Жанр: Детектив
Падай, ты убит
...стных молодых людей, голодных, веселых, нагловатых. Долгое время на
них не обращали внимания, и они тоже словно бы никого не замечали, но каждый раз
дружно усаживались за стол, пили вино, охотно присоединяясь к тостам,
переговаривались о чем-то своем и вообще чувствовали себя раскованно, как и подобает
современным молодым людям. Потом выяснилось, что Селена в некоей светской
озаренности пригласила двух приятелей, предупредив, чтобы они не очень к ней льнули
на даче, поскольку она будет с мужем. Однако приятели приехать не смогли и передали
приглашение своим дружкам, заверив, что их ждут, что без них ничего не получится и
если они не поедут, то всех здорово подведут. И те, прихватив уже своих знакомых,
прибыли плотной группой.
Федуловы.
Вот о ком нора рассказать, о Федуловых, которые давно уже шастают по шихинскому
саду, оглушая окрестности какими-то плотоядными воплями. Федулов-муж с впалой
безволосой грудью, с крупными, но далеко не всеми зубами, разгуливал в женской
кофточке и розовых рейтузах, что говорило о его неиссякаемом чувстве юмора, а то и
таланте. В чем заключается талант Федулова, никто не знал, да он и сам вряд ли смог бы
ответить на этот вопрос. Когда Федулова-жена, толстая коротышка с длинными
спутанными волосами, шла по дорожке, то казалось, что она не идет, а катится на
маленьких пухлых колесиках. Автор не скрывает своего отрицательного к ним
отношения, и если уж упоминает эту пару, то исключительно из чувства
добросовестности, чтобы потом, когда Ошеверов вплотную займется установлением
анонимщика, читатель не укорял бы - вот, дескать, мы подозревали, подозревали, а
преступник-то, оказывается, и не упоминался, появился на последней странице с самой
неожиданной стороны. Это явное нарушение законов жанра, решит образованный
читатель, и будет, конечно, прав.
Неосторожно выйдя на дорожку, Шихин неожиданно оказался в прямой видимости
Федуловой и сразу затосковал, что-то в нем заныло и напряглось. Коротышка тут же
умудрилась так ловко стать рядом, что он ощутил и ее рыхлое бедро, локоть, жаркое, не
очень свежее дыхание, а главное - желание говорить долго, с намеками, подмигиваниями
и томными придыханиями.
- Митя, скажи мне, ну почему вы все такие унылые, скованные, почему не хотите
расслабиться? - ухватив сквозь платье резинку трусов, она оттянула ее и с силой
бросила, звонко щелкнув себя по животу. - Ну затеяли бы что-нибудь, разыграли бы
кого-нибудь, баб чужих порасхватали... Ведь не старые еще мужики! Давайте жить
весело!
- Не возражаю, - обронил Шихин. - Давайте. - Он в упор посмотрел на
изнывающую от неутоленных желаний женщину и вдруг увидел ее какую-то космическую
пустоту, аппетит, готовность есть, говорить, с кем угодно спать, и все начинать сначала.
Федулова могла часами не вылезать из-за стола и поглощать неимоверное количество
пищи, причем для нее не имело значения, какая это пища, вкусна ли, голодна ли сама
Федулова.
- Слушай, Митя, - она ткнулась в него вздыбленной грудью, - давай моего дурака
в бабу нарядим, а? Вот смеху будет! Мы тут загнемся от хохота!
- Да он уж нарядился... У Вали кофточку выпросил, где-то рейтузы нашел, в них и
щеголяет. По-моему, они от прежних хозяек остались, старухи почему-то пренебрегли
этими рейтузами.
- Да мои это панталоны, мои! - сипловатым смехом зашлась Федулова. - Вы там
отвлеклись маленько, он их с меня и содрал! Думаю, чего ему надо, неужели наконец собрался
обесчестить, - Федулова изогнулась в хохоте, и Шихин некоторое время
вынужден был смотреть лишь на ее вздрагивающую спину. - А оказалось, ему
панталоны нужны... А может, мы ему юбку найдем, парик какой-нибудь или пакли из стен
надергаем, а? И сделаем невероятный начес, а? Как у Аллы Пугачевой, а?
- Да он, по-моему, и так всю жизнь в юбке ходит, - неосторожно заметил Шихин и,
спохватившись, замолчал.
- Точно! - взвизгнула Федулова. - Я ему это всегда говорю, он не обижается,
привык! Ему даже нравится! Но уйду я от него, уйду, ей-богу! До того надоел, до того
опротивел... Хочешь, к тебе уйду?
- Соблазнительно, конечно, - промямлил Шихин. - Но как же нам быть с
Федуловым, он может обидеться...
- А ты знаешь, что он затеял? - Федулова развернула Шихина в обратную сторону и
повела к калитке. - Он хочет найти работу, где бы ему засчитывался подземный стаж или
какие другие вредные условия, чтобы в пятьдесят лет выйти на пенсию. Представляешь?!
Дурак, дурак, а хитрый! Но это же здорово, правда, Митя? У нас один мужик в институте,
он помогает мне диссертацию делать, мы ему как раз полсотни отмечали, так он, скажу я
тебе, ничего еще мужик! - она восхищенно покрутила головой. - И в глазах игрец, и
ущипнуть может, и по заду шлепнет так, что внутри замирает все от какого-то
предчувствия...
- И как предчувствие. Сбывается?
- Ишь ты какой! - Федулова шаловливо погрозила Шихину пухленьким пальчиком.
- Но если между нами, - она потянула его за руку, чтоб он наклонился, - сбывается.
Не всегда, не так часто, как хотелось бы, но... Ведь совместная работа обязывает к какомуто
общению, правильно? Должно же быть у женщины чувство признательности, согласен?
А там, где общие интересы, общая увлеченность... Там настоящие чувства, как ты
думаешь?
- А зачем ему в пятьдесят на пенсию? - спросил Шихин, с трудом распрямляясь и
высвобождая свое ухо от жаркого шепота Федуловой.
- Он хочет выйти на пенсию и заняться этим... творчеством...
- Каким?! - чуть не заорал Шихин.
- Мы еще не решили... Понимаешь, у него врожденный вкус... Он может кое-чем
заняться, может... Вот ходит сейчас в кофточке, смешно, конечно, но, с другой стороны,
какая в этом артистичность, а, Митя?! Ведь на это способен далеко не каждый!
- Да, пожалуй, - солидно кивнул Шихин.
- Я ему советую обратить внимание на живопись. А что... - Федулова развернула
Шихина в очередной раз и повела к террасе. - Всегда на свежем воздухе, культурное
общение, разговоры о красках, образах... А знаешь, сколько стоит штуковина примерно
метр на полтора? Две сотни! Митя, две сотни! А то и три! Три с половиной! Сама видела.
Я сначала глазам не поверила, в кассу мотанулась - точно, три с половиной сотни. А на
картине - полдюжины цветков в глиняной кружке! Ошалеть! Да если моего охламона в
руках держать, он такие цветочки будет рисовать каждый день. А в году триста
шестьдесят пять дней, ну, пять дней пусть водку пьет, останется триста шестьдесят,
умножаем на триста рублей и получаем... Сколько? Десятки тысяч, Митя! Десятки тысяч!
- Может, ему уже сейчас стоит начать?
- Рановато! - Федулова с досадой щелкнула пальцами, показав этим невинным
вроде бы жестом и склонность к авантюрам, и расчетливость. - Рановато! Во-первых,
ему надо на пенсию выйти, а то в тунеядцы запишут. Знаешь, как их поприжали! Пищат!
Потом нужно маленько подучиться, не сразу же... В нашем жэке есть художественная
студия, туда многие захаживают. И школьники, и постарше... Пусть походит,
позанимается, освоит это дело, узнает, что почем, что к чему... И через месяц-второй
пойдет, Митя, пойдет! Я тебе обещаю! Слушай, давай музыку поставим, что ли, а?
Пугачеву! Хочу Пугачеву! "Паромщика", а? Обожаю "Паромщика"! О! - Федулова
закатила глаза и тихонько завыла. Как выдаст - "Вас много, а я одна!" - обалдеваю!
Будто про меня, будто про меня...
Шихина спас Ююкин. Некоторое время он с улыбкой наблюдал за истязанием бедного
Шихина, потом, решив, видимо, что тот настрадался достаточно, позвал его.
- Митя! - крикнул он. - Срочно сюда! Надо решить один очень важный вопрос.
- Обожаю решать важные вопросы! - вскричала Федулова и бросилась вслед за
Шихиным.
- Нет-нет, - твердо отмел ее притязания Игореша. - Разговор мужской, ты,
Наташенька, будешь только краснеть.
- Я готова! - не сдавалась Федулова.
- Да, но мы не готовы, - с великолепной светской улыбкой одним ударом Игореша
закончил перепалку в свою пользу. - Ведь нам тоже придется краснеть, Наташенька!
- Покраснеем вместе! - Федулова явно шла на нарушение правил игры.
- Хорошо... Но не при всех же, - Ююкин развел руками. - Мне нечего скрывать!
- и, навалившись на сидящего в низком кресле Игорешу, Федулова принялась ерзать на
нем и целовать. Игореша вскрикнул подстреленно, дернулся и затих.
- Что здесь происходит? - раздался спокойный голос Селены. - Игореша, ты опять
за свое?
- Нет-нет, это все я, - заявила Федулова, сползая с Ююкина. - Мы тут решили
слегка расслабиться... Если ты, конечно, не возражаешь.
- Что ты, Натали! Пожалуйста, пользуйся, но, боюсь, тебя ждут огорчения.
- Разберемся! - азартно воскликнула Федулова и, разведя руки в стороны,
невесомой бабочкой сбежала по ступенькам и покатилась на своих колесиках куда-то в
сторону зарослей, где мелькали розовые рейтузы ее мужа.
- Не знаю, как тебя и благодарить, Селена, - проговорил Игореша, приводя себя в
порядок.
- У меня было такое ощущение, что это никогда не кончится, что это уже навсегда,
- рассмеялся Шихин.
- Твои муки я пережил полчаса назад, - Ююкин вытер рот платком и принялся
внимательно его рассматривать, словно ожидая увидеть какие-то следы психической
атаки Федуловой. - В мои годы не часто приходится отбиваться от дам, я уж не помню,
откровенно говоря, когда это было в последний раз... А знаешь, Митя, хорошо, что
сегодня собралось столько гостей. Любопытно посмотреть на всех сразу, сравнить с тем,
что мы являли собой раньше, припомнить, к чему стремились, и сопоставить с тем, что в
конце концов получили... И знаешь, что интересно... Все остались на тех же ступеньках,
что и раньше... В отношениях между собой. Та же Наташка... И диссертацию защитила,
где-то возвысилась, стала большим специалистом... А между нами, как и прежде, -
оторви-баба! Кстати, может и пользу принести!
- Не может быть! - убежденно сказал Шихин.
- У тебя есть дырявые кастрюли, сковороды, медные тазы? Она же спец по лужению.
- На чердаке полдюжины самоваров... По-моему, некоторые из них нуждаются в
ремонте.
- Хорошие самовары?
- Наверно... С медалями, с царскими профилями.
- Это потрясающе. Люблю самовары. Как зайду в салон на Октябрьской, душа
разрывается. Все бы домой притащил.
- В чем же дело... Тащи.
- Дорого, да и некуда ставить... А потом, я же понимаю, что это блажь. Но, знаешь, в
обилии гостей есть и недостаток - нам так и не удастся поговорить. Вот с Вовушкой вы
бы всю ночь трепались?
- Это точно, - улыбнулся Шихин. - А заявились бы только вы с Селеной, нам бы и
ночи не хватило. Да и ошеверовской канистры тоже оказалось бы маловато.
- Ну, я по этой части слаб, а вот вы с Селеной могли бы позабавиться, вино Илья
привез неплохое. Кстати, а где он?
- Куда-то Селену поволок... По-моему, под дубом беседуют.
- Пусть побеседуют, - согласился Ююкин. - Над чем работаешь, Митя? - В
низком кресле, в светлом костюме, в светло-желтых туфлях Игореша выглядел весьма
изысканно.
- Над чем работаю?.. Сочиняю детектив.
- Да? - радостно изумился Игореша. - Кто убил? Кого? За что? Как попался?
- Если бы я знал все это, можно было бы считать, что детектив готов. Вот скажи, ты
человек мудрый... За что один человек может убить другого?
- Ревность! - подсказал Вовушка. Он сидел в дальнем конце террасы и раскладывал
документы, которыми собирался добить начальника строительного треста. - У нас в
Запорожье была страшная история... Один мужчина узнал, что жена ему... Ну, как
сказать...
- Изменяет? - подсказал Игореша.
- Да, - покраснев, сказал Вовушка. - И он ее убил.
- Как убил? - спросил Шихин заинтересованно. - Зарезал? Повесил? Выбросил в
окно? Отравил? Как?
- Не угадал, - Вовушка грустно покачал головой. - Он ее ударил по голове. И она
скончалась в больнице. Мне женщина в очереди рассказала.
- А с кем она ему изменяла?
- С соседом. У них рядом жил сосед. Холостой... И он начал с этой женщиной всякие
разговоры затевать... Что-то подарил ей, как-то молоко из магазина принес, помог
мороженую рыбу до дому донести... И постепенно она его полюбила. А он ее полюбил.
- Может, просто у них тяга возникла друг к другу? - предположил Ююкин. - А
никакой любви и не было?
- Я знаю, что она мужу изменяла, - повторил Вовушка понятные ему слова. - А
насчет тяги... Это вон в печи тяга.
- А перед убийством муж напился, наверно?
- Да, он крепко выпил, - подтвердил Вовушка.
- Чем он ее ударил?
- Этим... Утюгом. Она как раз гладила, он ее утюгом и ударил. Горячим.
- Фу, какая пошлость, - воскликнул Ююкин. - Его тут же, наверно, и взяли?
- Нет, он сам в милицию пришел.
- Где же тут детектив?
- А я и не говорил, что это детектив... Я сказал, что мужчина из ревности убил свою
жену.
- Не годится, - вздохнул Шихин. - Мне нужно убийство продуманное,
хитроумное. Кто может пойти на такое? Из-за чего? С какой целью? Вот смотри, человек
прожил жизнь, прошел через пионерские лагеря, производственные собрания, смотрел
фильмы, посещал стадионы, книги читал... А потом совершает убийство. Что с ним
произошло? И как отличить его от прочих людей? Ведь в чем-то он отличается, в чем-то
очень важном! Или ничем не отличается?
- Главное, мне кажется, в другом, - сказал Ююкин. - Или человека довели до
такого состояния и ему уже ничего не остается... Или же он сам себя довел, измотал
завистью, злобой...
- Нет-нет, - остановил его Шихин. - Это все больно высоко. Мне бы чуть пониже.
За что?
- Ну, тут проще... Кто-то избавляется от жены, чтобы не мешала любить красивую
девочку, кто-то убирает с дороги соперника на должность, кто-то хочет устранить
опасность...
- По статистике, - подал голос Вовушка, - девяносто процентов убийств
совершают люди, близко знавшие свои жертвы, находящиеся с ними в семейных
отношениях, в родственных, дружеских...
- Значит, и друзья друг друга шлепают, - задумчиво проговорил Шихин.
- Тут нужно уточнить само понятие "друг", - заметил Игореша.
Согласимся с Игорешей Ююкиным.
Он прав.
Далеко не всегда можно поддержать его, не все его слова нам нравятся, но надо
признать - здесь Игореша прав. Действительно, святое слово "друг", не найдя места в,
настоящей жизни, перекочевало в песни, фильмы, пьесы, а мы, не видя вокруг истинных
друзей и даже не представляя, что это такое, щедро и бездумно награждаем этим словом
первых попавшихся, поскольку так уж сложилось, что не иметь друга, как не иметь
девушки, не иметь женщины, считается позором. Оглянемся, присмотримся, сопоставим
- есть у вас человек, готовый броситься на выручку, одолжить денег, рискнуть ради вас,
чем-то пожертвовать? Есть человек, с которым вы можете безбоязненно поделиться
личными бедами, идеологическими сомнениями, социальным недовольством?
С самыми близкими людьми, которых принято называть друзьями, мы обходимся
полунамеками, делимся полупризнаниями, отделываемся похлопыванием по плечу. Мы
киваем головой, разводим руками, строим глазки, и этим как бы являем откровенность и
доверчивость. Зачем? А затем, чтобы потом, когда нас возьмут за одно место, а мы
нисколько не сомневаемся, что рано или поздно нас возьмут за одно место, что друг
окажется кем-то другим, а в глубине души и не сомневаемся, что он окажется кем-то
другим... Вот в ожидании этих предстоящих испытаний мы киваем, разводим руками и
строим глазки. Чтобы, когда возьмут, с искренним возмущением запричитать: "А он меня
неправильно понял!". "А я совсем не то имел в виду!". "А я кивнул совсем в другом
смысле!"
Неужели, ребята, вы не ловили себя на том, что мы живем как бы в двух временах -
тешимся осторожненьким вольнодумством, и в эти самые секунды, морщась от яркого
света лампы, направленной нам прямо в глаза из какой-то черной дыры, отвечаем на
вопросы, понимая, что не отмыться, не отвертеться. И уже сейчас подбираем доводы и
оправдания, смотрим на нашего верного, милого друга, или как там его, и прикидываем,
просчитываем его слабые места, чтобы сослаться на них, когда он окажется кем-то
другим, когда нам зачитают его донос и попросят ответить, объяснить, уточнить...
Вряд ли Игореша Ююкин, полулежа в плетеном кресле и подставив лицо лучам
летнего солнца, все это имел в виду, произнося безобидные свои слова. Но уж коли он их
произнес, наше право истолковать их так, как мы того пожелаем.
- Вовушка, - произнес Шихин негромко. - Ты мог бы убить своего начальника, с
которым борешься так долго и безуспешно?
- Запросто! - не задумываясь, ответил Вовушка. - Если я здесь, в Москве, ничего
не добьюсь, то придется тебе писать документальный детектив о продуманном и коварном
убийстве.
- А как ты будешь его убивать?
- Главное - самому остаться на свободе. Думаю, что лучше всего устроить взрыв в
машине.
- Хорошо, - кивнул Шихин. - Это мне нравится. Но где ты возьмешь взрывчатку?
Как сделаешь, чтобы взрыв произошел в нужный момент? Как избежать смерти водителя?
- О, у меня все продумано. - Вовушка сложил свои бумаги в портфель, щелкнул
замочками и вместе с табуреткой приблизился к Шихину. - Значит, так... Водитель
отпадает. Начальник машину водит сам. Ему нравится чувствовать себя настоящим
мужчиной. А кроме того, за день он совершает столько разных сделок, что лучше не иметь
свидетеля. Водителя он берет с собой, лишь когда предстоит большая пьянка. Дальше... В
нашем карьере постоянно ведутся буровзрывные работы. Взрывчатка есть. Уже есть.
Шнур тоже есть. Любому взрывнику предложи бутылку водки, и он тебе взрывчатки,
шнуров достанет столько... На этих шнурах хозяйки белье вешают, бикфордами у нас все
дворы перетянуты вдоль и поперек. Отрезай сколько надо и иди своей дорогой.
- Кошмар какой-то, - пробормотал Игореша. - Вы же взлетите на воздух!
- Пока держимся, - ответил Вовушка. - Хотя случается всякое, не часто, но
случается... Продолжаю. Моя задача - достать ключ от багажника его черной "Волги".
Это несложно - ключи начальник оставляет в машине. Ему и в голову не приходит, что
кто-то может ее угнать, как-то воспользоваться... В наших местах его машина вроде
правительственной. Снимаю оттиск с помощью пластилина, отдаю в будку
металлоремонта. Там сидит инвалид с оторванными ногами - подзалетел на взрывчатке.
Он делает мне надежный ключ. Дальше рассказывать?
- Обязательно! - сказал Шихин. - Есть взрывчатка, есть шнур, есть ключ от
багажника и есть решимость избавиться от проходимца. Дальше!
- Выбираю удобный момент и закладываю взрывчатку в багажник. Причел" в
неприметном месте, где-нибудь между номерным знаком и подфарником, оставляю
маленький, почти невидимый кончик бикфордова шнура. А внутри, в багажнике, он
должен быть достаточно длинным, минут на десять горения, чтобы начальник мог
отъехать на какое-то расстояние, но в то же время он не должен успеть приехать кудалибо,
а то машина взорвется пустой.
- Дальше!
- Дожидаюсь начальника. Выходит. Я, как последний дурак, бросаюсь к нему с
надеждой уговорить, образумить, призвать к какой-то там справедливости. Он, конечно,
посылает меня матом. Я, естественно, кланяюсь, прошу прощения за беспокойство,
приседаю от сознания ничтожества своего, прячу сигаретку в кулак, в рукав, потому что
мое убожество не позволяет мне курить при нем, осквернять воздух, которым он дышит.
Он может попросту взбеситься, воспримет мою сигаретку как намек на наше с ним в чемто
равенство... Поэтому я сутулюсь, раскачиваюсь от глупости и беспробудности... Тебе
интересны эти подробности?
- Да, - сказал Шихин. - Не отвлекайся.
- Покрыв меня матом с головы до ног, он бухается на сиденье, захлопывает дверцу и
включает мотор. И тут я, полнейшая мразь и гнида, вроде бы торопясь сказать ему нечто
важное, бросаюсь следом, тычу сигаретой в кончик бикфордова шнура, но он меня уже не
видит, машина трогается и исчезает за поворотом. Рядом толпятся сочувствующие, они
меня утешают, стараются образумить, убедить в тщетности моих попыток, я киваю,
собираю рассыпавшиеся бумажки, а про себя думаю - вокруг свидетели. Они подтвердят
мое алиби, я был здесь среди них, огорченный и обесчещенный. Я еще во дворе, среди
этих беспомощных, слабых и продавшихся людей, когда где-то на окраине города
раздается взрыв. Никто не обращает на него внимания, только я знаю истинный смысл
происшедшего.
- Слушай, да у тебя же все разработано! - не то восхитился, не то ужаснулся
Ююкин.
- Нет, не все. Остались еще некоторые технические детали. Мне нужно точно знать,
какая длина шнура требуется, чтобы он горел, к примеру, семь минут - за это время
начальник отъедет на километр-полтора. Лучше, конечно, чтобы он отъехал километра на
три, на пять... Да, - задумчиво повторил Вовушка, - километров на пять. Он обычно не
обращает внимания на светофоры... Дальше - количество взрывчатки. Я же не хочу
снести полквартала, как это делается в Ливане, мне нужно взорвать машину, и больше
ничего. Следовательно, необходимо провести испытания.
- Ты что же, другие машины будешь взрывать? - опасливо спросил Шихин.
- Зачем машины... Это вызовет подозрение, все станут опасливы и настороженны.
Нет, все проще... У нас в карьере валяются сотни железных бочек. Прочность бочки и
багажника примерно одинакова. Я взорву в бочке один заряд и посмотрю результат.
Потом в другую бочку закладываю два заряда и взрываю. Потом три... Постепенно
установлю, сколько требуется взрывчатки, чтобы разнести машину вместе с хозяином, но
чтобы город остался целым, чтобы американцы не приняли мой взрыв за испытания
атомного оружия.
- Вовушка, ты страшный человек, - сказал Шихин.
- Да ну, - сконфузился Вовушка. - Какой я страшный... Я очень жалостливый, я в
кино плачу, а однажды напился и тоже расплакался. И потом, я всегда выбираю способ
самый гуманный, самый добрый... Сначала я с ним поговорил, на прием записался, все
рассказал ему, поделился, можно сказать... Не помогло. Тогда я на собрании выступил, в
газету написал, в прокуратуру. Никакого результата. Пришлось за анонимки взяться - к
тому времени уже все знали, кто их пишет. Помогло, но ненадолго, все опять началось.
- Что началось?
- Ну что... Взятки, квартиры, премии... И так далее. Ордена знаешь кому давали? В
общем, покупали у нас ордена. И не очень дорого, тысяч за десять можно было
приторговать вполне приличный орден.
- А ты не пытался купить? - спросил Ююкин.
- Будь у меня такие деньги, я бы не пожалел, а так... Пришлось бы телевизор
продать, макулатурные книжки... дети возражали. Вот и живу без ордена, знаешь, как
тяжело без ордена жить... Ужас! Как увидел своего соседа с орденом Дружбы народов, он
за него двенадцать тысяч отдал... Ребята, вы не поверите, совсем другая жизнь. И
продукты к подъезду, и дети в английскую школу, и путевки на море... Тихий ужас.
- И что же... У тебя все решено?
- Я же говорю - осталось небольшие испытания провести. Взрывы в карьере гремят
постоянно... Никто и не удивится.
- Но ведь у него жена, дети...
- Я буду им помогать. Анонимно. Уже решил - двадцать пять рублей в месяц.
- Маловато, - сказал Игореша.
- Так ведь и государство добавит, - рассудительно заметил Вовушка. - Потеря
кормильца в результате несчастного случая на производстве.
- А ты не боишься вот так свободно об этом рассказывать? - раздался из орешника
голос Васьки-стукача.
- Кто тебе поверит! - рассмеялся Вовушка. - Тебя же за сумасшедшего примут. И
правильно сделают. Потому что шуток не понимаешь.
- Как сюжет? - спросил Игореша у Шихина. - И убийство продуманное,
подготовленное, социально обусловленное! А как можно расписать испытания, взрывы
бочек, волнения Вовушки, который выкуривает у машины десятую сигарету, а начальник
все не выходит, потом не удается поджечь бикфордов шнур, потом удается... А
изготовление ключа, безногий инвалид, который берется за такую работу...
- Больно уж зловеще, - неуверенно проговорил Шихин.
- Пиши, Митя, не теряй времени!
- Не надо, - сказал Вовушка. - Напиши лучше про любовь. Возьми хорошего
парня, кудрявого, веселого, с гармошкой, чтоб в соревновании участвовал, флажок бы у
него на станке висел... И девушка чтоб красивая была, веселая...
- И будут они вместе петь по утрам: кудрявая, что ж ты не рада веселому пенью
гудка! - рассмеялся Игорешка, но взгляд его был насторожен, скошен в сторону калитки,
откуда изредка слышался русалочий смех Селены, сипловатый голос Ошеверова, взвизги
Федуловой - там шла какая-то жизнь, она тревожила Игорешу, ему хотелось быть там и
знать, что с Селеной все в порядке, что она любит его и верна ему.
- Понимаешь, Митя, - Вовушку, видимо, увлекла идея с лирической повестью, и он
вплотную подъехал на своей табуретке к Шихину. - Девушка должна быть светлой,
волосы до плеч, может быть, чуть короче, а чтоб цвет был такой, знаешь... с сероватым
оттенком...
- Пепельный, - подсказал Игореша и, потеряв интерес к разговору, поднялся и
направился в сад.
- А что, есть такое название? - удивился Вовушка. - Тогда пусть пепельный... И
чтоб она была загорелая, это очень важно. Будто с юга приехала, а в глазах море синеет, и
брызги еще на плечах...
- Так, - протянул понимающе Шихин, - понятно. Только давай мы ее оденем во
что-нибудь, не будет же она по городу в одних брызгах ходить.
- А зачем ей по городу в брызгах ходить? - покраснел Вовушка. - Пусть она по
берегу ходит, по пляжу, по камушкам... А в город наденет платье... Знаешь, такие сейчас
появились... Тонкий светлый материал, но он бывает сероватый, розовый, голубой...
- Пастельный? - уточнил Шихин.
- Да ну тебя, - опять покраснел Вовушка. - Все у тебя постель на уме... На этих
платьях нашивают всякие поясочки, хлястики, молнии, кожаные нашлепки, погончики...
Знаешь?
- Все понятно, - проговорил Шихин устало. - Опять виделись? Признавайся!
- Виделись, а что? Завидно? Знаешь, зависть тоже может стать причиной убийства.
Самого жестокого, кровавого, безрассудного...
- Как поживает? Была в этом году на море?
- Была, - кивнул Вовушка, сразу сделавшись печальным. Плечо у него поникло,
стало ниже другого, голова склонилась набок, бровь новело куда-то в сторону.
- Она тебе обрадовалась?
- Обрадовалась? - переспросил Вовушка, словно бы сам только сейчас
...Закладка в соц.сетях
