Жанр: Детектив
Падай, ты убит
...сь необыкновенное спокойствие, словно он наконец все понял, во всем
удостоверился и не осталось у него уже вопросов на этом свете. Шихин упал перед ним на
колени, принялся осматривать, ощупывать, Федулова попыталась даже оттянуть резинку
трусов - не вошла ли картечина ниже пояса?
Посмотрев вслед умчавшимся к Ошеверову друзьям, Игореша повернулся лицом к
дубу, обхватил руками ствол и медленно сполз на траву.
А Ошеверов тем временем вздохнул и слабым прерывающимся голосом проговорил:
- Ну, это... Хватит...
- Что, хватит?! - закричала на весь лес Федулова, но тут же закрыла рот ладошкой.
И спросила уже тише: - Что, хватит, Илюша?
- Хватит меня щупать... Что я вам, Селена, что ли? Щекотно... Несите ружье! -
произнес он внятно и твердо.
- Жив?! - воскликнул Шихин.
- А ты думал, конец, да? - спросил Ошеверов будничным голосом. - Нет, еще не
конец.
- Чего ж ты упал?!
- Для Игореши гастроль даю. Он, похоже, еще не видел, как падают убитые им люди.
Пусть посмотрит. Авось приснится ему когда-нибудь это утро.
Шлепая высокими сапогами, Федулов мотнулся к лежащему Игореше, поднял ружье и
понесся назад, рассекая коленками траву. В промокших розовых рейтузах вид у Федулова
сделался совершенно неприличным.
- Идите, поднимайте его, - с царственным жестом велел Ошеверов. - Настала моя
очередь. Я жизнью рисковал и заслужил право на выстрел.
Услышав голос Ошеверова, самый громкий и уверенный, Игореша поднялся на
четвереньки, перебирая руками вдоль ствола, распрямился. В светлом костюме, несколько
поблекшем от событий этой ночи, Игореша хорошо выделялся на фоне темного дуба.
- Отойдите! - властно приказал Ошеверов. - А то как бы чего не вышло... -
Надломив ружье, он зарядил его. Уперевшись спиной в ствол, прижав приклад к плечу,
Ошеверов принялся нащупывать стволом фигурку Игореши. Но, уже прицелившись,
вдруг опустил ружье.
- Может, заявление сделаешь? Кому Селену завещаешь? А то ведь к любому пойдет,
а?
Игореша прислонился спиной к дубу, откинул голову и закрыл глаза. Руки его висели,
но он, зная, что лучше бы прикрыть грудь, был просто не в силах поднять их. Ухватившись
пальцами за складки коры, Ююкин, кажется, хотел одного - удержаться, не упасть.
Лицо его было мокрым не то от росы, не то он слез. Костюм его потерял всякую форму,
выглядел пятнистым и сейчас мало чем отличался от маскировочного комбинезона.
Друзья стояли поодаль в скорбном молчании, может быть, только сейчас начиная
понимать бессмысленность происходящего.
Последним замечанием Автор не столько смягчает вину Игорешиных друзей, сколько
пытается снять с себя будущие обвинения - они могут остановить рукопись. Упрекать
Автора можете в чем угодно, он привык, даже не всегда это замечает, а вот рукопись не
трожьте, она не виновата, пусть идет своим путем.
Выстрел Ошеверова прозвучал куда громче первого. Может быть, порох в патроне
сохранился лучше или ружье обретало боевую форму, но, как бы там ни было, снова с
хриплой руганью взлетели вороны над одинцовскими мусорными ящиками, взвизгнув, не
успев захлопнуть двери, унеслась, покидая опасное место, электричка, залаяли беспородные
одинцовские псы, взвыли любвеобильные предрассветные коты на крышах сараев, и,
набирая скорость, понесся на звук выстрела милицейский газик.
Игореша вздрогнул, медленно присел на корточки и замер. Прижавшись лицом к дубу,
он беззвучно плакал, и слезы, стекая с немолодых уже щек, покрытых ночной щетиной,
капали на дубовую складчатую кору и впитывались в нее навсегда.
- Падай, Игореша, - пробормотал Митька вслух. - Падай... Ты убит. Тебя больше
нет.
И тут все увидели, как от калитки дома, обгоняя робкую, растекающуюся в тумане
тень Кузьмы Лаврентьевича, бежит Селена в своих роскошных, как знамя, бархатных
желтых штанах, отяжелевших от влажной травы. Растолкав всех, она опустилась перед
Игорешей на колени, взяла его бесчувственное лицо в красивые свои ладони и принялась
целовать те самые щеки, которые, как уже говорилось, покрылись за ночь седой
клочковатой щетиной.
- Жив, жив... - повторяла она, совершенно счастливая.
- Надо же, - озадаченно проговорил подошедший Ошеверов. Из граненого ствола
оружия в его руках все еще струился дымок справедливости и правосудия. -
Оказывается, даже Игорешу может полюбить вполне порядочный человек. О чем это
говорит, Митька... Мы любим потому, что сами хотим любить, а уж вовсе не потому, что
кто-то этого достоин... Волоки его, Селена, домой, отпаивай теплым молоком, давай
читать произведения высоконравственные и нравоучительные. Пушкина пусть читает в
постели, Лермонтова - те ребята знали толк в подобных мероприятиях. Ты уж не имей на
меня зуб за обидные слова, иначе я никак не мог его расшевелить. Своего достоинства у
него нет, хоть нашел в себе силы за твое вступиться. На это его хватило... Ненадолго,
правда.
- Как ты смеешь... - слабым шепотом возмутился Игореша. - Как ты можешь так
говорить...
- А с тобой теперь все можно. Ты вне закона. Ты и не человек вовсе. Так, некое
существо без цвета, запаха и вкуса. И даже без пола, как я подозреваю. Живи. Дыши.
Потребляй пищу. Испражняйся. Но к людям соваться не следует. - Ошеверов стоял,
оперевшись на длинное ружье и отрешенно глядя на розовеющий восход. Лицо его было
одухотворенно и прекрасно. Что-то открылось Ошеверову, в чем-то он убедился, чего-то
даже устыдился в себе. Все невольно залюбовались им, не замечая ни выпирающего
живота с красно-черно-белыми разводами, ни ренуаровской спины, украшенной мокрой
листвой, ни ослабшей резинки трусов. - Ничего, Игореша, - милостиво сказал
Ошеверов. - Ты вел себя не самым худшим образом. Ты еще воспрянешь, еще
поработаешь во имя безопасности нашего государства. Только прошу - не суйся к
людям. А то ведь я могу и не промахнуться. - И, круто повернувшись, так решительно
направился к дому, что все услышали хруст сочных стеблей под зелеными от травы
ошеверовскими ступнями.
Ну вот, расправились совместными усилиями с ненавистным Игорешей, как хотели с
ним поступили, разве что не расстреляли. И ладно. Пусть живет. Было время -
расстреливали направо и налево, до сих пор оцепенение в глазах у многомиллионного
народа. Умных, дерзких, отчаянных ставили к стенке, а с кем остались? Стадо. Нет, пусть
уж Игореша живет, глядишь, плодиться начнет, ребеночка родит, пусть.
Сейчас о другом.
Автор удивится, если никого не озадачит поведение Шихина. Учитывая наше
неплохое в общем-то отношение к нему... Не мог он допустить, чтобы друзья стрелялись
под его окнами... Не для Шихина это, не для его характера. А если допустил, то мы вправе
спросить себя - да тот ли это человек, за которого столь долго его принимали? Своим
невмешательством он по безнравственности почти сравнялся с Игорешей, вам не кажется?
Ведь Шихин вполне положительный герой - мы ему сочувствуем, он высказывает наши
заветные мысли, с ним происходят события, которые произошли с нами. А
положительный герой должен совершать поступки красивые, возвышенные,
самоотверженные. Тогда мы его полюбим, слезы оботрем, слюни смахнем, бабу ему
найдем здоровую да кудрявую...
А он вишь как повел себя... Стреляйтесь, дескать, хоть все друг друга перестреляйте...
Нехорошо. И это обстоятельство не могло остаться незамеченным, не дураки собрались,
гости понимали куда больше, нежели говорили. Как и все мы, в общем-то.
Так вот - Селена заметила, что Шихин вел себя странно. Какое-то жестокое
безразличие промелькнуло в его поведении. Что бы ни натворил Игореша, не должен был
Шихин поставить его под пули, помня только один день, проведенный с Селеной на
пустынном острове жарким весенним днем, когда они обгорели до красноты, до озноба, а
потом возвращались по ночной реке, по ночному городу, по поблескивающей чешуйчатой
мостовой...
И - стреляться из-за такого пустяка, как донос...
Нет, ребята, что-то здесь не так. Можно было, конечно, после красного грузинского
вина пойти и не на такую глупость, но чтобы стреляться... Или Шихин не тот, за кого себя
выдает, или с нашими духовными ценностями случилось непредсказуемое красное
смещение и оказались мы с вами в опасной области спектра.
Хотя... Ведь стреляются. Бросаются вниз головой с крыши дома. С балкона. Из окна
выпрыгивают. Бензином себя обливают и поджигают. И это случается не в загадочной
Индии, а в наших тесных дворах, на красных коврах наших родных начальников, на
наших площадях, украшенных самыми справедливыми лозунгами в мире...
Как бы там ни было, Селена усомнилась в Шихине. И это оказалось куда страшней,
куда печальней и безысходней, нежели два трупа в сырой траве ранним утром и черное
воронье в розовых лучах восходящегосолнца. Так вот, когда все дружными усилиями
волокли Игорешу во двор и усаживали на крыльцо, Селена сняла очки, протерла их
подвернувшимся полотенцем, надела и ясным взглядом посмотрела на Шихина.
- А знаешь, Митя, от тебя я этого не ожидала. Допускаю, конечно, что и мы вели
себя не лучшим образом, но ты...
- Чего ты от меня не ожидала, Селена? - спросил Шихин, тоже посмотрев на нее
ясным утренним взглядом.
- Никогда не думала, что ты позволишь состояться этой дурацкой пальбе. Поставить
друзей под пули... Пусть не самых лучших, пусть бывших... Для этого, согласись, тоже
нужно быть немного подпорченным.
- О каких друзьях ты говоришь, Селена?
- Митя, я говорю об Игореше и Ошеверове.
- Я их не ставил под пули.
- Сами стали, да, Митя? - усмехнулась Селена, и очки ее опасно сверкнули
красноватыми бликами восходящего солнца.
- Они не стояли под пулями.
- Не понял, - Ошеверов подошел ближе, почти уперевшись голым животом в
Селену.
- Я сказал, - Шихин вздохнул, показывая, как нелегко ему повторять столь простые
вещи, - я сказал, что ни ты, ни Игореша под нулями не стояли. Ты, Илья, проявил
настоящее мужество, ты показал, как важны для тебя нравственность, провозглашенная
нашим обществом...
- Короче! - оборвал его Ошеверов.
- Ты доказал, что, как и прежде, живота своего не пожалеешь ради торжества
справедливости. И мое восхищение тобой, как никогда, велико. Игореша тоже кое-что
доказал...
- Что же доказал Игореша? - слабым голосом спросил Ююкин, все еще лежа у
крыльца, прислонившись спиной к собачьей будке.
- Он показал готовность кровью искупить...
- Хватит, - Игореша махнул рукой и отвернулся.
- Да, а почему ты сказал, что мы не стояли под пулями? - требовательно спросил
Ошеверов.
- Потому что не было пуль. Я еще вечером выковырял их из патронов. На всякий
случай. Сюда как-то лось забрел, вдруг еще забредет... А вечером косуля приходила к
колодцу напиться... Слабонервный гость возьмет и бабахнет с перепугу. От вас ведь чего
угодно можно ожидать... Ошеверову я не стал мешать, полагая, что сама видимость
стрельбы может оздоровить нравы. Потешились, и ладно. Так что для меня, Селена, это
еще одна причина, по которой один советский человек может убить другого советского
человека. Оказывается, не только по пьянке они могут ухлопать друг друга, что-то в нас
осталось от прежних презренных времен, не все выжженно.
- Выходит, Игореша уделался от холостого выстрела? - захохотал на все Одинцово
Ошеверов. - Это прекрасно!
- Что же тебя так обрадовало? - спросил Игореша.
- Будь патроны боевые, ты мог бы считать себя чистым. А поскольку они были
холостыми и ты наделал в штаны от одного только звука выстрела... Ну, расскажу,
расскажу я своим ребятам! Они по всей стране разнесут эту весть. Над тобой, Игореша,
все пятнадцать союзных республик смеяться будут. Ты станешь анекдотом. Однажды тебе
же расскажут, и ты, Игореша, будешь переспрашивать, хохотать и вытирать слезы
платочком. У этой истории к тому времени появится уйма новых подробностей, весь
советский народ примет участие в ее создании, и каждый обогатит этот анекдот своими
бедами, у каждого найдется, что добавить к сказке о разоблаченном и до смерти
перепуганном стукаче. Поначалу ты можешь и не узнать себя, но потом сообразишь -
про тебя народ байки слагает, над тобой смеется и тебя ненавидит. А ведь повернись
колесо истории чуть быстрее, медленнее, чуть в другую сторону, и таких, как ты, на
столбах будут вешать. И эта вероятность еще не исчезла. Если при мне соберутся люди,
чтобы вздернуть тебя...
- Не вступишься? - спросила Селена.
- Зачем мешать людям заниматься полезной работой? Им и так всю жизнь мешали,
не позволяли делать ничего разумного, доброго, вечного. Пусть хоть Ююкина повесят,
история им будет благодарна.
Оставив Игорешу, Ошеверов поднялся на террасу и остановился, залитый лучами
утреннего солнца. Он стоял, все еще перемазанный глиной, и знал, знал, негодник, что
самим своим видом оскорбляет Игорешины чувства. Когда на его большое нежное тело, в
то самое место, где спина неуловимо переходит в ягодицу, сел комарик, Ошеверов, не
раздумывая, с силой хлопнул по нему, и на теле тут же отпечаталась короткопалая ладонь.
Он прошелся по террасе, оставляя мокрые следы, постоял на крыльце, возвышаясь над
лежащим у собачьей будки Игорешей. И вдруг увидел, что тот плачет. Да, из-под
прикрытых век выкатывались и стекали по щекам прерывистые струйки Игорешиных
слез. Склонившись, Селена душистым платочком вытерла ему лицо. По запаху поняв, что
это именно она жалеет его, Игореша, вытянув губы, поцеловал руку жены.
Ошеверов ошарашенно посмотрел на Шихина, оглянулся на усталых после бессонной
ночи друзей, только сейчас осознав Игорешино потрясение, когда после неосторожного
выстрела тот увидел рухнувшего в высокую траву противника. И потом, когда он стоял,
прижавшись спиной к ребристому стволу дуба, и знал, что там, в тумане на него
наводится ружье, и ни единого листочка не стоит между срезом ствола и им, Игорешей,
ничто не помешает пуле преодолеть это небольшое расстояние. А друзья, с которыми он
так искренне говорил о разных душевных привязанностях, стояли в сторонке и молча
наблюдали его смерть. О, сколько хотелось ему сделать в эти последние секунды жизни,
сколько намерений он вспомнил, сколько желаний, казалось бы, таких простых и
доступных, вдруг отшатнулись в космическое пространство. Даже на то чтобы упасть на
колени и просить прощения, не было времени, потому что выстрел, кажется, прогремел, и
только звук еще не докатился до Игореши, но пуля уже летит, она уже на полпути,
громадная, уродливая, самодельная, угластый обрубок свинца, способный свалить кабана,
медведя, лося... О, как легко он сомнет и превратит в кровавое месиво слабую грудную
клетку, и разорванное сердце будет набито крошкой из его собственных костей. Все
мысли Игореши остановились в оцепенении, в холодящем ожидании выстрела. И выстрел
грохнул. А может быть, лист упал, ветка хрустнула под восторженной Шаманьей лапой, а
может, это был удар собственного сердца. Время шло так медленно, что каждого содрогания
сердца приходилось ждать мучительно долго, в тягостном утомлении, в
неуверенности, что он, Игореша, проживет еще секунду, еще одну длинную, как жизнь,
секунду. А когда выстрел все-таки грянул, Игореша какое-то время не мог понять - убит
ли он, жив ли, бьется ли его сердце или это уже старое разлагающееся мясо...
Игореша плакал, вдыхая знакомый запах платочка, хватал губами руку Селены, чтобы
еще раз убедиться, что поднимается солнце и красноватые проблески над головой не
кровавые предсмертные видения, а радостные шихинские белки, летающие между
орешником и рябиной. А судорожные удары, от которых содрогалась под ним земля, это
не удары сердца, это в квартале от дома вколачивали двадцатиметровые железобетонные
сваи, чтобы построить большой дом, населить его тысячами людей и осчастливить их
близким лесом.
Да, уже начиналось наступление на старое Одинцово, то самое наступление, которое в
наши дни увенчалось полной и окончательной победой. Постепенно к Игореше вернулись
силы, он приподнялся, сел на нижнюю ступеньку крыльца и смотрел, смотрел в сад, не
понимая в полной мере, что с ним случилось этой ночью и почему он, в своем светлом
перемазанном костюме, с мокрым лицом, сидит один...
Неужели рассвет так растрогал его?
Неужели он, в его-то годы, может умилиться белками, рыжим псом, красными
брызгами солнца сквозь свежую после ночной грозы листву?
Гроза? Разве была гроза?
Да и была ли эта ночь?
Знаете, ребята, что произошло? Природа-мать взяла на себя заботу об Игорешином
душевном здоровье и начисто лишила его воспоминаний об этой ночи. Будто и не было ее
никогда.
А мы, можем ли мы поручиться, что она была, эта ночь? Что были сад и гроза,
туманный рассвет и что ошалевшие от ужаса электрички шарахались от Одинцова во все
стороны забыв о графиках, расписаниях и предписаниях?
Не знаю, не знаю...
Если спросить у Автора, он не сможет ответить. Все уносится куда-то, все теряет свой
смысл и исчезает в черных дырах пространства.
Впрочем, рано расслабляться, рано впадать в прощальную грусть. Соберемся с духом
и закончим это повествование с должной твердостью и уверенностью в себе.
Утром дом быстро опустел.
Пить было нечего, есть тоже. И потом, после перенесенных волнений все казалось
мелким и пустым. Гости потеряли интерес друг к другу, скомканно, неловко прощались,
некоторые вообще ушли, не привлекая к себе внимания. Слова давались с трудом,
получались какими-то вымученными.
Поддерживая друг друга, Ююкины прошли но кирпичной дорожке, протиснулись под
куст боярышника и вышли на дорогу. Надобно ж такому случиться - как раз в тот самый
момент женщина с застывшим лицом, босая и надменная, гналамимо шихинского дома
стадо коз. Ююкины проводили их взглядами и, не сговариваясь, свернули в переулок -
так ближе к станции.
Федулов снял с себя рейтузы, извинился за то, что после ночных происшествий их
придется простирнуть, поставил в угол черные сапоги. Надев серенькие штанишки и
обретя привычный вид, он сразу лишился необычности. Перед Шихиным стоял
сутуловатый парень, словно бы сам смущенный своей незначительностью. Не для того ли
он и приезжает сюда, чтобы хоть изредка вкусить чего-то запретного, на грани срама и
бесстыдства?
- Что-то вы все заторопились? - спросил Шихин без интереса. Он стоял на крыльце
в первых лучах солнца, зябко поеживался в отсыревшей за ночь рубахе и прятал ладони
под мышками.
- Надо, старик, надо, - отвечал Федулов, затягивая длинноватый ремень. А его
жена, покинув сколоченную из горбылей будочку, торопливо катилась к дому на своих
колесиках, продолжая что-то одергивать на себе, поправлять, а под конец, нащупав сквозь
платье резинку трусов, оттянув ее и звонко щелкнув по пухлому животу, сочла свой
утренний туалет завершенным.
- А то чайку бы попили, - предложил Шихин, щурясь на солнце.
- Тут у вас стреляют, - улыбался Федулов, показывая щербатый ряд зубов. - Не по
мне все это, ты уж, Митя, прости. А вот и Марсела! Всегда буду тебя помнить!
- Прощай, - она замедленно протянула руку. - Мне тоже вряд ли удастся забыть о
нашей любви.
- Да, встречи со мной незабываемы! - воскликнул Федулов и сбежал по ступенькам,
надеясь на этом прощание закончить.
- Боже, как мало человеку надо! - скорбно проговорила Марсела.
Федулов споткнулся, поворотив к ней поганую свою морду, но ничего не сказал.
Махнул рукой и, путаясь в штанинах, побрел навстречу призывным крикам жены, которая
уже с подозрительностью выглядывала из-под куста боярышника, придерживая
оттопыренной ногой калитку. Так они расстались. Навсегда. Однако помнить друг о друге
Марсела и Федулов будут еще долго, потому что срамное пребывание на чердаке станет
частью их опыта. Позор, испытанный нами, помнится ничуть не меньше, чем самые
счастливые дни.
Величественно и непогрешимо прошел но кирпичной дорожке Иван Адуев,
вынужденно поклонился дому - боярышник заставил. И Марсела вышла следом.
Кажется, немного места занимали, а в саду сразу сделалось просторнее, дышать стало
легче, да и мысли пошли не столь заскорузлые. Не замечали, как мы робеем перед
дураками? Боимся, как бы они не усомнились в наших умственных способностях. Перед
нормальным человеком можно дурачиться, перед дураком - ни в коем случае. Опасно.
Выпил чаю и рванул на электричку Вовушка, зажав под мышкой портфель, набитый
компрометирующими документами. На этот раз он потерпит поражение. Ничего не
добьется, вернется со славой кляузника и, плюнув на все, уедет в Пакистан строить
металлургический гигант.
Ушел Васька-стукач. Никто даже не заметил, когда, в какую сторону. Будто и не было
его. Оглянулись - нету.
Анфертьев со Светой побрели в лес, да так и не вернулись. Тропинками вышли к
платформе Жаворонки, оттуда уехали в Москву.
Сад стоял тихий, опустевший и какой-то очистившийся. То ли после ночной грозы, то
ли после отъезда гостей, но появилась в нем приглашающая затаенность. Редкие капли
падал и с листьев, птицы, выкупанные в росе, сходили с ума от такого утра, белки
шутихами резвились в ветвях, Шаман уносился вслед за гостями, провожая каждого,
возвращался, лаял, срываясь на восторженный визг, вопросительно смотрел на Шихина:
"Куда они все? Зачем? Ведь нам было так хорошо вместе..."
Ошеверов не мог уйти незаметно - тяжелый грузовик с мороженой рыбой требовал
его забот. В промасленном комбинезоне он что-то вертел, крутил, хлопал дверцами, разогревал
мотор, потом долго разворачивался в темном переулке.
Но нельзя не сказать еще об одном - Ошеверов опять вскрыл контейнер, вынул
плитку морского окуня и быстрой, несколько суетливой походкой направился к крыльцу.
Увидев сидящего на ступеньках Шихина, положил окуня на пол и присел рядом. Из сеней
вышла Валя.
- Кажется, выжили, - сказала она.
- Похоже на то, - откликнулся Шихин. - Теперь-то уж точно выживем, - он
похлопал ладонью по льдистой плитке. - Этой штуки нам на неделю хватит. А то и две.
- Не очень-то радуйся, - Ошеверов потер короткопалой ладонью звенящую
утреннюю щетину. - На выходные гости опять соберутся.
- Как?! Неужели все?! - ужаснулась Валя.
- Из нынешних, конечно, не все, но приедут новые... И опять вы что-нибудь узнаете
о себе, о своих друзьях, о жизни... Только ружье, Митя, спрячь подальше. А то у каждого
найдется повод. Сегодня я стрелялся не только с Игорешей, да и не только я... Бедный
Игореша просто под руку подвернулся. А все могло кончиться иначе. Ну, мне, ребята,
пора. Столица кушать хочет. Все.
Ошеверов поднялся, окинул прощальным взором сад, дом, полоснул взглядом по небу
и, круто повернувшись, зашагал к калитке. Выйдя вслед за ним на дорогу, Шихин и Валя
посмотрели, как он влез в кабину, включил мотор, махнул рукой. Машина медленно
прошла по переулку, перед Подушкинским шоссе остановилась, пропустив
правительственную "Чайку". Какой-то наш вождь тоже заторопился в Москву, видимо,
прослышав про филе. И тут же из тумана возникло стадо коз. За ними шла женщина с
напряженно застывшим лицом - будто старалась вспомнить что-то очень важное, после
чего жизнь ее переменится, она найдет родных, найдет свой дом и детей. Шихин знал, что,
пройдя с километр, она развернет коз и погонит обратно и опять будет вспоминать, и не
вспомнит.
Возвращаясь к дому, Шихин увидел Кузьму Лаврентьевича. Старик неслышно брел по
саду, снимая лицом капли с листьев, босой и сутулый, брел, почти не поднимая ног, охлаждая
пылающие ступни о влажную траву. Он был уже выбрит, улыбался, провожая
взглядом разъезжающихся гостей, и было в его взгляде понимание.
- Что, струсили ребята маленько? - спросил он.
- А что им трусить?
- Стреляли... В людей целились... Ружье, боеприпасы... Иди доказывай, кто затеял,
кто шаги отмерял, кто патроны вкладывал... Ученые. Опасливые. И правильно.
- Когда ж они успели научиться?
- Из воздуха надышались. Все в воздухе есть... Держись подальше - и вся учеба.
- От чего подальше?
- А от всего. От самого себя и то... Не торопись заявить о себе... Ковыряйся, и ладно.
- Чего тут ладного-то? - спросил Шихин с раздражением.
- И выживешь. Оно это... Немного выжило.
- Ну да, ты вот выжил!
- Не, не удалось. Это так... мясо уцелело, а меня уж давно нет. Не кричи про себя,
плохо это...
- Значит, заткнуться?
- Говорю же - ковыряйся. Делай свое дело. Сегодня, завтра, утром, вечером... Делай
и делай. И хорошо. Не кричи о себе. Ковыряйся. Падай, говорю ему, падай, ты убит... А он
в крик...
Кузьма Лаврентьевич прошел мимо Шихина, вплыл в яблоневую листву и пропал из
глаз. На секунду среди ветвей мелькнула грустная физиономия Пана и растворилась. Колыхнулись
ветви, затуманился ствол, сама по себе переломилась сухая ветка. И все
стихло.
- И многие кричали? - спросил Шихин в пустоту.
- Случалось... - прошелестело в ответ.
- И чем кончалось?
- Тем. Чем всегда все кончается.
- И много их было?
- Больше, чем твоих гостей, хотя в это трудно поверить, - неуклюже пошутил
Кузьма Лаврентьевич.
Он тоже вскоре уехал, дня через три. Собирая старика в дорогу, Шихин наткнулся на
маленький фибровый чемоданчик с металлическими уголками и поразился легкости чемоданчика.
Его тут же пронзила догадка - он был пуст. Кузьма Лаврентьевич взял его для
приличия. Валя положила в чемодан несколько кусков жареного окуня, буханку хлеба и
кипяченое молоко в литровой бутылке с завинчивающейся пробкой - из-под
итальянского вермута. Шихин как-то принес ее из леса вместе с поллитровками. Бутылку
у него не взяли, нестандартная, дескать, вот она и дождалась своего часа.
Обстоятельно поговорить с Кузьмой Лаврентьевичем о временах, которые тревожили
Шихина, не удалось. Старик отмалчивался, прятался в саду, а то и вовсе исчезал из дома
- уходил к станции, где в голубой фанерной забегаловке можно было опрокинуть
стаканчик крепленого вина. В наши времена на этом месте автобусная стоянка,
бензиновая вонь и ругань ленивых шоферов, которые после каждого круга по Одинцову,
на что у них уходило минут двадцать, полчаса отдыхали, курили и нахально смеялись,
видя, как собирается на остановке молчаливая, покорная и ненавидящая их толпа,
увешанная сумками, авоськами, узлами - люди везли пропитание из Москвы. Они и
сейчас его везут. Не да
...Закладка в соц.сетях
