Жанр: Детектив
Падай, ты убит
...ущей
жизнью.
Расстаемся, ребята, расстаемся. И, похоже, навсегда.
Смогу ли я жить без вас? Наверно, смогу.
И вы без меня проживете.
Наверняка случится так, что наши герои, закадычные шихинские друзья, встретятся на
каких-нибудь вокзалах, улицах, в подземных переходах, как однажды встретился Шихин с
тем же Игорешей - уже после описываемых событий, после стрельбы, после крови,
истинной и поддельной. Да, кровь, как и все на свете, тоже может быть поддельной, как и
наша дружба, которая запросто испаряется, исчезает зыбким и нежным состоянием
природы, если на кону вдруг оказывается кусок вареной колбасы, не говоря уже об утке,
которую Валя Шихина, презирая себя и маясь, все-таки приготовила. И подала, подала
Ивану Борисовичу Адуеву эту поганую утку, но до сих пор она гнетет Вале душу, и при
болезни, когда температура поднимается выше тридцати восьми, пышет ей в лицо
бредовый жар духовки и летает по кухне, хлопая прожаренными крыльями и вертя
безголовой шеей, эта адуевская, будь она трижды проклята, утка, которую он запретил
давать кому бы то ни было, которую съел самолично, и, утерев жирный рот шихинским
полотенцем, вышел на террасу, чтобы произнести тост за дружбу. Да, а Валю похвалил,
остановив в сенях. Умеешь, говорит, готовить. И посмотрел благодарно. Но в полумраке
сеней Валя его признательного взгляда увидеть не пожелала.
Ладно, хватит.
- Хватит, - сказал Ошеверов. - Хватит, а то помру. Начнем! - Ошеверов хлопнул
тяжелыми ладонями. Перед этим он держал их под струями воды, стекающей с крыши,
поэтому при хлопке от ладоней брызнули мелкие капельки, словно в них произошел
небольшой взрыв. - Митька! Отвечай быстро и не задумываясь - ты участвовал в
деятельности тайной организации "Хеопс"?
- "Хеопс"? - переспросил Шихин. - Было дело. А что?
- Кто знал об этой организации?
- Да все знали...
- Впервые слышу, - хмуро поправил Адуев, все еще обижаясь на Шихина за утиное
разоблачение.
- Никогда ничего не слышал о "Хеопсе", - сказал Федулов, шлепнув резиновыми
сапогами друг о дружку.
- Была такая, - кивнул Монастырский.
- И я знал об этой организации, - солидно кивнул Игореша. - Я, правда, не знал ее
целей, программы, но что такая есть, что Митя в ее активе, знал. Да он сам о ней и
говорил, предлагал вступить и просил трояк. Я решил, что трояк ему нужен на бутылку, и
от вступления отказался. Еще как-то Селена рассказывала. Наверно, еще кто-то из наших
знал...
- Что значит, кто-то?! - возмутился Вовушка. - Да я казначей этой организации!
На мне до сих пор висят не то пятнадцать, не то семнадцать рублей из общей кассы!
- А я должен в кассу шесть рублей, - улыбнулся Анфертьев.
- В анонимке утверждается, что Шихин является организатором тайного сборища
под названием "Хеопс". Митька, ты признаешь свою вину?
- Значит, дело в этом, - проговорил Шихин растерянно. - Дела... А ты, Илья, разве
не знаешь о нашем "Хеопсе"?
- Я-то знаю, я все знаю, но не обо мне речь. Ты признаешь свою вину?
- Да какая вина...
- Цель организации? - потребовал ответа Ошеверов.
- И цели-то никакой не было, - Шихин все никак не мог проникнуться важностью
ошеверовского допроса. - Как-то мы купили двухлитровую бутыль болгарского
красного... Не то "Мельника", не то "Гамзы"...
- "Гамза", - подсказал Вовушка.
- Так вот, купив два литра "Гамзы" и выпив оные, поспорили - кто за год больше
километров намотает по нашей необъятной родине, - Шихин беспомощно улыбнулся, -
такая вот блажь нам в голову ударила. Если бы выпили чего другого, другой была бы и
блажь... Учредили премии за пребывание в самой северной точке, в самой южной, кто
дальше других на восток сумеет пробиться... Решили за все очки начислять, а в конце года
подвести итоги... Да, договорились ежемесячно по трешке сбрасываться - победителя
чествовать... Но ничего не получилось, лопнул "Хеопс". Вовушка в Попасное к
родственникам съездил, а я в Москву за пишущей машинкой... Вот и все наши
достижения. Тот женился, тот три месяца трояки не вносил, а сразу десятку отдать не
смог... И "Хеопс" бесславно прекратил свое существование. Так мы ни разу и не
собрались, чтобы победителя поздравить, да и победителя не выявили... Потрепались и
все.
- Все равно дурак! - сурово сказал Ошеверов. - Разве можно в наше время
создавать тайные организации?!
- Да не было никакой организации! - воскликнул Вовушка.
- А зачем было называть ваш сговор так угрожающе - "Хеопс"? Назвали бы
попроще... Калинка, например, малинка... А между тем, в доносе, - Ошеверов подошел к
стулу, на котором висел пиджак, и, наклонившись, сунул руку во внутренний карман. И
замер, изогнувшись в неловкой позе. Рука его быстро нырнула во второй карман. Потом
он суматошно обшарил наружные карманы, ощупал себя - не хрустнет ли бумага.
Конверта нигде не было.
Ошеверов молча осмотрел всех, и недоумение на его лице постепенно сменялось
подозрительностью.
- Что случилось? - спросил Шихин.
- Кто-то спер, - Ошеверов распрямился, и нимб над его головой вспыхнул особенно
ярко. - Анонимку кто-то спер. Когда ужинали - была на месте. Я показал вам конверт и
опять положил в карман. Теперь его там нет. Когда же он изловчился?
- Кто "он"? - уточнил Анфертьев.
- Анонимщик. Это могло произойти, когда мы после ужина разбрелись... Кто-то
пошел в дом, кто-то спустился в сад... Как раз и дождь поутих... Митька с Костей полезли
на чердак... И на террасе никого не осталось... Да-да-да! - зачастил Ошеверов, пытаясь
поточнее восстановить события.
- А анонимка-то была? - улыбнулся Игореша.
- Была! - ответила Селена. - Мы вместе с Ильей получали ее в окошке до
востребования.
- И ты держала ее в руках?
- Нет, но мне Илья зачитывал из нее...
- Признайся, Илья, что все это ты придумал! - захохотала Федулова.
- Так, - проговорил Ошеверов врастяжку... - Так... Этого я не учел. Жаль. Четко
сработано... Ну что ж, будем обыскивать всех но очереди?
- Идея безнравственная, но, кажется, необходимая, - заметил Игореша.
- А вы знаете, становится интересно! - Федулова в возбуждении оттянула резинку и
звонко щелкнула по мягкому животу. - Поначалу я даже заскучала, а теперь вижу, что
все всерьез получается!
- Честно говоря, у меня мелькнула шальная мыслишка, что кто-то написал анонимку
сгоряча - чего не бывает... А теперь вижу, что дело мы имеем с человеком
последовательным... В хорошие ты лапы попал, Митя, - Ошеверов сочувствующе
покрутил головой.
- Я знаю, - Шихин беззаботно махнул рукой. - Но если он сумел вынуть письмо из
твоего пиджака, то наверняка смог и избавиться от него. Не держать же при себе...
- А как он избавится от письма?
- Да ну тебя! Зароет в землю, перебросит через забор, сунет в листву, в щель какуюнибудь,
в туалет...
- Вообще-то да, вообще-то да, - пробормотал Ошеверов и вдруг взъярился. - Ну?!
Признавайтесь, кто взял? Ну? Не то я сейчас знаете что сделаю, - он в бессилии
обернулся вокруг, словно прикидывая, с кого начать.
17
Шихин еще раз взглянул на каждого - неужели ничто не вздрогнет в нем, ничто не
вскрикнет от горя и необратимости... Нет, не заныло, не взвыло безутешно, не накатила
волна печали. Он посмотрел на свои босые ноги с прилипшими иголками и листьями,
пошевелил пальцами, усмехнулся пришедшему пониманию и спокойствию.
Шихин ошибался. Тогда на ночной террасе, слушая затихающий шелест уходящего
дождя и отдаленное погромыхивание грома, не знал он, что долго еще будет ныть его
душа и стремиться к каждому с необъяснимой настойчивостью. Презирая себя и
удивляясь себе, он будет искренне радоваться, случайно встретив человека, с которым так
бестрепетно прощался в эту ночь. Да, Шихин будет тянуться к своим бывшим друзьям -
к анонимщику, к похотливому Адуеву, к Ваське-стукачу, который столько бумаги,
бедный, извел, описывая опасное его мышление, воспроизводя неосторожные слова, когда
Митька, не в силах сдержаться, разражался гневом по тому или иному поводу. А ведь
предупреждали, дословно Васькины выражения приводили, которые тот в доносах употреблял,
а Шихин не то чтобы не верил, верил, но пропускал мимо ушей. И даже Васькестукачу
он обрадуется, увидев его в дверях собственного дома, суетясь, раскупорит
заветную бутылку, обшарит холодильник в поисках куска колбасы, чтобы угостить
стукача и посидеть рядом. И не сможет, ведь не сможет, охламон несчастный, удержаться
от крамолы, опять начнет трепаться напропалую, прекрасно зная, что в эти самые секунды
уже наматывается, наматывается лента в потрясающих мозгах Васьки-стукача, что все тот
запомнит и не позже как сегодня же вечером изложит письменно и отправит, куда надо...
Какая-то подсознательная, непреодолимая, почти мистическая страсть к искренности.
Автор тоже временами испытывает нечто подобное и может подтвердить - так бывает. А
еще хочется испытать судьбу, пощекотать себе нервы, ведь ползем же к краю пропасти,
заплываем на глубину, знакомимся с красавицами, прекрасно зная, что ничего хорошего
из этого не получится, что будет горько и безнадежно, если, конечно, выберемся из
пропасти, если доплывем до берега, если с красавицей разберемся или хотя бы удастся
спастись бегством. Не от красавицы, а к ней, ребята, к ней. Так знающие люди, спасаясь
от лесного пожара, сами поджигают лес и направляют свой огонь навстречу пожарищу,
оставаясь на земле выжженной, пышущей жаром, но все-таки живыми.
Будет тянуться Шихин и к своему несостоявшемуся убийце, разве донос - не
попытка убийства? Это прощание затянется надолго, не на один год, пока с облегчением
он не почувствует однажды полнейшее равнодушие при воспоминании о друге. А до этого
еще будут встречи, шумные, с тостами, и Иван Адуев снова споет, охваченный
уиоительным восторгом дармового хмеля. И Васька расскажет что-нибудь о стукачах, а у
них в жизни немало настолько занятного, что от веселого смеха просто нельзя удержаться.
Но никогда уже не затянется просвет, образовавшийся между друзьями этой ночью,
когда магниевыми вспышками невидимого фотографа вспыхивали молнии, успокаивающе
и будоражаще шумел дождь в холодной листве, визжали электрички, уходя на
Звенигород, Можайск, Голицыне, где-то недалеко лаяла маленькая нервная собачонка,
зарабатывая на хлеб, и хрипло кричал сонный петух, предупреждая о скором рассвете. И,
осознав это, Шихин добился наконец сладкой, ноющей грусти прощания, но с удивлением
обнаружил, что эта боль ему приятна, в ней было что-то очищающее, как под руками
хирурга, удаляющего ржавый гвоздь из ступни.
- Последний раз спрашиваю - кто взял письмо?! - Ошеверов сорвал с гвоздя
ружье, висевшее, за отсутствием ремня, на электрическом проводе неприличного голубого
цвета, и потряс им в воздухе. Вы видели ружье, у которого вместо ремня болтался бы
провод в изоляции голубого цвета? Это ужасно. Как и красные пятна на простыне,
независимо от того, как они возникли - кто-то родился, кто-то лишился жизни, кто-то -
невинности. А срезанные флоксы! А когда ваша любимая выходит замуж! Это ужасно, и
чем счастливее она выглядит, тем ужаснее. Й черная дыра в ночном беспросветном небе.
И последняя трешка в кармане. И километровая очередь за водкой ужасна, поскольку в
ней стоят не пьяницы и пропойцы, а люди, пришибленные собственной порядочностью,
- они не могут пойти в гости без бутылки, не могут позвать гостей, не запасшись
бутылкой. Семьдесят лет их настойчиво приучали к тому, что это пристойно и достойно, и
не могут они, ну не могут перестроиться сразу после утренних газет.
И тут прозвучал голос Марселы. Она весь вечер молчала, слушала, но сама в разговор
не вступала то ли из робости, то ли из уверенности в превосходстве, то ли угнетала ее
история с семейной утятиной. Но все затеял ее отец, Ванька Адуев, ему и отвечать перед
человечеством, ему и гореть синим пламенем, когда доберутся до него рогатые ребята с
кисточками на кончиках хвостов. Так вот, протянув вперед свою тонкую девичью руку,
Марсела сказала:
- Письмо взял он.
Перемазанный фиолетовой пастой указательный палец Марселы указывал на Игорешу
Ююкина.
- Не понял? - удивился Игореша с великолепным самообладанием, но было это всетаки
самообладание, а не искреннее удивление.
- Я видела. Своими глазами. Когда все разошлись, он тоже куда-то пошел, а потом
появился. Оглянулся и вынул письмо из пиджака.
- Так-так-так, - протянул Ошеверов. - Как же нам дальше быть?
- Право, не знаю, чем тебе и помочь, - холодновато сказал Игореша.
- И куда он его дел? - спросил Ошеверов у Марселы.
- Сунул в свой карман. И вошел в дом.
- Полагаю, обыскать злодея надо, - усмехнулся Игореша, но губы у него, ребята,
были серые. С легкой желтизной. Ну, вот, например, как старая, выгоревшая на солнце
газета с сообщениями о каких-то там больших победах - у нас с вами было столько
больших побед, что даже не стоит уточнять, с какими именно победами газета напоминала
по цвету Игорешины губы.
- Обыщем, - пообещал Ошеверов, и снова повернулся к Марселе. - А ты где была?
- В туалете. Там вся будка в щелях, все хорошо видно. Я сразу подумала, что если
доносчик среди нас, то он обязательно попробует стащить письмо.
- А ты, Митя, детективы пишешь, маешься - за что один советский человек может
убить другого советского человека... Настоящие детективы разыгрываются в твоем
собственном доме! - по-дурному заблажил Федулов. - А ведь он мог ее пришибить,
попадись она ему в ответственный момент. А, Игореша? Мог бы Марселу пришибить,
чтоб под ногами не путалась? - Федулов захохотал, шлепнул резиновыми сапогами и
победно оглянулся на всех - каково, мол, я его?
- Игореша! - сказал Ошеверов. - Ты ничего не хочешь сказать?
- Нет.
- Ты взял письмо?
- Думайте что хотите. Ведь вам нужен преступник, и вы готовы поверить кому
угодно.
- Марсела врет?
- Спроси у нее.
- Но она утверждает, что видела, как ты взял письмо.
- Видела... Или ей показалось... Из туалета, когда при этом занят еще чем-то очень
важным, все что угодно может показаться.
- Ничем я не была занята. Я зашла в туалет только для того, чтобы спрятаться. Вы
взяли это письмо, сунули в задний карман брюк и быстро вышли в сени, будто вас кто-то
позвал. И появились, когда уже собрались остальные.
- Что скажешь, Митя? - спросил Ошеверов.
Шихин повертел в воздухе растопыренными пальцами и уронил руку на колено.
- А я не вижу большой разницы между письмом, уткой, колбасой, - заметила Валя и
тем дала понять, что готова на разрыв дружеских отношений с кем угодно, и даже со
всеми сразу. - Он запросто мог его проглотить, коль у нас уже стало доброй традицией
уничтожать следы путем их поедания.
- Скажи мне, Игореша, друг любезный, - ты взял письмо из моего кармана? -
продолжал допытываться Ошеверов.
- Отстань! Я не желаю с тобой разговаривать.
- Ты согласен поговорить о письме с кем-то другим?
- Ни с кем я не желаю об этом говорить. Оставь меня в покое.
- Если я правильно понял, ты хочешь сказать, что письма не брал и тебя унижает
само подозрение, так?
- Наконец до тебя начинает что-то доходить!
- С шоферами это бывает...
Игореша не произносил ни одного определенного слова, ничего не отрицал, ни на чем
не настаивал. Ошеверов на какое-то время растерялся - все его удары приходились мимо,
он никак не мог попасть в Ююкина.
- Значит, так... Если тебя унижает мое подозрение, если тебя возмущает утверждение
этой прекрасной девушки, которой так не повезло с отцом, то тем самым ты хочешь
сказать, что письма не брал?
- Ты всегда все понимаешь правильно! - вел свою линию Игореша, понимая, что
любое его утверждение окажется уязвимым.
- Ну, ты и даешь, Игореша! - расхохотался Васька-стукач. - У тебя спрашивают
простым человечьим языком - брал письмо или нет? А ты чешешься, как пес блохастый!
- И ты, значит, решил включиться в борьбу за справедливость? - Игореша хмыкнул.
- Ну и кадры у вас, ребята, один другого краше!
- Надо же! Не ухватишь! Тогда мы поступим проще. Илья, где лежало это вонючее
письмо?
- Вот в этом кармане! Все остальные документы на месте... И нрава, и путевка, и
паспорт... - Ошеверов который раз перебрал свои бумажки. - Письма нет. А Игореша
занимается не то словоблудием, не то блудословием...
- Подожди, Илья! Давай сюда свои шоферские бумаги. - Васька-стукач взял
документы и сосредоточенно поднес к носу.
- Что ты их нюхаешь! - заорал Ошеверов. - Потом воняют! Бензином! Соляркой!
Чем они еще могут вонять!
- Очень хорошо! - чем-то восхитился Васька. - Шаман! Шаман! - заорал он в
сад. - Сюда! Ко мне!
Где-то в темноте сада возникло движение, яростный шорох, нарастающий шум,
повизгивание, и на террасу впрыгнул, преодолев сразу все ступеньки, мокрый, рыжий,
радостный пес. Он отряхнулся, обдав всех брызгами, и замер. Что дескать, тут у вас
случилось, зачем звали, чего делать?
Васька-стукач дал Шаману понюхать ошеверовские документы, потом отвел его в
сени, а бумаги, перетянутые черным резиновым колечком, сунул под самый потолок. -
Ищи! - приказал он Шаману, открыв дверь. - Ищи!
Шаман взвизгнул, крутнулся, сделал круг но террасе, останавливаясь у каждого на
долю секунды, так же легко пробежал мимо Игореши, но сразу вернулся и, глядя ему в
глаза, залаял. Хватит, мол, меня разыгрывать, я тебя раскусил и давай, не тяни,
выкладывай, чего ты там спрятал. Вертясь вокруг Игореши, Шаман все старался ткнуться
мокрым черным носом в карман, на который недавно показывала Марсела своим
пальчиком, еще хранящим, надо полагать, запах жареной утки. Но не будем упрекать ее и
осуждать. Она увидела утку, утка ей понравилась, Марселе и в голову не пришло
заподозрить какие-то чревоугодные устремления отца родного, Ивана Адуева. Однако,
когда пришло время разоблачить доносчика, она проделала это твердо и бестрепетно, чего
так часто не хватает нам, ребята. Что-то останавливает, может быть, неуверенность в том,
что мы действительно все видели собственными глазами, ведь нас частенько убеждают в
том, что увиденное имеет совсем другой смысл или не имеет никакого смысла. А мы
соглашаемся, да, дескать, простоваты, виноваты, не умыты. И при этом делаем
многодумные гримасы - как же, как же, понимаем, сознаем, одобряем. Куда деваться, мы
родились и выросли в мире, искореженном и раздавленном скрипучим колесом истории,
которое слишком долго крутил колчерукий параноик, усмехаясь в прокуренные усы. Вряд
ли Марсела смогла бы уверенно сказать, как звали властолюбца, и слава Богу! Это и
позволило ей, легко подняв руку, указать злодея.
А мы, ребята! Припомните, кто хоть раз указал пальцем на человека бесчестного,
продажного, корыстолюбивого? Кто? Бесчестным, продажным и корыстолюбивым мы
пожимаем руки, улыбаемся, виляя мысленно задом, и посылаем поздравительные
открытки! И знаем, знаем, что делаем.
Ну да ладно. Хоть Марсела смогла поступить безоглядно, Ошеверов немного
сохранился, Шаман не осторожничает, не лукавит... Какая-никакая, а все надежда на
будущее.
Итак - Шаман.
Не выдержав, перемазанными в земле лапами он поскреб белоснежный зад Игореши,
оставляя на нем срамные полосы. Ошеверов подошел, залез в Игорешин карман, невольно
ощутив жидковатую ягодицу, и развел руками, какие могут быть только у водителя,
занимающегося междугородными перевозками контейнеров с мерзлым морским окунем.
- Пусто! - сказал Ошеверов виновато.
- Ни фига! - воскликнул Васька-стукач с некоторой ожесточенностью, и Автор не
мог не подумать: не старался ли он усердием смягчить свою вину перед Шихиным? А
может, дело в другом - Васька доказывал чистоту официального доноса, его
нравственность по сравнению с бесчестием доноса по собственному желанию. - Ни фига,
- повторил он тихо, но твердо. - Шаман! Ко мне! - и снова, уведя Шамана в сени,
приказал сообразительному псу: - Ищи!
Гости рванулись следом, так что весь дверной проем в сени оказался заполненным
человеческими лицами. О, если бы в этот момент кто-то догадался сфотографировать лица
друзей, обрамленные деревянной рамой! Но не беда, эта картина всегда будет стоять
перед мысленным взором Автора, да и Шихину он не даст забыть о ней.
- Ищи! - повторил Васька-стукач.
Почувствовав ответственность, Шаман рванулся в одну сторону, в другую, выскочив
на кухню, тут же вернулся и, уже не колеблясь, ткнулся носом в щель между досками
пола. И завыл, заскулил жалобно, неосторожно вдохнув запах подлости, шедшей из-под
пола.
- Это уже не собачье чутье, верхнее или нижнее, - сказал Аристарх, когда я
рассказал ему о том, как изобличали доносчика. - Что Шаман мог уловить в воздухе,
перемешанном гостями, которые толпами бегали на кухню, привлеченные утиным
запахом, носились с ошеверовской канистрой, перепрятывая ее друг от друга, потом
Федулова закатила истерику Федулову, требуя, чтобы он снял с себя наконец рейтузы, и
так далее. Нет-нет. - Аристарх покачал головой. - Шаман уловил запах подлости. Да вы
все достаточно надежно улавливаете психологическую вонь подлости, только не
доверяете себе, не можете поверить собственным чувствам, предвидениям, прозрениям.
- Но ведь из-под пола могло тянуть и бензином? - возразил я.
- Конечно, - легко согласился Аристарх. - Я могу назвать еще десяток причин, по
которым Шаман учуял конверт с анонимкой. Но речь о другом. Вы готовы поверить
самым убогим объяснениям, лишь бы они не вносили разлад в отношения с самим собой,
ласкали бы ваше невежество. Ты не задумывался - как мало вас удивляет в этом мире,
как мало вещей, которые могут поразить? Вы удивляетесь случайностям, но не явлениям.
Получается, что вокруг не происходит ничего, что потрясло бы вас своей
невозможностью... Почему? Вы ко всему готовы, все предвидели. И когда что-то все-таки
происходит из ряда вон, вы относитесь к этому событию как к чему-то само собой
разумеющемуся. Выгоняют в шею доброго знакомого, а вы лишь пожимаете плечами -
давно к тому шло. Женщина от нас уходит, - с неожиданной печалью произнес
Аристарх, похоже, не заметив, как и самого себя присоединил к этому несчастью. -
Женщина уходит, а мы лишь удивляемся, что это случилось сегодня, а не вчера. Рушатся
все надежды, а у нас даже нет времени взгрустнуть, оказывается, мы к этому готовы. Мы
предчувствовали поражение, но старались доказать себе, что чушь это собачья. А это
было самое настоящее предвидение.
- Она ушла? - спросил я.
- Гены. Это все гены. Появился кто-то с другой генной системой, и она ничего не
может с собой поделать. Понимаешь, она хочет его, и все тут, хочет в самом животном
смысле слова. И все силы мира беспомощны.
- То есть она влюбилась?
- Можно и так сказать, - поморщился Аристарх. - Это будет красиво, но неточно.
Мы остались вместе, но ее гены... тянутся к нему, как железные опилки к магниту.
- Ты знал, что так будет?
- Знал. Но сколько же раз нужно обмануть человека, чтобы он перестал доверять
самому себе! - горько воскликнул Аристарх.
- Может быть, достаточно и одного обмана...
- Да? - удивился Аристарх. - В этом что-то есть. Так что там с Шаманом?
- С Шаманом ничего. Дальше действовал Ошеверов.
Сбросив с себя белый костюм и оставшись в черных сатиновых трусах, великоватых
даже для его фигуры, Ошеверов, розовый от здоровья, вина и гнева, так яростно полез под
крыльцо, что из-под его ступней и коленок вылетали комья мокрой земли, под полом
слышалось сопение, глухой стук кирпичей и слова, приводить которые, пожалуй, нет
никакой надобности, поскольку их вычеркнет первый же редактор, более того,
рискованные выражения, доносящиеся из сырой темноты, в высоконравственной
редакторской душе могут вызвать сомнение во всей рукописи, а вот этого Автору уж
никак не хотелось бы. Уж лучше смалодушничать и утаить от читателя те красочные
многоступенчатые образы, которые рождал в этот миг мятежный ум Ошеверова. По
отдельным его словам можно было проследить, как далеко проник он в тесное
пространство подполья, с какой скоростью и с какой страстью продвигался вперед.
Гости столпились у крыльца и всматривались в неуверенное мигание слабого
фонарика где-то там, среди битых кирпичей, железных обручей от бочек, мятых ведер и
дырявых самоваров, среди чугунных утюгов и забытых со времен второй мировой войны
мотков колючей проволоки, на которой оставались клочья ошеверовских трусов.
С каменной изысканностью откинулся в кресле Игореша. Закинув ногу на ногу,
уставившись в ненавистные уже флоксы, сидела Селена. Костя остался на диване, как
всегда, устремленный вперед неудержимым своим профилем. Сейчас в этом профиле
просматривалась безжалостность, в нем было что-то от топора. Даже Нефтодьев свесился
из чердачной дыры и с тревогой вслушивался в происходящее. Он был давно небрит,
немыт, разум совсем покинул его взор, но, несмотря на эти внешние перемены, Нефтодьев
все понимал, более того, Автор подозревает, что он стал понимать больше, нежели
прежде. Если раньше его светлый ум откликался лишь на отвлеченные понятия, вроде
продовольственной программы или жилищных посулов государства, то теперь
нефтодьевское сознание налилось нравственностью, и его совершенно перестали
волновать газетные страницы, программа "Время" и телевизионные посиделки
обозревателей.
- Есть! - донеслось из-под пола, и Нефтодьев мгновенно исчез в чердачной темноте.
- Нашел! - донесся сдавленный, но радостный голос Ошеверова.
Гости потянулись на террасу и быстро расселись, ожидая дальнейших событий. Изпод
пола еще некоторое время доносилось сопение, слышался грохот раскалывающихся
кирпичей, влажно и могуче бились друг о дружку не то бревна, не то ошеверовские
коленки, и наконец показался его мощный зад, обтянутый рваными сатиновыми трусами.
По ступенькам Ошеверов поднялся босой, перемазанный в глине, в волосах его запутался
ком паутины вместе с пауком, трусы висели на одной ягодице, но в руке он сжимал
конверт.
- Шаман был прав, - сказал Ошеверов.
- Падай, Игореша, ты убит, - сказал Шихин, с улыбкой глядя на Ююкина.
- В каком смысле? - спросил тот, бледнея.
- Конечно, в переносном... Это мы в детстве в войну играли... Ружья и винтовки
делали из подсолнечника. К осени стебли высых
...Закладка в соц.сетях
