Жанр: Детектив
Падай, ты убит
...днажды летним утром раздались два выстрела, мало что
осталось. Выстроены новые дома, архитектура которых ныне беспощадно осуждена
общественностью, проложена дорога, возведен не то дом отдыха, не то дом с еще более
важными целями, во всяком случае забор высок и добротен. Вывески на воротах нет, а по
номерам черных машин, которые приезжают из Москвы, Автор все установил, но, к
сожалению, поделиться своими знаниями не может, поскольку это отразится на
государственной безопасности. Да-да, ребята, не смейтесь, не улыбайтесь. И даже
соблазнительные юные мордашки, которые иногда мелькают за окнами длинных машин,
не должны нас сбивать с толку. Несмотря на то, что заведение очень серьезное и
предметом для шуток быть не может, в нем, как и везде, обитают живые люди, почти как
мы с вами.
Дубы, у которых стояли в предутреннем тумане Ююкин и Ошеверов, от бесконечных
траншей, вырытых прямо по их корням, засохли, но выглядят внушительно. Как знать, не
найдутся ли еще желающие стреляться, не найдутся ли люди, которым станет тесно на
одной земле! И дай Бог, чтобы кто-то выковырял свинцовые вкладыши из патронов. А
может быть, лучше, если кабаньи пули останутся в патронах? Все-таки в стране идет
мощная волна нравственного очищения... Не знаю, не знаю...
Игореша Ююкин вышел на пенсию. Полюбил кроссворды, решает их с
необыкновенной сноровкой, невольно даже напрашивается мысль, что всю жизнь он
занимался не тем, оттого и в нехорошие дела ударился. Временами дело доходит до
полной невероятности - он сам начинает составлять кроссворды и, порывшись неделювторую
во всевозможных справочниках, словарях и атласах, заполняет все клетки, переписывает
начисто и посылает в "Вечерку". Тут вы уже совсем можете не поверить -
несколько раз его кроссворды печатали и присылали по десятке. Сойдясь с другими, он
узнал, что в "Огоньке" за кроссворд платят сорок рублей, но пробиться туда почти
невозможно - штатные сотрудники перекрыли все подступы. Когда звонят
кроссвордисты и рассказывают о кознях коллег, о том, кто, как, какими запретными
путями проник на страницы того или иного издания, Игореша очень волнуется, иногда до
того распереживается, что заснуть не может, и надо же, именно в бессонные,
возбужденные ночи и удается ему создавать наиболее талантливые кроссворды с такими,
например, словами, как Доплер, цефеида, плюрализм и или даже Мандриковка. Вы чтонибудь
подобное слышали? Невероятно! Но не все, конечно, ценят - завистники! Алчные
пиявки, присосавшиеся к редакционному корыту! А сами ничего не могут, доходят то
того, что вписывают название кратера на Луне! Чушь! Конечно, это кратер Ломоносова!
Встретился Шихин однажды с Игорешей, в подземном переходе столкнулись, на площади
Пушкина. Поздоровались, руки пожали, очень мило побеседовали. Игореша тут же
заторопился рассказать о своих неудачах, об успехах Селены, очень заинтересовался, кто
ныне где, кем, с кем... А Шихин спешил, ему уже выписали пропуск в редакцию - он
написал потрясающий судебный очерк о том, как человека продержали в тюрьме под
следствием четыре года, обвиняя в хищении двадцати миллионов рублей, а потом
отпустили за отсутствием состава преступления, и этот человек, разбитый, уничтоженный,
безнадежно больной, хотел одного - восстановления доброго имени. А редакция трусила,
опасалась, ждала каких-то разрешений, Шихин настаивал... Ну и так далее - обычное
дело.
Селена, как и прежде, ходит в желтых бархатных штанах, может быть, даже в тех же
самых, в которых когда-то молодой приезжала к Шихину в гости. Она посвятила себя
оформлению витрин в овощных магазинах и гастрономах. Это дает ей возможность без
очереди, прямо из директорского подвала перехватить колбасы, иногда возвращается
домой с дареной капустой или свеклой. Кроме того, она подрядилась читать лекции -
резко осуждает американский империализм за несговорчивость в прекращении испытаний
атомного оружия, выступает против использования черных дыр в военных целях,
приветствует движение сторонников мира и неустанно призывает слушателей не жалеть
усилий для поддержания экологического баланса на планете.
Федулову повезло - десять лет работы на поприще канализационного устройства ему
зачли в подземный стаж, и пятидесяти лет он вышел на пенсию. Однако отдыхать не
собирается, много работает - срисовывает картины Шишкина, Васнецова, частенько
изображает "Незнакомку" Крамского, а уж когда вдохновение подопрет так, что спасу нет
- на "Трех богатырей" руку поднимает. И получается. А что? Вполне. Жена, не ожидая,
пока краска высохнет, несет федуловское творение на работу и вывешивает в курилке, в
противопожарном уголке, между мужским и женским туалетами. И скромненько так
прикрепляет бумажку с ценой. Когда десятку запросит, когда на четвертную замахнется,
однажды даже полсотни удалось отхватить - рама больно дорого обошлась. Ну что,
повисит, повисит картина неделю-вторую, глядишь: у кого-то душа и дрогнет, к
прекрасному потянется - на подарок ли подслеповатой бабушке, или еще кому. А
Федулова уж тут как тут, новую вывешивает, поскольку начальство запретило выставлять
сразу несколько картин - не базар, дескать, нечего торжище устраивать в храме науки.
Приходится в Измайловский парк ездить, но для Измайлова Федулов цветы рисует.
Обожает ландыши. Изображать их проще, и, опять же, берут ландыши охотнее, у многих с
ними воспоминания о молодости связаны. Старушки в основном берут, рано располневшие
женщины и, конечно, мужчины - для подарков старушкам и рано
располневшим женщинам. Дескать, помню, дескать, до сих пор душа трепещет. А
Федулову того и надо - руками машет, в возбуждение впадает, иногда даже стихи про
ландыши наизусть читает, а как-то магнитофон принес и запись крутанул - "Ландыши,
ландыши, первого мая привет..." Сам себя записал и перед публикой исполнил. Помогло.
Три произведения в тот день продал по пятнадцать рублей каждое. Он и рамки сам делает,
насобачился такие рамки сколачивать, что другие живописцы просят, деньги предлагают.
Поэтому последнее время Федулов на рамки переключился - выгоднее.
Зубы Федулов так и не вставил, даже наоборот, несколько штук потерял, поэтому
оставшиеся выглядят еще крупнее и даже с некоторым вызовом. К девушкам в
троллейбусах он больше не пристает, но провожает, провожает, шельмец, их глазами,
будто понять пытается - что ему нужно от этой незнакомой гражданки с загорелыми
коленками и открытой шеей? И выступы у нее опять же на груди, и какое-то значение
светится в глазах... Промучавшись минуту-вторую, Федулов отворачивается, так и не
поняв, что его растревожило, что разволновало.
А Федулова этому только рада. Жизнь ее стала спокойнее, она даже слегка пополнела
против прежнего, хотя в это и трудно поверить. Привычку оттягивать резинку трусов и
шаловливо постреливать ею позабыла, поскольку теперь попросту не может найти
резинку в складках, не может оттянуть и щелчка не получается. Если муж задерживается,
она знает, что не прилип он к проходящей мимо юбке, не устремился вслед за чьим-то
подолом, он сидит во дворе с доминошниками, и ей достаточно крикнуть погромче с
балкона, чтобы через минуту он был дома. Федулов знает, зачем его звали, он входит и, не
говоря ни слова, начинает выдавливать краску из тюбиков - на мольберте стоит полотно
с тщательно, по клеточкам, срисованными детьми, убегающими от грозы.
Посильный вклад в семейный достаток вносит и Федулова - случает собак и торгует
щенками. Помоталась она как-то по московским базарам, обществам, ханыгам и
раздобыла суку ньюфаундленда, ленивое, постоянно беременное существо, которое
занимает половину спальни. Наладилась Федулова где-то ее оплодотворять и торгует
детишками своей несравненной Жозефины. Щенок стоит, к примеру, двести рублей,
приносит Жозефина каждый раз не менее пяти - семи, так что свою ставку кандидата
наук Федулова удваивает. Это тем более существенно, что их институт по разработке
новых способов лужения собираются разогнать, поскольку лудить стало совершенно
нечего. А то ведь до чего дошли - разработали способ латания старых самоваров с
помощью лазера в условиях разреженного космического пространства. Выдающееся
достижение, ничего не скажешь, но институт все-таки распускают. Говорят, сначала в
порядке эксперимента, а если народное хозяйство выдержит этот удар, то и насовсем.
Вовушка преподает. Заделался доцентом, остепенился, перестал стесняться своей
внешности, что с ним частенько бывало раньше, особенно когда его обуревали срамные
желания, связанные с противоположным полом. С годами эти желания посещают его все
реже, и он смог заняться подготовкой специалистов-геодезистов. Правда, и поныне, и
поныне, ребята, когда студентки, моргая потрясающими своими ресницами и волнуясь
так, что вздымаются их нетронутые груди, спрашивают его о способах измерения длин и
углов в лунных условиях, в неверном свете красного смещения, Вовушка теряется и не
сразу, далеко не сразу, уясняет суть вопроса, подозревая в нем что-то интимное. Но в
конце концов берет себя в руки и в меру своих знаний старается исправно ответить. Сами
понимаете, удается ему это не всегда. А тут уж другая девушка спрашивает о перепаде
красных высот и тоже смотрит на Вовушку в упор, и тоже волнуется, волнение передается
ему... Тяжелая работа. Особенно для Вовушки, он так остро чувствует ушедшие годы.
Закончив дела в Пакистане, Вовушка частенько выезжает в Москву по разным
надобностям, связанным с освоением космического пространства и измерением глубин
черных дыр. Сотрудницы кафедры дружно и бесстыдно заказывают ему лифчики, трусики
и даже нечто более срамное, но Вовушка заказы выполняет, привозя ворохи столичного
добра, а если уж откровенно, он все закупает в Одинцове, где сидит у Шихина, пьет с ним
хортицкую самогонку, а по телефону дает советы институтам, ведомствам и
организациям. Сейчас он опять находится в стадии затяжной борьбы с ректором института,
и, судя но прошлым его схваткам, можно предположить, что дни ректора сочтены.
О ком еще сказать, кто представляет для нас интерес? Костя Монастырский? Он
открыл еще один закон, тоже очень важный. Все с ним соглашаются, восхищенно цокают
языками, но не более. Говорят, вы правы, но что делать, что делать... И разводят
беспомощно руками. Даже академик Благодеев восхитился проницательностью
Монастырского, но стать соавтором решительно отказался, хотя раньше за ним такой
самоотверженности не замечалось. А дело в том, что, соединив в математическом
уравнении человеческий фактор, характер красного смещения и глубину черной дыры, в
которой все мы неожиданно оказались, Монастырский в итоге получил время, которое
приводило в ужас как сторонников перестройки, так и ее противников. Монастырское
время не укладывалось ни в это столетие, ни в следующее. В этом просматривалась
идеологическая дерзость и даже политический вызов. На Монастырского смотрели с
преклонением и жалостью, провожая до двери, прощались навсегда, но, как ни странно,
Костя никуда не девался, и это озадачивало, приводило в растерянность, заставляло
поверить в перемены, поскольку до сих пор люди подобного ума обязательно куда-то
девались. Многие видели в этом странном обстоятельстве коварство высших сил и не
торопились ни радоваться, ни огорчаться долгожительству Монастырского.
Иван Адуев ныне на пенсии - ему зачли годы, когда он плавал на стальном корабле,
на чем-то летал, каждодневно совершая вынужденные посадки и всплытия в суровых
северных условиях. Зачли ему и те годы, когда он пил вино в Грузии, ловил рыбу на
Украине, плескался среди теплых скал Коктебеля и балдел под пальмами в Гагре...
Отношения с Михаилом Васильевичем Ломоносовым у него остаются натянутыми,
возле Горного института Адуев не появляется, а если судьба все-таки забрасывает его
туда, на Постамент он старается не смотреть, что-то несуразно-ревнивое ворочается в его
груди, а если взглянет неосторожно, долго переживает, ночь проходит без сна. Стоя на
балконе, он курит, и космическое пространство волнует Ивана, в расположении звезд он
ищет объяснение собственных промахов, а на рассвете, обессилев вконец от душевных
терзаний, падает в кровать и спит до полудня.
Последнее время в его жизни наметились надежды, вызванные оздоровлением
общественной жизни - в городе освободились три постамента, и Адуев твердо
рассчитывает на один из них. А скоро, по слухам, освободится место и в
Днепродзержинске, соседнем городе. Там постамент стоит в начале широкого проспекта,
перед ним простирается площадь, рядом новый автовокзал - даже приезжие могут полюбоваться
памятником и возложить к адуевскому подножию свежие цветы. Сейчас Адуев
озабочен тем, чтобы связать свою судьбу с этим городом и получить право занять
постамент. Он ездит туда на базар, общается с народом, в школы заходит, рассказывает
пионерам свою биографию и везде старается что-нибудь написать в книгах почетных
посетителей, в книгах жалоб, на заборах - дескать, рад за вас и так далее. И, кажется,
добился своего, в городе он стал довольно известной личностью, при его появлении
публика оживляется, прохожие задают Адуеву вопросы, охотно смеются, хотя он и не
старается смешить.
Может быть, под влиянием Михаила Васильевича увлекся Адуев разными мыслями и
на тысяче страниц описал свою борьбу за справедливость, плавание в морях, летание над
заснеженными просторами. Вспомнил он и встречи с представительницами прекрасного
пола, воспев запах девичьих подмышек, потрясший его в молодые годы. Да, было, было,
когда он, взбудораженный этим сумасшедшим, дурманящим запахом, яко зубр, бизон,
кентавр, бросился, и проник, и углубился, и насытился... Повергшие его в неистовство
подмышки теперь принадлежат пожилой вахтерше строительного управления и уже
никого не будоражат, это ее слабое место, она стремится жить так, чтобы никто даже не
догадался, что у нее есть подмышки.
Ивана Борисовича Адуева сейчас часто можно встретить с толстой папкой, в которой
собраны его воспоминания, он предлагает познакомиться с ними всем желающим, а если
на улице достаточно тепло, нет ветра и дождя, то он и сам может прочитать вам на ходу
пятьдесят - семьдесят страниц. И на торжествах, где соберется больше двух человек,
Адуев с достоинством развязывает тесемки, раскрывает папку и, вынув наугад страниц
эдак с полсотни, начинает читать вслух, снова волнуясь и переживая опасные моменты
своей жизни.
Если откровенно, то он, конечно, не прочь бы напечатать свои воспоминания
отдельной книгой с толстой обложкой, и чтобы на ней крупными золотыми буквами было
написано "Иван Адуев. Взлетная полоса моей жизни". Но никто не берет на себя труд
прочитать тысячу страниц, и Адуев последние годы часто жалуется на пренебрежение к
героической памяти предков. Недавно пронесся слух, что ему удалось прихватить в лифте
универмага какого-то начальника, проникшего в подвальное помещение за покупками.
Более того, Адуев прямо в лифте прочел ему несколько сот страниц, и начальник,
растерянный и сбитый с толку от того, что разоблачен его тайный путь проникновения в
злачные подвалы, одобрительно кивнул. Этого оказалось достаточно. Адуев воспрял
духом и засел за второй том.
Это печально, но Марселе, дочери его, судьба досталась не самая лучшая. Она
развелась со вторым мужем; как и первый, он оказался недостойным. Если один был
слишком покорен, то другой матерился и явно пренебрегал ее мнением о различных
сторонах жизни. Она получила высшее образование и теперь занимается
распространением передового опыта в строительстве. И еще, простите, крепко пьет.
Вернее, пила до принятия Указа. С людьми почти не общается, разве что на работе, но
служебным обязанностям. Едва в дверь раздастся звонок, Марсела уходит в другую
комнату и хмуро пережидает, пока гость уберется восвояси.
Ошеверов умер.
Да, эта грустная весть подтвердилась. Друзья восприняли его уход с болью и даже
досадой - дескать, что же ты натворил, охламон несчастный, на кого же ты нас всех
оставил, как же мы теперь без тебя... Попав в больницу по какому-то пустячному поводу
- не то сердце, не то почки, Ошеверов оттуда уже не вышел. Заспанная, зацелованная и
захватанная медсестра всадила в нежно-розовую ошеверовскую ягодицу грязную иглу.
Началось заражение...
И умер Илья Юрьевич Ошеверов, умер.
Автор повторяет эти слова, убеждая себя в том, что это действительно так, не веря,
надеясь на что-то невероятное, невозможное, несбыточное. Человек отчаянный, наивный,
далеко не во всем придерживавшийся действующего законодательства, умер он как раз в
тот самый день, когда жена его Зина с помощью десятка солдат под командованием
кривоногого майора тащила по тесным лестничным переходам блочной пятиэтажки
диван, надеясь, видимо, еще порезвиться на нем с Ошеверовым, вносила шкаф, мечтая
разложить на его полках штаны Ошеверова, пиджаки, необъятные трусики черного
сатина, которые она экономии ради шила-кроила собственноручно, холодильник, чтобы
остудить для Ошеверова бутылочку, чтобы мог он вечером с устатку, после
многокилометрового пробега по нашим дорогам, опрокинуть рюмку-вторую, положить на
ее плечи пылающие свои тяжелые ладони, посмотреть ей в глаза пьяно и шало...
Не будет.
Да и холодильник из-за многочисленных перевозок стал гудеть, подтекать, дверь
закрывается наискосок, внутрь проникает теплый воздух, и все внутри покрывается
мохнатыми наслоениями инея... Теперь, похоже, холодильник обосновался в квартирке
надолго. Если не пропишет Зина сюда тощеватого рыжего хахаля, с которым Автор
однажды встретил ее в весьма двусмысленное время, если не пропишет она его в надежде
скрасить жизнь и если не применит к нему те же меры воздействия, которые применяла к
бедному Ошеверову.
Да, чуть не забыл - Васька-стукач. Вот о нем сказать совершенно нечего. Пропал.
Исчез, и все тут. Ни у кого никаких сведений о нем нет. Однажды приехал к Автору,
поставил в угол свой чемодан и вышел покурить. И до сих пор. Через год-полтора Автор
решился заглянуть в чемодан. В нем оказался алюминиевый баллон, в которых обычно
хранят ядовитые удобрения. Но когда он отвинтил крышку, выяснилось, что баллон пуст,
а из него прет запахом самогонки. Кроме того, в чемодане лежали книга Габриэля Гарсия
Маркеса со штампом козельской библиотеки, кроличья шапка с проплешинами и,
простите, несвежие подштанники, другими словами - кальсоны. Когда Автор собрался
все это выбросить, кроме, разумеется, Маркеса, из невидимой щели выпала пачка
пересохших презервативов. Видно, не один год таскал их с собой хозяин чемодана, все
надеясь, что пригодятся, что подвернется счастливый случай, состоится прекрасное
приключение. Не состоялось.
Каждому здравомыслящему человеку ясно, что вот так просто Васька-стукач пропасть
не может. Скорее всего, выполняет важное задание, может быть, даже опасное для жизни.
И если мы с вами живы до сих пор, цело наше государство и растет его авторитет на
международной арене, то не его ли заслугами, не его ли усилиями и жертвами...
Женщина с козами. Их больше нет. Ни женщины, ни коз. Последний раз Шихин видел
ее, когда бродил по Одинцову в поисках Шамана. У женщины было то же напряженное
лицо, словно она все никак не могла что-то вспомнить. Шихина узнала, кивнула, но при
этом выражение ее лица нисколько не изменилось. Сейчас на том месте, где была
землянка, проходит широкая бетонированная дорога. Ведет она к многоэтажному
госпиталю, в котором залечивают раны доблестные воины из ограниченного контингента,
оказывавшие бескорыстную интернациональную помощь нашему южному соседу Афганистану.
Вот и все, что запомнилось. А как знать, что мы запомним из сегодняшнего дня, из
сегодняшней нашей жизни...
Встретив как-то Шихина, я попытался напомнить ему тот невероятный наплыв гостей,
выстрелы в дубовой роще, все, что, казалось, было незабываемым...
- Неужели стрелялись? - удивился Шихин.
- Ну как же... Игореша Ююкин и Ошеверов. На рассвете, помнишь? Туман стоял,
светало, Шаман носился но мокрой траве, длинными такими тягучими прыжками...
- А! - заулыбался Шихин. - Вспомнил! Так бы и сказал - Шаман в тумане. А как
он взлетал над травой, помнишь? Он парил, потом медленно опускался. Ему это страшно
нравилось. Да-да, - Шихин замолчал, уставившись неподвижным взглядом в тот год, в то
утро. - Трава высокая, выше колен, и вдруг в неожиданном месте взлетает огненный Шаман,
хвост колесом, лает с какой-то истеричной радостью, и это... Парит, - протянул
Шихин, блаженно улыбаясь.
- А помнишь, как выстрелил Игореша? В том старом ружье что-то неладно было с
курком, и едва он повернулся в сторону Ошеверова, грянул выстрел, помнишь? А
Ошеверов навзничь! Ужас!
- Надо же, - без интереса откликнулся Шихин.
Как выяснилось, Шихин почти не помнил той давней дуэли, а то, что помнил, не
имело никакого отношения к главному. А впрочем, как знать, что в то утро было главным
- воронье над мусорными ящиками, парение Шамана в тумане, перепуганные электрички
или выстрелы из старого ружья. Действительно, так ли уж важно - ухлопает ли
Ошеверов разоблаченного Ююкина, или тот пристрелит его, избавив от тяжких мучений в
автодорожной больнице после укола зараженной иглой... С Шихиным вообще невозможно
было говорить о жизни, он помнил совсем не то, о чем спрашивал собеседник, не тех
людей, не те подробности, да и самого себя, похоже, он помнил совсем не таким, каким
его запомнили друзья.
Вот только с Вовушкой у него получался разговор, находились общие подробности
ушедшей жизни.
- Помнишь, Митька, как я приехал к тебе зимней ночью? На частнике добрался из
Внукова, десятку отдал охламону ненасытному, и он меня привез к самой калитке,
помнишь? А потом оказалось, что это не твоя калитка, не Подушкинское шоссе, не
Одинцово! А тут метель, снегопад, огни погашены, собаки воют...
- А как же! - подхватывает Шихин. - Ветер в ветвях свистит, а у нас тепло, в
кухне абажур висит, окно светится, мы чай пьем, друзей вспоминаем. А тут, Валя, вот
глупа баба-то, прости меня, Господи! Говорит... Дескать, собака воет, надо бы в дом
пустить, а то замерзнет ненароком. А я ей отвечаю... Это, говорю, не собака бездомная
подыхает, это Вовушка приехал. А впустить его надо, тут ты нрава. Выхожу на террасу,
включаю свет...
- Вот! - каждый раз на этом месте Вовушка не выдерживает и прерывает Шихина
радостным криком. - Вот! Как только лампочка вспыхнула, все, решил я, значит, еще
поживу немного, значит, это не последний мой час... А тут из сеней Шаман выскакивает,
каким-то клубком на меня несется, я рук поднять не успел, у меня в руках сумки с
лифчиками, с трусами всякими, а он уж мне морду лижет...
- Что лижет? - уточняет Шихин.
- Морду! - отвечает Вовушка. - А язык у него теплый, шершавый, сам стонет от
восторга, повизгивает, хвостом снег разметает - так ему бедному было приятно меня
увидеть, - добавляет Вовушка с некоторой горделивостью. - Но до сих пор совесть
меня мучает - я ведь небритый был, он мог о мои щеки язык себе ободрать, мог плохо
обо мне подумать...
- Пропал Шаман... Я тут встречаю иногда одного типа... Подозреваю, что шапка на
нем как раз из Шамана... Подхожу, спрашиваю - где шапку взял? Купил, говорит. Шапку
купил или мех? Мех, отвечает. Четвертную отдал. Мех хороший, красивый, правда,
выделка неважная, но что делать, шапка-то нужна. У кого купил? - спрашиваю. - А
черт его знает! - это он мне отвечает. - Подходит какой-то хмырь болотный,
спрашивает, нужна шапка? Говорю - нужна, и взял. Он был пьяный, я тоже навеселе.
Трезвый не взял бы, выделка плохая, ломкая шкура получилась, но баба взялась и за
выходной шапку сварганила. Ничего шапка? - это он у меня спрашивает. - Ничего, -
говорю.
Напомнила судьба Шихину и о прежней его жизни. Как-то приснилась Игонина -
молодая, шалая, она смотрела на Шихина с радостной встревоженностью, будто между
ними существовал сговор и пришло время исполнить задуманное. "Не дрейфь, Митяй", -
прошептала она из молодости, так искренне прошептала, что Шихин проснулся с
колотящимся сердцем и долго лежал без сна, потрясенный, только сейчас поняв то, что
происходило тогда, двадцать лет назад, только сейчас поняв, что произошло с ним за это
время.
- Падай, Митяй, - пробормотал он, сдерживаясь, чтобы не расплакаться. - Падай.
Ты убит, Митяй.
А на Курском вокзале он чуть было не столкнулся с Прутайсовым. Диктор несколько
раз гнусаво объявил в динамики: "Гражданин Прутайсов, прибывший из Днепропетровска!
Вас ждут в зале справок". Жив, значит, кивнул про себя Шихин и направился в зал
справок. Но Прутайсова он там не дождался. То ли не расслышал бывший редактор
"Флагодержца" свою фамилию, то ли счел за лучшее скрыться, скорее всего второе - за
спинами, за спинами, ссутулясь, надвинув кепку на глаза, в метро, в подземные
бесконечные московские норы и... Ищи-свищи хитроумного Прутайсова!
И Тхорик. Расписываясь однажды в бухгалтерии какой-то редакции за гонорар,
Шихин вдруг увидел, что в списке перед ним вписана фамилия Тхорика. Выходит, он
только что, несколько минут назад держал в своих маленьких красных лапках эту самую
ведомость. И Шихин улыбнулся с некоторым удовольствием - сумма, полученная
Тхориком, была все-таки меньше той, которую получил он.
От автора
Что-то с нами происходит, что-то все время с нами происходит, и часто уходят годы и
годы, прежде чем начинаем понимать суть, хотя вначале все казалось простым и ясным.
Истинный смысл происходящего скрывается от нас, и мы, так самозабвенно судящие и
рядящие, вдруг обнаруживаем, что слово, поступок, человек обладали совсем другим
значением, нежели то, которым наделили их когда-то...
Кто мог подумать, что анонимка, подметное письмо, о котором Дмитрий Алексеевич
Шихин забыл начисто и, казалось, навсегда, снова вынырнет, словно подводная мина, оторвавшаяся
от якоря и всплывшая на безмятежную, солнечную поверхность, грозя
взорваться каждую секунду от самого нежного прикосновения...
Да и расставание с человеком оказывается как бы неокончательным, условным, пока
не сказаны оп
...Закладка в соц.сетях
