Жанр: Детектив
Падай, ты убит
...ыло денег. Потом это стало привычкой,
слабостью. И ни штрафы его не останавливали, ни фотографии, вывешенные на видных
местах для сраму, ни письма на работу. Вовушка краснел, каялся, сильно и искренне
переживал, но зловредное свое передвижение по земле не прекращал. И не собирается, тут
Автору можно довериться, он и сам в зайцепромысле не последний человек. Еще не
известно, действительно ли Вовушка ездит зайцем или Автор пытается таким образом
оправдать нарушения собственной психики.
Приезжая в Москву, Вовушка иногда останавливался у Шихина, иногда у Автора,
иногда у Аллы Несравненной, хотя вряд ли она в этом признается. Какой-то министр
взялся достать ему французскую газовую плиту с четырьмя конфорками, секретарь
обкома похлопотал, чтоб книжные шкафы сделали. И сделали. Не очень, конечно,
хорошие, но ведь и денег не взяли, что по нынешним временам почти невероятно. Правда,
мастера, пока делали, выпили столько, что Вовушке куда дешевле обошлась бы финская
стенка. Но отказаться от услуг секретаря он не посмел и правильно сделал. Ради дружбы с
таким человеком можно потерпеть и казарменные полки в своем доме. Не то терпим.
Автор как-то часа два своего начальника в доме терпел, тосты поднимал, однако тот все
равно недоволен остался. Потом уж сообразил - полагалось тому с собой бутылку дать.
Тот еще начальник пошел...
Взгляд у Вовушки был не то блудливый, не то забитый, но когда он улыбался,
становилось ясно, что оба эти впечатления ложные. Впрочем, люди, знающие Вовушку
еще с институтских времен, Шихин, Анфертьев, который вот-вот появится на этих
страницах, не говоря уже об Авторе, утверждают, что та же пакостливость проявлялась в
нем именно в периоды униженности, подневольности, когда ему ничего не оставалось, как
выкинуть какой-нибудь отчаянный кандибобер. А когда у нас нет выхода, о, нас может
зашвырнуть куда угодно и совесть наша будет чиста. Что делать, отсутствие выбора дает
нам право на многое, если не на все. II собственная корысть кажется естественной, умение
приспособиться вызывает даже гордость за самого себя. А самолюбие наше переродилось
и сделалось спесью, и на обиды мы уже неспособны; осталась обидчивость, и гордости
нету - гонор. Глядишь, и кто-то однажды скажет, что, мол, песок у тебя, дедушка,
сыплется. И правильно, песок. Крошево из того, что было в нас твердого. Медики
научились звуковыми волнами разбивать камни в человеческом организме, почки
освобождать, печень, пузыри там всякие... Простите, ребята, но пока до этого дойдет,
волны жизни успевают раскрошить все твердое, что есть в наших душах. А мы и не
грустим даже, смеемся, слава Богу, чаще по пьянке и не видим собственного смеха, не
слышим его. Куда деваться, говорим, не было выхода. Но если бы это утешало, если бы
это хоть в чем-то оправдывало... Когда у буддийских монахов нет выхода, они сжигают
себя. Средь бела дня. На площади. И надо же, в страшном свете живого факела вдруг
обнаруживается выход. Потом вспыхивает новый факел, и опять на короткое время виден
выход. Мы тоже сгораем, правда, без огня, просто медленно истлеваем, и нужна слишком
уж темная ночь, чтобы увидеть наши гнилушки...
- Ой, какие вы сонные! - закричал Вовушка, увидев выходящих на террасу Шихина,
Ошеверова, Валю. - Ой, сколько же вас! И еще, наверное, кто-то в доме остался?
- Ой, как у вас красиво! - восклицал он через час, обходя сад и касаясь руками
стволов деревьев, земли, листьев. - Какие вы все-таки, всех перехитрили!
- Ой, какая вкусная картошка! - восхищался он, когда все, наконец, сели завтракать.
- Нигде такой картошки не ел...
- С Кубы самолетом доставили, - пояснил Шихин. - В Россию. Картошку. Из
Западного полушария. Через весь земной шар. Понял? Потому и вкусная. Попробовал бы
ты сказать, что она невкусная. Каждая картофелина не меньше рубля тянет.
- Да ну тебя! - засмущался Вовушка от столь неожиданного поворота шихинской
мысли. - Скажешь еще... Значит, и на Кубе о нас заботятся, беспокоятся, чтоб нам было
чего поесть... Значит, хорошие люди там живут. Друзья.
- Ага, - кивнул Шихин. - Скоро уголь с Луны будем доставлять. А с Марса
щебень для дорог.
- Какие-то вы все недовольные! Посмотрите, вон белки прыгают, Шаман на
солнышке лежит, весь прямо горит и сияет, вон цветы какие красивые... Интересно, как
они называются?
- Флоксы.
- Очень красивые цветы, - Вовушка явно стремился сделать беседу приятной. -
Мне нравятся. А тебе, Илья?
- Портфель у тебя какой-то несуразный... Он не беременный? - Ошеверов не
пожелал присоединиться к Вовушкиным усилиям. - Что у тебя там?
- Документы, - охотно ответил Вовушка. - В карманы не поместились, вот я и
сложил их в портфель. А что, не нужно было? - он явно переигрывал Ошеверова. Ты,
дескать, попрекнул меня портфелем, ты очень умный и насмешливый? Очень хорошо.
Тогда я буду совсем дураком, чтоб тебе приятней было, чтоб ты еще большее
превосходство испытал. - Можно было, конечно, в авоську все сложить, но, понимаешь,
во время дождя документы мокнут, теряют достоверность и убедительность, -
рассудительно продолжал Вовушка. - Но самое главное - когда едешь в метро или в
электричке, попутчики могут запросто читать документы, а этого мне бы не хотелось.
Понимаешь, Илья, сквозь портфель ничего не видно, а вот сквозь авоську прочитываются
подписи, просматриваются печати и, таким образом, легко догадаться о содержании...
- Важные документы? - спросил Ошеверов, чтобы хоть на секунду прервать
безостановочный поток слов.
- Очень, - кивнул Вовушка. - Компра.
- Это что, организация такая?
- Нет, компра - это компрометирующие сведения. Понимаешь, Илья, хочу снять с
занимаемой должности управляющего трестом. Он мне не нравится. Вообще-то он никому
не нравится, но воюю с ним я, можно сказать, в одиночку. Трусоват народ у нас, ох,
трусоват. То ли повывели смелых, то ли сами перестроились... И я собрал компру.
Фотографии, приказы, копии распоряжений, у меня есть даже несколько любовных его
записок к личностям женского пола, причем записки весьма требовательные, что можно
истолковать как злоупотребление служебным положением.
- Боже, да ты страшный человек! - воскликнул Шихин.
- Как же ты раздобыл эти записки? - спросил Ошеверов. - Ведь они же, насколько
я понимаю, сугубо личного пользования?
- Я отправился к этим дамам... Конфет взял в красивых коробочках, вина, приоделся,
галстук надел, шею помыл... Так и так, говорю, решено музей создать в честь нашего
уважаемого начальника треста... Нет ли у вас каких свидетельств его благотворной
деятельности на благо народа... И они дрогнули.
- Врешь! - сказал Ошеверов.
- Конечно, - охотно согласился Вовушка. - А как же иначе? Им врал, вам вру и
вот, пожалуйста, - жив.
- Мы тоже живы... - проворчал Ошеверов, но продолжать не стал.
- Не знаю, не знаю... - проворковал Вовушка. - Митя, ты жив?
- Нет. Я убит. Только еще не упал. Поэтому все думают, что я жив.
- И куда ты с ним? - Ошеверов кивнул на раздутый портфель.
- О! У меня много адресов. От и до.
- Надеешься пробиться?
- Разве я живу не в самой демократической стране? Разве я не имею права
обратиться к человеку, который покажется мне наиболее подходящим? - Из лукавобезобидного
Вовушки на миг показался человек пробивной и беспредельно уверенный в
себе.
- Так-то оно так, - усмехнулся Шихин. Он сидел в подкатанных до колен
тренировочных штанах, в распахнутой клетчатой рубашке, болтал босыми ногами,
улыбался словам Вовушки, собственным мыслям и во всем вокруг, казалось, видел некую
благость. - Так-то оно так, - повторил Шихин, - да только не всегда. Когда дойдет до
дела, то самая что ни на есть лучшая демократия...
- Заткнись! - сказал Ошеверов.
- Оказывается обыкновенным трепом...
- Помолчи! - опять оборвал его Ошеверов. - Ты уже достаточно поговорил в свое
время. Пора и помолчать. Понял?
- Тебя, Илья, я понял, а вообще-то не желаю ни фига понимать.
- У меня к тебе вопрос, Вовушка, - начал Ошеверов, но тот его перебил.
- Не надо больше вопросов. Ты уже задал их достаточно. Я действую в полном
соответствии с конституцией.
- Когда я работал в одной газете, все забываю ее название, мне приходилось
заниматься людьми, которые оказались за колючей проволокой именно потому, что
слишком уж надеялись на конституцию, - заметил Шихин, щурясь на солнце. -
Помнишь Леню Кучеренко?
- Значит, он действовал непоследовательно. Или остановился преждевременно. Или
дрогнул. Или недостаточно знает страну, в которой живет. Действуешь ты по конституции
или против, все равно борьба остается борьбой.
- А вопрос я тебе все-таки задам, - заговорил Ошеверов. - Зачем тебе вся эта
суета? Не проще ли твоего управляющего ахнуть анонимкой по темечку? - Ошеверов
под столом наступил Шихину на ногу - дескать, слушай внимательно. Но Вовушка
коварный ошеверовский капкан смел мановением руки.
О! - воскликнул он. - Я столько на него анонимок написал, что все они в этом
портфеле и не поместились бы!
- Не боялся, что раскроют?
- Боялся, - застеснялся Вовушка. - Еще как боялся. Но все обошлось. И для него, и
для меня.
- А он знает, что это ты писал?
- Конечно, знает. Я ему сам сказал. Попробуй, говорю, теперь от моих анонимок
очиститься. Очищусь, отвечает. Но и ты, того... Осторожней улицу переходи.
- Неужели и на это мог пойти?
- Нет, если улицу упомянул, значит, на улице я мог чувствовать себя спокойно. У
него и без того много чего есть... Миллионер. Бывало, из окна люди выпадали, по пьянке
замерзали, на взятке попадались...
- Это как? - не понял Ошеверов.
- Приходит милиция, так, дескать, и так, поступило сообщение, что вы промышляете
взятками. Обыск. И на вешалке, в кармане твоего пиджака находят пятьсот рублей.
Появляется человек, который вроде бы дал тебе эти деньги... Номера у него переписаны,
купюры помечены, ну, и так далее. Технология проста, неотвратима и необратима. А
улица - это так... Предупреждение. Как в мафии - поцеловал тебя глава семейства, и с
тобой все ясно. А уж какой смертью умрешь... Несущественно. Они сейчас меня по московским
гостиницам ищут. - Вовушка улыбнулся. - Пусть. Здесь не скоро найдут.
Неделя понадобится, не меньше.
- А за неделю найдут? - усомнился Шихин.
- Да, у них это отлажено. Но я к тому времени буду далеко. У меня в запасе и Казань,
и Ростов... Генка Ткачев в Усинске... Дмитриев на Сахалин звал. Вот там я смогу
задержаться подольше.
- Неужели на Сахалин мотанешь? К Толику?!
- Конечно, нет, - улыбнулся Вовушка. - Но когда они выйдут на меня здесь, вы их
направите на Сахалин. А у меня опять передышка.
- А нам не боишься все это выкладывать?
- Нет, не боюсь. Я вру. Называю места, куда наверняка не поеду.
В этом месте Автор почувствовал легкое беспокойство, что-то его насторожило. Он
посмотрел под стол, выглянул в окно, сходил на кухню, чего-то выпил, опять сел к машинке.
Тревога не проходила. Тогда он перевернул одну страницу назад, вторую, перечитал
довольно бестолковый разговор старых друзей. Говоря вроде бы о пустяках, они почемуто
раздражались, но давняя дружба обязывала подтрунивать, о серьезных вещах
заставляла говорить, ерничая, как бы не придавая значения, будто они знали, что кто-то
невидимый и страшно проницательный находится здесь же, и все слышит, видит, делает
выводы. Куда деваться, все мы опасаемся невидимого существа, которое судит о нашей с
вами почтительности. Пьем водку, трепемся, валяем дурака, а в уме трезво и четко
отвечаем на незаданные еще вопросы, очищаемся от невозникших еще подозрений,
отвергаем непредъявленные пока еще обвинения и уже сейчас, загодя, торопимся
произнести слова, которые потом, когда посадят нас на табуретку и направят свет в глаза,
докажут наше невежество, слабоумие, запойное состояние и - спасут. Но это так, в уме, а
когда свет в глаза - другой разговор... И это мы знаем. И не исключаем. Вот что главное
- не исключаем.
Какие беседы иногда случаются! Не далее как вчера один говорит: "Что-то у нас с
перестройкой задержка вышла", а второй, не задумываясь ни секунды, отвечает: "Если эту
свинину еще немного потушить, то она будет гораздо мягче". "Да, - соглашается первый,
- но если мы говорим о торможении, значит, есть люди, которые этим занимаются".
Второй тут же режет в том духе, что свинину можно и не отбивать. Первый опять за свое:
"Если мы всех оставим на своих постах, то ни черта у нас не получится". А второй
убежденно, даже со страстью в голосе криком кричит: "Мать твою так, а лавровый-то лист
мы забыли положить!"
А мы толкуем о смелости мышления. Этот второй-то не начальник какой-нибудь, не
председатель, не секретарь - так, песни сочиняет и сам их поет под гитару, а голос у него
до того сильный, мужественный и дерзкий, что просто ужас. И Автору открылось -
сочинитель давно чувствует себя на жесткой табуретке, и не свет рампы бьет ему в глаза,
нет, он видит слепящий свет настольной лампы, и не крики "браво" звучат у него в ушах,
он слышит совсем другие крики, и не может забыть о них ни на минуту. Даже во время
дружеской попойки щурит глаза от яркого света и отвечает, отвечает на незаданные еще
вопросы...
О чем это мы?
Да, Автор почувствовал необъяснимую тревогу и на одной из предыдущих страниц
обнаружил причину. Беспокойство его вызвали слова Шихина: "Я убит. Только еще не
упал". Рискованные слова. Их надо обосновать, слишком они необычны, чтобы можно
было их вот так походя бросить и пойти дальше. Да и слишком красивые они какие-то,
вам не показалось? Шихин так не выражается, он все упрощает, словно опасаясь, как бы
не подумали, что он слишком всерьез относится к себе.
Подумал-подумал Автор и решил все оставить как есть.
Уж если у Шихина сорвались эти слова с языка, значит, так надо. У нас тоже иногда
выскакивают слова - злые и вежливые, трепетные и искренние... Мы потом, конечно,
страдаем и маемся, но ведь сказанного не вернешь. Случается так, душевно кому-то
посочувствуешь, такие утешения подвернутся, так проникнешься чьей-то бедой, что
потом от стыда и неловкости хоть сквозь землю проваливайся. Будто выдал себя в чем-то
непристойном. Пусть и у Шихина сорвутся такие слова, пусть. А то взяли манеру - всему
найди объяснение, всему найди обоснование... В жизни так не бывает. В жизни такая
сумятица и бестолковщина, что иногда диву даешься, как только умудряемся сквозь будни
продираться, дом находить, своих узнавать.
И еще... Слова могут сорваться случайно, но сами по себе они случайными быть не
могут, за ними всегда что-то стоит, за ними наша жизнь, о которой никто ни черта не
знает, о сущности которой мы можем только догадываться.
И потом - разве не бываем мы убиты, когда рушатся наши надежды, когда любовь на
наших глазах превращается в что-то другое, хотя и очень на нее похожее, когда друг,
вроде того же Васьки-стукача, пишет донос и самые заветные твои слова излагает пером
усердным и озабоченным? А ничего, живем, посвистываем.
- А тебе не кажется, что бороться за правое дело с помощью подметных писем... мм...
не совсем пристойно? - спросил Ошеверов. - Только не подумай, что я тебя осуждаю,
нет, как я могу осуждать... Мне просто интересно.
- Нет, не кажется. Когда борешься, все средства хороши, если они, конечно, не
обесценивают цель, - Вовушка впервые в упор посмотрел на Ошеверова. - Не знаю,
приходилось ли тебе с кем-нибудь или с чем-нибудь схватываться всерьез... Кроме
кривоногого майора, - это был удар под дых, однако Ошеверов сам напросился. - Но
если тебя интересуют мои нравственные устои, могу сказать... Будь возможность запустить
в него кирпичом, не рискуя при этом собственной головой, я бы...
- Зная, что у него жена, дети?
- Да. Зная, что у него больная жена, глупые дети, голодные внуки, убогие
племянники, я бы опустил на его череп кирпич, булыжник, обрезок трубы... У нас
повысили пенсии сиротам, многодетным матерям, инвалидам с детства - дурным, кривым,
неудачно родившимся... Не помрут. Выживут. Выбор оружия диктуют условия. Я не
могу выступить против него открыто - мне попросту сломают хребет.
- В прямом смысле слова? - уточнил Шихин.
- И в прямом ломали, - ответил Вовушка, улыбаясь, но на этот раз не было в его
улыбке стеснительности, просьбы простить за невежество. Так улыбается хирург во время
операции, водитель на крутом вираже, дрессировщик, уламывающий строптивого тигра.
- Но письмо можно и подписать.
- Подписанное письмо - это мнение одного человека, со своими недостатками,
расчетами, может быть, даже корыстными. Анонимка как бы свыше. Ее автор неизвестен
и потому неуязвим. У нас ведь как принято - чуть человек высунется, подставится, чуть
из траншеи приподнимется, сразу по нему огонь. Кто такой? Чем дышит? С кем живет? И
никого не волнует - о чем, собственно, он написал, что растревожило душу его, что
смутило разум его... Анонимка сильнее, - повторил Вовушка. - У анонимки есть важное
преимущество - она бьет человека в самое уязвимое место, даже в то, о котором не
знаешь. Я, к примеру, пишу, что этот человек ворует, но начальник, получивший
анонимку, прекрасно знает, что моя жертва еще и блудит, подделывает подписи, берет
взятки, носит чужие ордена, слушает но ночам зарубежные голоса, а нашим родным
голосам доверяет не слишком... То есть анонимка - это самонаводящаяся ракета с
разделяющимися боеголовками.
- А на друзей не приходилось доносы писать? - невинно спросил Ошеверов.
Но Вовушка только усмехнулся его коварству.
- Анонимка и донос - вещи разные, - сказал он. - Тебе объяснить их различие?
- Если не трудно.
- Пожалуйста. Доносом можно обвинить человека в государственной измене. Но
когда ты вскрываешь перед общественностью супружескую измену - это анонимка.
Называя мое письмо доносом, ты пытаешься меня обидеть. Разумом своим ты еще не
постиг разницы, однако нюх твой собачий, обостренный салехардскими морозами, нутро
твое, подсознание эту работу уже проделали. Отвечаю - доносов не писал. И на самого
злого врага не напишу. За доносами кровь. Кровь миллионов, если угодно. Как пишут в
газетах - лучших сынов и дочерей.
- А за анонимками?
- А! - Вовушка махнул рукой. - Семейные, служебные неприятности.
- Значит, на друзей не писал? - повторил вопрос Ошеверов.
- Тебя, Илья, заклинило на самом слове. Если анонимка, значит, ужас, позор! Все
проще. Анонимки пишутся и для пользы дела, и не так уж редко... Например, я обвиняю
человека в чем-то несусветном. Его проверяют - не крал ли слонов на складе, не
использует ли крокодилов в корыстных целях, не предавался ли бесстыдству с Софи
Лорен... Убеждаются - чист. И к человеку даже симпатия возникает как к невинно
оклеветанному людьми злыми и завистливыми. И он начинает набирать очки. Ребята, вы
упускаете самое существенное. Анонимки - это продолжение наших достоинств и наших
недостатков. Они получили потрясающее развитие, обрели популярность и массовость в
пашей стране не случайно. Их породили формы общественной жизни, в которых мы
обитаем. Если выступаю за начальника - ссорюсь с коллективом, выступаю за коллектив
- навлекаю гнев начальства. И я молчу, чтобы, не дай Бог, не выдать своего мнения. Я
вообще отказываюсь от вкусов и привязанностей, чтобы только не разоблачить себя.
Штирлиц в ставке Гитлера - беспомощный кутенок по сравнению со мной. Я чаще
рискую, прячусь и лукавлю из-за таких мелочей, которых он и не замечает! А вы? Вы
живете иначе? Ни фига, ребята! У меня был случай - пришлось на самого себя... Вы
слышите? На Сподгорятинского анонимку написал! И не потому, что пошалить захотелось,
- для пользы дела!
- Боже! - Ошеверов был сражен. - В чем же ты обвинил себя?
- В плагиате, - Вовушка смущенно улыбнулся. - Когда я пробивал свою лазерную
приставку к теодолиту, поначалу со мной даже разговаривать не хотели, дескать, не дано
тебе что-то придумать. И штаны у тебя не такие, какие положены изобретателю, и
стрижка диковатая, и фамилия какая-то уж больно простецкая. Не дано, и все тут. Да еще
лазер! Впервые в мире! Хохотали до колик. Одному даже "скорую помощь" вызвали, но
он и в машине все икал да порывался хохотнуть... Помер, бедняга. Не довезли до
больницы.
- Как, номер? - не понял Ошеверов. - По-настоящему?
- Называй как хочешь. Что-то у него в организме оборвалось и... Клиническая
смерть. А у них такой случай впервые, чтоб человек от смеха помирал... Пока искали
обрыв, пока нашли, клиническая смерть и кончилась. Наступила... ну, уже всамделишная.
Так и хоронили бедолагу с улыбкой на устах. Могильщики эти, гробокопатели или как их
там... зарывать отказывались, он, говорят, живой, вначале чуть улыбался, а когда к яме
поднесли - улыбка до ушей, зубы сверкают, сам розовый...
- Может, он и был живой? - усомнился Шихин.
- Какой там... Уж его, смехунчика нашего, так вскрывали, что живого места не
осталось... Но копатели оказались правы, улыбка все шире становилась... Не исключено,
что, когда зарыли, он там вообще в хохот ударился, опять корчи начались...
- И что же анонимка? - напомнил Ошеверов, уходя от жутковатого Вовушкиного
рассказа.
- А что... Написал я на себя, написал все-таки, - горестно повторил Вовушка. -
Дескать, спер Сподгорятинский замысел, что у этой приставки есть автор где-то в Англии,
сама идея опубликована в каком-то очень научном журнале, прибор уже прошел
испытания на японских островах, и даже более того, фирма "Сигимицу мамиеси" наладила
промышленный выпуск приборов. Может, есть такая, может, ее и нету. Сам придумал.
Вроде по-японски звучит, да? "Сигимицу мамиеси"! Мне нравится. Что началось! -
Вовушка схватился за голову, закрыл глаза и завыл сквозь зубы. - Что началось! Вот
когда развернулась деятельность, вот когда наши заработали по-настоящему. Перелистали
сотни журналов, подшивки за десятки лет, списались с Академией наук, посылали запрос
в Англию, вышли на японцев, так, дескать, и так, просим сообщить адрес фирмы
"Сигимицу мамиеси", а когда им ответили, что такой нет, просветленно посмотрели друг
на друга - все понятно, мол, военная фирма. Два года катавасия продолжалась! И все для
того только, чтобы доказать: Сподгорятинский - вор. Урон народному хозяйству я нанес,
конечно, немалый, - с некоторой удовлетворенностью сказал Вовушка. - Но зато было
доказано, что нигде в мире такой приставки нет. Все комиссии были страшно огорчены.
Представляете? Им бы, дуракам, радоваться, что парень невиданную штуковину
придумал, а они беснуются и все прикидывают, куда бы еще написать, какой бы еще
невиданный запрос учинить... Моя приставка, конечно, вернет народу потраченные
деньги, но не скоро, ребята, не скоро, уж больно много сил и средств потребовала проверка.
И что же вы хотите, чтобы при всем при этом я думал еще о какой-то нравственности?
Митька, ты согласен со мной?
- Угу, - кивнул Шихин.
- А ты, Ошеверов?
- Видишь ли, смотря что иметь в виду. Дело в том...
- Ты только что ел кубинскую картошку?
- Ну? - насторожился Ошеверов. - И что же?
- Это нравственно?
- Понимаешь...
- Понимаю, - оборвал его Вовушка. - Какой-то ты сегодня перепуганный. Тебя
что, вызывали, вопросы задавали? Уж коли сидишь с друзьями, то хотя бы вид сделай, что
доверяешь им, притворись. Или ты работаешь не только на автотранспортную контору? -
спросил Вовушка, щурясь на солнце и тыкаясь босыми ногами в мягкую шерсть Шамана,
разметавшегося под столом.
Ошеверов поперхнулся, набрал полную грудь воздуха, чтобы ответить, но Шихин
опередил его, не дат прорваться ошеверовскому гневу.
- Послушай, Вовушка, а почему вообще так получилось? Почему все эти люди
ополчились на тебя?
- Они ополчились не только на меня! Они ополчились на всех, у кого варит голова.
Они на народ ополчились. А на тебя? Не ополчились?
- Но почему? - повторил Шихин.
- Потому что сами тупы и бездарны. И совершенно искренне не могут поверить, что
человек, который вырос рядом с ними, отстоял полжизни в одних с ними очередях,
отмаялся в коммуналках, годы отмаршировал в пионерских и прочих колоннах, вдруг
оказывается не такой, как они. Значит, надо его запретить, остановить, упрятать. Ведь они
полагают, что поставлены государством именно для этого. И правы, они действительно
поставлены для этого, иначе было бы очень просто их убрать. Но проходят десятилетия,
сменяются поколения, а они сидят и запрещают. Это свое открытие я ценю ничуть не
меньше, нежели лазерную приставку, которая позволяет с точностью до миллиметра
определить расстояние до Луны, глубину черной дыры и даже, - Вовушка понизил голос,
- узнать, мальчик родится или девочка.
- Не он, - чуть слышно выдохнул Ошеверов.
- Что?
- Я сказал, что ты очень хороший человек и правильно мыслишь.
- Да ну тебя, - застеснялся Вовушка. - Скажешь еще... Я плохой человек, я это...
влюбился.
- А как же дети, жена?
- Вот и говорю... Плохой я человек. Рассказать?
- Конечно!
- Только не смеяться, - поставил Вовушка условие.
Не будем приводить Вовушкин рассказ. Не стоит. Он не имеет к нашему
повествованию никакого отношения, да и сам Вовушка против обнародования интимных
сторон его жизни. Если он что-то и рассказал в минуту слабости, то это вовсе не значит,
что мы должны тут же ею воспользоваться. К тому же в его рассказе не было постельных
сцен, не описывал он и прелестей своей подружки. Для этого он был слишком
целомудрен, да и слушатели оказались не из тех, кого подобные вещи очень уж
интересовали.
Но поведал Вовушка о том, как он преодолевал транспортные трудности, как на
гигантском аэробусе ИЛ-86 пересекал страну, чтобы увидеть привязавшееся к нему
голубоглазое существо, как сочинял причины отлучек, как доставал денег и как эти деньги
ему доставались, как подкупал гостиничных стражей, срамился, унижался перед
дежурными, швейцарами, горничными, которые время от времени вламывались в номер,
чтобы убедиться не то в добропорядочности жильца, не то в его испорченности. Во
всяком случае, они неудержимо хотели в чем-то убедиться, поскольку в выполнении
указаний и инструкций заключался смысл их жизни. Казалось, все силы страны,
...Закладка в соц.сетях
