервем ее на минугку.
Нет сил продолжать.
Конечно, стукачи не найдут в поступке Игореши ничего странного, как и их жертвы,
но кое-кто, молча сцепив зубы, бросит стыдливый взгляд в сторону топора, булыжника
или кубачинского кинжала, который становится все острее от употребления его по
прямому назначению. Абдулгафар предложил проверить - режь, говорит, сырое мясо
этим кинжалом и через месяц к нему страшно будет притронуться, падающее перо,
коснувшись лезвия, развалится надвое.
Ах, ребята, за что только не хватаешься, чтобы хоть ненадолго прервать эту
затянувшуюся ночь и вдохнуть свежего воздуха прямых слов, открытых жестов, честных
взглядов.
Кинжал Казибекова? Годится.
Пятнадцатизарядная беретта Рихарда Янеша, от грохота которой замертво падают
пауки из углов подвала, а в руке такое ощущение, будто держишь за ногу вырывающегося
лося... Подойдет.
Самоделка Толика Шаповалова? Еще лучше, потому что в ней больше всего той
необъяснимой желтоглазой хищности, которая смотрит из каждого орудия убийства,
охоты, мести. Сталь, предназначенная для стратегических ракет, умеющих преодолевать
тысячи заатмосферных километров, космический холод и безвоздушное пространство,
чтобы донести, доставить в целости и сохранности бомбу до далекой заокеанской цели,
так вот эта сталь, обработанная и обласканная мастеровитыми руками Толика
Шаповалова, превращенная в нож - с охотничьими рисунками, травлениями и гравировкой,
лежит на столе Автора и взывает к его чести и безжалостности.
Взывать-то она взывает, да вот рядом грязно-серая шариковая ручка, которую
противно взять в руки, расслоившийся фанерный стол, переживший времена оттепели и
застоя, чашка все с тем же грязно-серым чаем... И все это толкает к словам облегченным,
решениям простоватым, мыслям ленивым, а то и откровенно корыстным. А за окном
строят детский сад для каких-то юных начальников. Вы думаете, стройка эта со странным
смешением дешевой халтуры и тяжеловесной добротности не влияет на качество строк, па
их смысл и искренность? А утка! Ведь свою же родимую, в очереди выстоянную утку
описал Автор, чуть ли не силком запихнув ее в Адуева, благо тот не возражал, и если
добился какой-то убедительности, то только потому, что тухлую тушку ее совсем недавно
Автор с гневом запустил в форточку, ловко угодив с пятого этажа в мусорный ящик. Но
до сих пор она маячит у него перед глазами, убивая возвышенные мысли и устремления.
И что-то нехорошее осталось в душе, что-то такое, в чем не признаются, с чем можно
бороться лишь молча и в одиночку.
Какая возвышенность, какие устремления...
Ну ладно, высунулся в форточку, подышал свежим воздухом, полюбовался на детский
сад, на пар из котельной, бросил взгляд на черную собачонку у соседнего дома, которая,
как и многие из нас, безудержным криком и скулежом добывает себе на пропитание,
радуя хозяев неустанным усердием и показной храбростью, полюбовался редкими
снежинками, сводной голубино-вороньей стаей у мусорного ящика. Сегодня, накануне
Нового года, в нем оказались ласты - остатки чьей-то разрушенной мечты о летней
свободе, о синем море, о прекрасном подводном царстве. Не удалось кому-то скрыться от
действительности, настигла его, как Баба-Яга Ивана-царевича, отобрала игрушку и
выбросила в мусорный ящик, а самого снова усадила за канцелярский стол. А рядом на
дереве осторожно повешено детское пальтишко - авось кому сгодится...
Захлопнул форточку и снова на службу, на Подушкинское шоссе, на террасу,
освещенную слабой лампочкой и серым, едва заметным рассветом. Снова к Игореше и
Ошеверову. Предстоит тяжелая работа. Надо заставить их по очереди взять ружье в руки.
Им предстоит стреляться, как не покажется это невероятным. И в наше время, когда
космические корабли бороздят черное пространство, когда ледоколы тоже что-то там
бороздят, когда с невероятным успехом идет оздоровление общества, - стреляются. Знаю
иркутскую историю, когда на кладбище стрелялись самые близкие друзья, знаком с тем,
что произошло в Днепропетровске, при мне случилось нечто похожее на Сахалине.
Господи! Да я сам стрелялся! Правда, давно это было, но вопросы на кону стояли самые
серьезные - честь! Достоинство! Никакие деньги не заставят вас стреляться, никакие
убытки и доходы, только честь и достоинство. И выясняется, что есть они у нас, есть! Они
искажены, изуродованы, как ноги японских красоток в деревянных колодках, как черепа
жрецов майя, как жертвы компрачикосов, выросшие в глиняных сосудах, - великие
вожди все пытались придать нашим чувствам и представлениям правильные геометрические
формы. И запихивали нас под обложки мыслителей, запеленывали в красные
знамена, заклеивали глаза газетными листами, намертво обвязывали головы
всевозможным идеологическим тряпьем, чтоб, не дай Бог, мысли наши не развились в
непредсказуемом направлении.
Но кое-что осталось.
И потом, знаете... у инвалидов родятся полноценные дети. Без ног мужик, без рук, от
головы осталось какое-то приспособление для кепки, а ребеночек - будь здоров. Авось и
нам повезет, авось и у нас родятся детишки без болезненного самолюбия, взращенного в
очередях, без чувства бесконечной вины и нечеловеческой благодарности за счастливое
детство.
А я действительно стрелялся и хорошо помню, как стрела, пущенная с
противоположной стороны оврага, вдребезги разбила мою мощную послевоенную
пуговицу, оставив синяк на груди. Так что чувства человека, который стоит на открытом
пространстве и видит, как в него целятся, мне знакомы.
И страх знаком.
И жажда увидеть страх в противнике, стоящем на той стороне оврага Ботанического
сада, в листве по колена, у осыпавшегося клена. И лук в руке, и секунданты в стороне, и
остро заточенный гвоздь, привинченный к концу стрелы. Когда гвоздь вошел в клен, мы
не смогли его вытащить, он и поныне в том стволе. Его уже не найти, потому что клен
стал неохватным... Но хранит где-то в своих глубинах память о той давней дуэли...
Итак, к концу ночной грозы, на рассвете, сыром и туманном, все замкнулось. Кузьма
Лаврентьевич, отделившись от столба террасы, взял в руки ружье, надломил его, долго
всматривался в механизм, потом вплыл в сени, а через некоторое время неслышно
появился и снова повесил ружье на гвоздь.
- Боек поправил, - пояснил Кузьма Лаврентьевич, теряя очертания. - Теперь все в
порядке.
Да, все замкнулось и состыковалось. Шихин оказался в Одинцове, на Подушкинском
шоссе, Ошеверов привез анонимку с Главпочтамта, Шаман вынюхал похищенный донос,
Кузьма Лаврентьевич проверил ружье...
Что еще?
Аристарху все известно, жаловаться некому.
- Электрички пошли, - заметил Шихин, прислушиваясь к далекому гулу. В то время
визг набирающих скорость вагонов еще тревожил его, а сейчас, в наши дни, Шихин уже
попросту не слышит их. И нет для Шихина в этом звуке ни значения, ни смысла, и душа
его не содрогается от волнения. Это плохо. Лихоносов как-то сказал Автору, что главное,
чего может добиться человек, к чему он должен стремиться, - это заставить содрогнуться
свою душу. Автор согласился с Виктором Ивановичем, хотя тот, возможно, уж и позабыл
о своих словах, сказанных как-то под хорошее настроение на острове Кипр поздним
вечером у освещенных витрин бара "Маленький Париж".
- Электрички пошли? В таком случае, нам пора, - сказал Игореша со всей
возможной невозмутимостью и поднялся из плетеного кресла, еще до войны купленного
старухами. Впрочем, нет, до войны эти старухи были молодыми смешливыми
женщинами, загорелыми, с короткими прическами. Они любили сидеть в этих креслах,
поджидая гостей из Москвы, и весело смеялись, не подозревая о тяжелых временах,
которые стояли уже у забора, просачивались в приоткрытую калитку. Так вот, поднялся
Игореша из плетеного кресла, одернул на себе белый пиджак, запачканный Шаманьими
лапами, и повернулся к Селене. - Нам пора, дорогая. Прошу извинить за доставленное
беспокойство, надеюсь, этого больше не повторится. Мне очень жаль, - произнес он
вычитанные в великосветском романе из импортной жизни слова. Они ему так нравились
своей неуязвимостью, что он не удержался и повторил: - Искренне сожалею.
- То есть как? - растерялся Ошеверов, обеспокоенно оглядываясь. Он все еще стоял
посредине террасы в трусах, косо повисших на ягодицах. Над резинкой нависал молодой и
сильный живот, покрытый светлыми волосенками. - Как это ты сожалеешь? Пришел,
нагадил и ушел? А по морде кого будем бить?
- Разве есть желающие? - спросил Игореша с нервной улыбкой.
- Для такого полезного дела всегда найдутся, - Ошеверов с трудом оторвал от пола
ступни, шагнул к Игореше и, не размахиваясь, влепил пощечину тяжелой, короткопалой,
перемазанной глиной ладонью. А когда Игореша полез в карман за платком, Ошеверов, не
найдя, чем заняться и как разрешить создавшуюся неловкость, влепил еще одну пощечину
с другой стороны.
- Ну, а теперь... - Игореша с трудом принял вертикальное положение, - теперь я
могу идти? Общество удовлетворено? Порок наказан? Инстинкты сыты?
- Мои? Нет! Мои только почувствовали вкус настоящей пищи! - заорал Ошеверов.
- Аппетит приходит во время еды? - усмехнулась Селена. - Ты бы лучше привел
себя в порядок... Тут дамы.
- Дамы? Не вижу. В упор не вижу.
- Такая мелочь не для всех существенна, - Игореша тщетно пытался соскрести с
себя пятна глины, оставленные не то Шаманом, не то Ошеверовым. - Он вообще может
без трусов показаться.
- Могу! Мне нечего скрывать. И есть чем гордиться. Верно, Селена.
- Заткнись, дурак!
- Не сердись, Селена, а то он подумает черт знает что. Смейся, Селена.
- Посмеемся как-нибудь в другой раз, - сказал Игореша. - Уверен, что будет
достаточно поводов. Не связанных с твоими трусами... Пока, ребята. До скорой встречи.
Не переживайте, у нас были разговоры посильнее нынешнего. И ничего, мы опять вместе.
Что делать, ребята, что делать... Ни у кого из нас нет друзей получше. Мы нужны друг
дружке. Да, сегодня виноват я, вот и Васька, - Игореша с трудом нашел в проеме двери
еле видный контур стукача, - который славится высокой нравственностью, подтвердил,
что этой ночью именно мне выпала роль подонка... Что ж, ему виднее... Когда соберемся в
следующий раз, эту роль, может быть, не менее успешно сыграет он сам. Из вас я не знаю
никого, кто бы с ней не справился. Творческих вам успехов, ребята, на этих или иных
подмостках. Пока.
Ошеверов, словно бы очнувшись от злого колдовства, с недоумением посмотрел на
мятый конверт с доносом, на свои перекошенные трусы черного сатина, на живот в чернокрасно-белых
кирпичных разводах, потом его взгляд сдвинулся в сторону, задержался на
Шамане, восторженно размахивающем роскошным своим хвостом. На перилах он увидел
Федуловых, ожидавших новых развлечений. Иван Адуев монументально возвышался на
диване и смотрел на него со всей доброжелательностью, на которую оказались способны
его мелковатые для обильного лица глаза. Марсела сидела рядом, закинув ногу на ногу, и
выглядела куда недоступнее, нежели это было на самом деле. Бледный от дурных
предчувствий Вовушка, похоже, метался - как ему быть, как жить дальше? Анфертьев
казался отрешенным, Света усталой, Шихин, запрокинул голову, прижался затылком к
бревнам. На губах его возникала и пропадала еле заметная улыбка - то ли светлеющее
небо и влажные деревья нравились ему, то ли увидел свисающие из космического
пространства линии судеб друзей, а может, несуразный вид Ошеверова смешил...
Автор тоже пребывал в растерянности. Он полагал, что достаточно разоблачить
доносчика, чтобы тот начал плакать и каяться, просить прощения, снисхождения,
приводить всякие доводы в свое оправдание... А тут выяс
...Закладка в соц.сетях
