Жанр: Детектив
Падай, ты убит
...ла "Бурда", один номер которого, кстати, стоил нынешним летом двадцать пять
рублей. Девушка подгоняет свой роскошный бульдозер, чтобы стащить машину с пути,
но... Да, ребята, да! В багажнике нет тросика. А состав несется с бешеной скоростью,
рельсы дрожат под ногами, нервы наши не выдерживают, и мы кричим от ужаса. Но
бурдовая девушка в мановение ока достает из-под своего сиденья тросик, ловко цепляет за
машину и стаскивает ее на безопасную обочину. Все спасены, все счастливы и тут же
разбегаются по ближайшим магазинам занимать очередь за тросиками.
Конечно, девушка - плод Игорешиной фантазии. Четкий и здравый ум у Селены
занят тем, чтобы привести зрителя к безжалостному выводу купить, приобрести,
завладеть. Подобные истории обычно излагались в десяти строках машинописного текста,
но за них хорошо платили, и супруги Ююкины, если и не процветали, то перебивались
вполне прилично.
Кстати, Селене в этом промысле очень помогала многокрасочность ее прошлого -
семейные произведения она подписывала различными своими фамилиями, предъявляя
самые невероятные удостоверения личности. И хотя все знали почерк Ююкиных
(прельстительная девушка попадает в сложные житейские обстоятельства, из которых ее
счастливым образом выручает многоопытный седоватый мужчина, предложив в нужный
момент утюг, скороварку, зонтик, резиновые сапожки, дачу, машину, южный берег моря),
в бухгалтерии, как это водится, могли выписывать деньги лишь на различных лиц, а
всевозможным проверяющим приятно было сознавать, как все-таки много талантливых
людей посвятило себя рекламе, этому двигателю торговли. И невдомек было
простодушным контролерам, что за дюжиной авторов стоят лукавые супруги Ююкины.
Истины ради следует заметить, что Селена далеко не всегда занималась рекламой.
Получив техническое образование с химическим уклоном, она несколько лет посвятила
созданию новых автомобильных шин, изучала проходку шахтных стволов наклонным
способом, потом увлеклась художественной самодеятельностью, писала о фокусниках,
чечеточниках, дрессировщиках. Свои заметки несла в газету, где и познакомилась с
Шихиным. Однако вскоре переехала в Москву, к Ююкину, который перед этим нашел
довоенную еще свою жену, вновь женился на ней, а прописавшись, тут же развелся,
вызвал к себе красавицу Селену, потом, как остронуждающийся... А дальше вы сами
знаете.
Что делать, ребята, попасть в столицу непросто. На какие только уловки не идет
человек, чтобы приобщиться к высокой культуре столичного города, чтобы оказаться
рядом с его святынями, с памятниками древней истории, а главное, рядом с продуктовыми
магазинами. Искренне советую - перебирайтесь в Москву. Ююкинский путь далеко не
самый худший. Есть и другие, но они хлопотны, требуют денег, здоровья, некоторых
несимпатичных всем нам качеств, а впрочем, как повезет.
Однако оставим ерничество, будем выше. Мы уже преодолели многие низины быта,
отказались от забот о вкусной и здоровой пище, о модной и красивой одежде, о
путешествиях в дальние и ближние страны, и если нам великодушно оставлена
возможность некрасиво ухмыльнуться по тому или иному поводу, то, право же, грех хоть
изредка не воспользоваться ею, даже зная, что тем самым мы проявляем зыбкость убеждений.
Но желание быть искренним столь велико, что мы и здесь готовы принести в
жертву собственные понятия о хорошем.
8
Когда трое хорошо поработавших мужчин, освеженных холодной водой и зудящими
покусываниями крапивы, поднялись на террасу, в низких плетеных креслах, оставленных
старухами в приличном еще состоянии, они увидели Селену и Игорешу Ююкиных,
которые негромко говорили о том, как прекрасно все-таки наше родное Подмосковье,
какой отличный день и как правильно они поступили, приехав сюда на выходной, как
здорово, что есть у них старый и надежный друг Митька Шихин, владелец роскошного
деревянного дома собаки Шамана, кота Филимона, дочери Кати и жены Валентины. И
еще они говорили о том, как все-таки хорошо перевести дух после московской сутолоки,
очередей, беготни по рекламным конторам, где все норовят украсть друг у друга идею,
вырвать заказ, урвать договор, где никто писать не умеет, законов рекламы не понимает,
книгу Ривза о рекламном моменте никогда не читали и даже не знают о ее существовании.
Слова собеседников были спокойны, выверены, расположены в правильном порядке, в
полном соответствии с требованиями русского языка, и слушать беседу Селены с
Игорешей составляло великое наслаждение.
- Прекрасный участок, не правда ли? - говорил Игореша.
- Да, мне тоже нравится, - соглашалась Селена.
- Я бы, пожалуй, не отказался от такой дачи.
- Провести здесь денек неплохо... Но жить постоянно... Ты уж меня извини.
- Если этот участок привести в порядок, ему цены не будет, - проговорил Игореша,
с практичным прищуром окидывая взором сад, дом, сарай.
- Почему же, - заметила Селена, - у него будет отличная цена. Не так ли?
- Разумеется... Если у Митьки хватит сил, вкуса и денег.
- Условия, ко многому обязывающие... Силы, вкус, деньги... Найдется ли у него хоть
что-нибудь из этого набора?
- Хм, - тонко усмехнулся Игореша. - Как тебе эта собака?
- спросил он, сочтя предыдущую тему исчерпанной. - Роскошный цвет... Рыжий с
темными подпалинами... Смотри, тут и белки... Точно такого же цвета... Надо полагать,
что и Митька со временем порыжеет, а подпалины у него уже есть, однажды он уже
серьезно погорел.
Звонкий русалочий смех огласил окрестности. Белки бросились врассыпную. Шаман
ошалело выскочил в сад, несколько раз пролаял в пространство, дескать, кто тут есть, по
какому праву, чего замышляет? Из-за забора выглянул перепуганный сосед Савчук,
готовый броситься на помощь, с лопатой наперевес, но, убедившись, что никого вроде не
убивают, сконфуженно скрылся в листве. Надо сказать, что Селенин смех произвел
результат еще не самый сильный, бывало кой-чего и нестрашнее.
- Рад приветствовать вас! - сказал Шихин, поднимаясь на террасу. - Привет,
Селена! - он обнял ее, поцеловал в щеку, приподнял от земли, обернулся кругом, Селена
восторженно взвизгнула, Игореша сдержанно улыбнулся. Ему далеко не все нравилось в
отношениях Шихина и Селены, и он весьма настороженно всегда наблюдал, как они
здоровались, как прощались, как ссорились и мирились. Между Шихиным и Селеной
действительно ощущалась какая-то недосказанность, незавершенность, все время они
были словно бы на грани какого-то поступка, но проходил год за годом, продолжения не
получалось, однако опаска Игореши не исчезала, и единственное, что он мог себе
позволить, это снисходительно-поощрительную улыбку. Ну-ну, дескать, покажите, на что
вы способны, на что решитесь, на что хватит у вас бесстыдства!
- Здравствуй, Митя, - произнес Игореша, вставая с кресла, - как поживаешь?
- Уже лучше! С одной печкой разделался. А ты? Жив-здоров?
- Местами, - усмехнулся Игореша.
- Но самые важные места в порядке?
- Смотря какие считать важными... У одних важно то, у других это...
- А у тебя что, не так, как у всех людей? - изумился Шихин.
И смех Селены подтвердил, что победа все-таки за ним.
- Привет, Илья! - воскликнула Селена, увидев Ошеверова. - А тебя какие черти
сюда занесли?
- Занесли, - добродушно проворчал Ошеверов, по-медвежьи обхватывая Селену и
тыкаясь в ее нежное лицо своей щекастой щетинистой мордой. - А что, Селена, поехали
со мной, а? Прокачу тебя тыщу-другую километров по нашей необъятной родине, а?
Некоторые соглашаются и не жалеют. Еще просятся, а?
- А куда мы денем Игорешу?
- К черту пошлем твоего Игорешу! По-моему, только там он еще не был!
- Ой, ну что вы такое говорите? - ужаснулся Вовушка. - Разве так можно! Ведь
они муж и жена, они любят друг друга, заботятся. У них дети будут, их воспитывать надо,
дети пользу принесут...
- Если дело за этим, Селена, не дрейфь! Заведем в дороге детей, а?
- Фу! - замахал Вовушка руками. - Она вон какая нарядная, красивая, а ты
приглашаешь ее в свою конуру на колесах, да еще намеки всякие неприличные...
- Вся ее нарядность до второй сотни километров! А там сама комбинезон попросит.
- Здравствуй, Илюша, - Ююкин прорвался наконец к Ошеверову. - Привет,
Вовушка! Илья, так как же ты все-таки оказался здесь нежданно-негаданно?
- Да вот привез Митьке радостную весть - оказывается, из газеты его шуганули не
из-за фельетона, а по причине куда более простой - анонимка на него была.
- И что в ней?
- Что бывает в анонимке... Поклеп. Усомнился кто-то в симпатиях нашего друга
Митьки. Только усомнился. И этого оказалось достаточно.
- А что ты, Митя? - повернулась Селена к Шихину. - А что Митя! - воскликнул
Ошеверов. - Чепуха, говорит, все это. Но ведь кто-то написал! И написал кто-то свой!
Тот, кого мы знаем, привечаем, руку жмем, целуем куда попало...
- А куда именно? - уточнила Селена.
- Как скажешь, Селена, как скажешь... Для меня в любом случае это будет радость и
наслаждение. Ты не писала?
- Анонимку?! На Митю?! Как ты можешь, Илья?! - Селена зарделась от гнева, и
глаза ее сделались как никогда прекрасными.
- Селена, ты очень красивая женщина и нравишься мне все больше. Ты просто
обалденная. Даже не представляю, как я смогу уехать без тебя. Немного в моей кабине
перебывало женщин, которые сравнились бы с тобой... В более спокойной обстановке я
бы сказал это тебе полнее и откровеннее, но... Но пока мой вопрос к тебе прям и прост -
ты писала?
- Конечно, нет!
- Вот и все. Прошу прощения. А ты, Игореша?
- Все, что мы пишем в последнее время, мы пишем с Селеной вместе. Ее ответ - это
и мой ответ.
- Э нет! - Ошеверов поводил в воздухе из стороны в сторону коротким сильным
пальцем, из которого еще не вымылись мазут, сажа, глина и прочие почетные доказательства
его трудовой деятельности. - Анонимки не пишутся коллективно. Анонимки
пишутся в одиночку, правда, Васька? - неожиданно обернулся Ошеверов к молчаливо
стоявшему в сторонке стукачу.
- По-разному бывает... Например, когда я писал анонимку на свою жену, мне
помогал один человек. Поправил стиль, а то, говорит, больно страсти много, сразу
догадаются, кто писал.
- Ясно, благодарю. Игореша, я ведь не прошу у тебя никаких доказательств. Я просто
спрашиваю. И мне непонятно, зачем тебе понадобилось прятаться за столь прекрасную
спину.
- Откуда ты знаешь, что у Селены прекрасная спина? - нервно улыбнулся Игореша.
- Видел. Да, Игореша, видел собственными глазами.
- Когда?
- Долго перечислять. И потом, это не только моя тайна верно, Селена?
- Да, Илья, не отвечай ему. Он не отвечает на твой вопрос, и ты не отвечай.
- Почему же, я могу ответить... - Игореша говорил, явно преодолевая внутреннее
сопротивление, ему неприятно было оправдываться, коробила бесцеремонность
Ошеверова. - Я не писал, - проговорил он и, чувствуя вымученность этих слов,
добавил: - И не собираюсь.
- А ты, Вовушка? - круто повернулся Ошеверов всем своим розовым корпусом.
- На Митьку? На Митьку, вроде, нет. Если это важно, могу" уточнить, у меня копии
остались. Дело в том, ребята, что я отвечаю за каждое слово в анонимке, поэтому
раскрытие меня не пугает. Анонимка - это жанр, своеобразное выражение своего
мнения, позиции... Не подписывая письмо, я тем самым придаю ему вес, убедительность,
неоспоримость. Это уже не только мое письмо, это глас народа! Раза два или три меня
раскрывали, - Вовушка конфузливо улыбнулся. - Ноя сознательно оставлял в письме
следы, чтобы они, поломав голову, все-таки догадались, кто писал. И догадывались. Не
дураки. О, как со мной разговаривали! Уважительно, обстоятельно, с извинениями... А
когда своим именем подпишешь, даже ответа не пришлют, - Вовушка заморгал глазами,
словно до сих пор переживал обиду.
- Ладно, с тобой мы еще разберемся, - хмуро проговорил Ошеверов. - А ты,
Васька? Писал?
- Анонимку? - переспросил Васька-стукач. - Нет, анонимок я не писал. Кроме
одной. Но о ней ты знаешь.
- Так, - протянул Ошеверов, оглядываясь по сторонам и прикидывая, в кого бы еще
воткнуть свой твердый указательный палец, у кого бы еще потребовать ясного и четкого
ответа. - Так.
- А ты, Илья, не писал? - спросил Игореша, затаенно улыбаясь. - А то ты весь в
таком горении, что у меня невольно возникают всяческие мысли. А?
- Но ведь я же и затеял разговор, - растерялся Ошеверов.
- Может, ты потому его и затеял... Ну, сам понимаешь...
- Ребята! Как на духу - не писал.
- Знаете, кончайте, - проговорил Шихин, падая в плетеное кресло. - Далась вам
эта анонимка... Я здесь. И я доволен, что я здесь. Какие силы меня сюда забросили, уже не
важно. Я даже благодарен этим силам. Они уделили мне внимание, поместили в этот сад,
в этот дом, в это кресло... На кого из нас не писали, ребята! Замнем для ясности. Если у
человека нет возможности сказать впрямую о чем-то, то как ему удержаться от анонимки?
Верно, Вовушка?
- А зачем от нее удерживаться? Анонимщик - это человек неуспокоенный,
граждански активный, жаждущий борьбы и схваток! Двигатель прогресса! Где бы мы
сейчас были, не будь у нас доносчиков, анонимщиков, стукачей и слухачей! В каменном
веке. Как бы мы боролись с нетрудовыми доходами, вредными идеями, склочными
соседями, самогонщиками, дурными начальниками, как?!
- Вот и я говорю, - подхватил Шихин.
- Митька! - предостерегающе проговорил Ошеверов. - Перестань заниматься
словоблудием. Скажи, ты согласен и впредь пожимать руку сволочи, пить за нее, лобызать
ее свиную харю?
- Конечно, - легко улыбнулся Шихин. - Ведь эта сволочь - мой друг. Как же мне
не пожать ему руку, не выпить за его здоровье?
- Но в таком случае ты будешь каждого немного подозревать, слегка опасаться.
Хочешь ты того или нет, но и меня ты станешь недолюбливать. Мне этого, Митя, не надо.
Я хочу твоей любви безраздельной, преданной и по гроб.
- Именно так я тебя и люблю.
- Но я хочу, чтобы ты и Селену любил так же!
- И за Селену не беспокойся.
- А вон Васька стоит, смотрит, слушает... Как с ним быть?
- Васька анонимок не пишет. У него другая слабость.
- Митя! - Ошеверов ткнул своим указательным пальцем в голый шихинский живот.
- Слушай сюда, Митя. Его подловатость ты разбросал на всех поровну, и оказалось, что
мы еще терпимы для дружбы и любви, да? Поскольку грязи на каждого попало не столь
уж много, то мы не столь уж и отвратны, да?
- Илья, ты взялся за дело с таким азартом, будто ищешь предателя времен войны, -
заметил Игореша.
- Нет, я ищу человека куда более гнидного! Если тогда на кону стояла жизнь и,
предавая друзей, кто-то покупал себе спасение, то здесь предательство в чистом виде.
Бескорыстное. А потому особенно опасное. Здесь не задашь вопрос - кому выгодно.
Митя, это предательство не вынужденный поступок, а натура!
- Выходит, самое натуральное предательство, - улыбнулся Шихин.
Анфертьев и Света, покинув гамак, вышли к дому, сели на ступеньки. И, глядя в сад,
Анфертьев заговорил негромко, будто продолжал неспешный разговор со Светой:
- Что получается, ребята, что получается... Дружим со сволочами, делимся заветным
со стукачами, ищем помощи у подонков, одалживаем деньги у воров, посвящаем стихи
распутницам, заискиваем перед дураками... И ведь не заблуждаемся, знаем, с кем имеем
дело, отлично видим, кто есть кто... Что же заставляет нас все это проделывать с ясным
взглядом и искренней дрожью в голосе? А ребята? - Анфертьев встал, поднялся по
ступенькам на террасу. - Но когда тебя прижмет, прижмет по-настоящему, на помощь
приходит эта отвратительная шелупонь, которую так презирают твои ближние, твои
высоконравственные друзья и подруги. Может быть, ею, шелупонью, движут не самые
лучшие чувства, может быть, за ее великодушием стоят корысть и расчет, но когда ты под
колесами, так ли уж это важно? А если мы наберемся хамства и обратимся к честнейшему
и благороднейшему... О, на сколько вопросов нам придется ответить, пока мы докажем,
что достойны участия, что он не выпачкается и не осквернит себя, связавшись с нами. А
сволочь вопросов не задает. Наплевав на собственную чистоту и непорочность, на нашу
возможную испорченность, не интересуясь даже, на кой нам эти деньги, что нам даст этот
звонок, куда мы сунемся с его рекомендацией... Что-то в этом есть, ребята, что-то есть...
Наши нравы сложнее, чем это кажется.
- Если я правильно понял, - медленно проговорил Ошеверов, - ты хочешь сказать,
что анонимщик может оказаться хорошим человеком?
- А почему бы нет? Ведь терпим же мы его столько лет... И даже не заподозрили...
Значит, что-то в нем привлекает.
- Понятно, - кивнул Ошеверов. - Лирическое отступление. Пусть так. Тоже лыко в
строку. Кстати, я у тебя еще не спрашивал... Ты не писал?
- Нет, - ответил Анфертьев. - Я не писал. Мне, слава Богу, есть чем заняться после
работы, - и он положил руку на плечо Светы.
- Ребята, - подал голос Вовушка, - послушайте старого опытного анонимщика...
Митька прав - не надо нам затевать это частное расследование. Если кто-то и написал
под горячую руку... Может, он сам мучается от непродуманного своего шага? Это вы
допускаете?
Некоторое время все молчали - слишком уж неожиданную версию предложил
Вовушка. С одной стороны, она вроде бы всех примиряла, но с другой... Не о своих ли
раскаяниях говорит Вовушка, не он ли так тяжко страдает?
- Нет-нет, я говорю не в свою защиту... Я боюсь, что мы все переругаемся, ничего
никому не докажем и разойдемся в разные стороны.
- В разные стороны мы разойдемся в любом случае, - произнес Ошеверов.
- А я бы многое отдала, чтобы знать, кто это сделал, - сказала Валя.
- Зачем? - чуть слышно спросил Шихин.
- Чтобы подойти и дать по морде.
- И все?
- О, это не так уж мало! Это дало бы мне силы на многие годы вперед. И потом...
Если мы будем знать, кто... Это всех нас очистит.
- Очистит? - переспросил Шихин. - От чего?
- От подозрительности. От уверенности в том, что нас всегда подслушивают, в каком
бы тесном дружеском кругу мы ни находились. Не слушают, Митя, а подслушивают.
Вася, ты куда?
- Да я здесь, - нескладно ответил Васька-стукач. - Мне отсюда все слышно.
- А, ну тогда ладно, - кивнула Валя.
- Ты уверена, что нас и сейчас подслушивают? - спросил Анфертьев, глядя в сад.
- Конечно. И Илья уверен. И Митька. Хотя он иначе к этому относится.
- А как я к этому отношусь?
- Как к неизбежному злу, бороться с которым бесполезно. Я тоже считаю, что
подслушивать будут в любом случае, даже когда нас останется вдвое, втрое меньше, но
бороться с этим нужно. Простите - пока сердца для чести живы.
- А почему - простите?
- Больно красиво получилось.
- Что делать! - одобрительно кивнул Игореша. - Часто красивые слова
оказываются наиболее точными. А мы их стесняемся, ищем чего попроще, погрубее и в
конце концов впадаем в такую невнятицу, что стыдно становится. Боимся красивых слов,
красивых чувств, красивых поступков...
- Красивых женщин боимся, полагая, что они предназначены для каких-то иных
целей, чем остальные женщины, - проговорил со ступеньки Анфертьев. - А потом
выясняется, что они тоже ничего...
- Давайте к столу, - сказала Валентина. - Картошка стынет.
- Валя! - Ошеверов в ужасе схватился за голову. - Прости великодушно! Забыл!
Забота о справедливости всегда связана с материальными и нравственными потерями.
Пошли, Вовушка, ты тут самый надежный человек, как я вижу.
Быстро и озабоченно они пересекли сад, вышли на дорогу к ошеверовской машине.
Разогретый на солнце грузовик поблескивал пыльным стеклом, забрызганными фарами,
крашеным металлом. Воздух над ним дрожал и клубился, мелкая летающая живность,
попадая в знойные восходящие струи, шарахалась в сторону, ища спасения в прохладе
соседних садов. Свисающие из слепящего неба линии были почти незаметны.
Илья обошел вокруг своего мастодонта, попинал ногами шины, постучал кулаком в
бок прицепа и, кажется, остался доволен осмотром.
- Это... - сказал он, оглядываясь. - Надо бы контейнер вскрыть. Там внутри рыба.
Мороженый окунь. Филе. Очень вкусный и редкий по нынешним временам продукт.
- Но ведь нехорошо, Илья!
- Что нехорошо? Есть жареного окуня?
- Нет, вскрывать контейнер нехорошо, - стесняясь, сказал Вовушка. - Оно... это...
ну... наказуемо.
- А ты знаешь, как можно забраться в контейнер, не вскрывая его?
- Нет, я такого способа не знаю, но ведь это... Отвечать придется. С тебя же спросят
за сорванную пломбу?
- Обязательно спросят, - обреченно кивнул Ошеверов. - А что делать? У Митьки
вон одна картошка, да и ту мы сейчас прикончим.
- Пойдем купим чего-нибудь, а? Здесь должны быть магазины...
- Ни фига ты в этом паршивом Одинцове не купишь. Понимаешь, Вовушка, если я
приеду на базу, а пломба окажется целой... Меня на смех поднимут и уважать перестанут.
А так... Ну проверят они весь груз, ну установят, что десяти килограммов не хватает.
Может, они усохли, может, мне не доложили при загрузке, может, я в дороге изголодался
и на костре этого окуня изжарил... И за такую адскую работу меня попрекнут двумя
плитками окуня? Ни у одного контролера язык не повернется, а если повернется, тут же
типуном покроется и окостенеет. В самом худшем случае оплачу я эти десять
килограммов. И дело с концом. Зато мы будем с рыбой, будем весело общаться с
друзьями, вкушать морские яства, оставим о себе хорошую память в этом прекрасном
доме. Риск стоит тою, а? Давай, Вовушка, не робей. Инструмент есть, хватка тоже при
мне, да и опыт кое-какой... Понимаешь, - Ошеверов подцепил ломиком проволочку и с
наслаждением разорвал ее, - понимаешь, это как с твоими анонимками... Ты вынужден
писать анонимки, чтобы доказать свою правоту, я вынужден вскрывать контейнер, чтобы
выглядеть достойно. Мы нарушаем мораль, нарушаем законы, чтобы хоть чего-нибудь
добиться, чтобы остаться людьми. Утверждаемся в воровстве, блуде, пьянстве... Какойникакой,
а все же вызов. Ты доказал свое первенство в изобретении лазерной штуковины?
Доказал. Как? С помощью анонимок, клеветы и доносов на самого себя. Теперь моя
очередь, - Ошеверов с силой ударил ломиком по металлической планке, и контейнер
оказался вскрытым. - Теперь моя очередь подтвердить, что не зря я прожил на земле
сорок лет с гаком, что могу для друга плитку мороженой рыбы раздобыть... Из самой
Грузии вез! Это же надо так опозориться - до Москвы семь километров, а пломба цела!
Стыд и срам! Наши ребята частенько вообще с пустым контейнером приезжают - все по
дороге распродают, а потом говорят, что, дескать, изголодавшиеся жители какой-то там
деревни ограбили... И ничего, сходит. Потому как за этим не выдумка, а правда святая!
- Из Грузии? - переспросил Вовушка. - А как окунь там оказался?
- Завезли самолетами, я вот вывожу грузовиками. В космос ракетами могут
запустить, новая ракета, говорят, больше ста тонн мороженой рыбы на орбиту выводит.
Там же у них в черных дырах все по талонам, по карточкам, по спискам. Бормотуху пьют
по-черному, и вся тебе жизнь! Сказано - дыра!
И вскрыл Ошеверов контейнер, доверенный ему государством, вскрыл все-таки,
чревоугодник толстобрюхий. Сорвал пломбу, откинул щеколду и распахнул дверь.
Изнутри дохнуло холодом и темнотой. Вовушка озирался по сторонам, забегая с одной
стороны машины, с другой, чтобы вовремя увидеть милицейскую цепь, окружающую их
на месте преступления. Ошеверов, кажется, слышал, как с судорожными перебоями
бьется его сердце, чувствовал, как не хочется тому быть застигнутым народными
контролерами или просто сознательными гражданами, которых с каждым постановлением
у нас становится больше, и, похоже, через год-второй все мы начнем ловить расхитителей,
воров, взяточников, хватать их и тащить, хватать и тащить, неизвестно вот только, кто
будет делом заниматься.
- Не боись, Вовушка, - сказал Ошеверов. - Авось. Ты веришь в авось?
- Кто же в него не верит...
- Тогда держи, - и Ошеверов, взяв из ближайшего ящика две заиндевелые, с
красноватыми прожилками плитки, сунул их Вовушке в руки. А сам принялся не торопясь
запирать двери контейнера. Закинул щеколду, натянул проволочку, подсунул ее под
свинцовый бочоночек пломбы, закрепил. И только тогда увидел приплясывающего
Вовушку - руки его, сжимавшие мерзлые плитки, покраснели, ладошки стали похожи на
морских окуней. - А чего ты стоишь? - тараща глаза, прошептал Ошеверов. - Беги в
дом, пока не поймали!
Вовушка не заставил себя упрашивать и, вскидывая коленками, бросился к дому, но не
рассчитал, ткнулся в калитку всем телом, выронил ледяную плитку, кое-как ухватил ее,
поднял, сунул под мышку и, страдая от холода, чувствуя, что бок его стынет и
покрывается изморозью, протиснулся в ель, напоролся на куст боярышника, жалобно
вскрикнул и боком, боком, приседая, приплясывая и постанывая, метнулся по дорожке к
терассе.
А Ошеверов забрался в кабину так, что наружу торчал лишь его внушительный зад,
обтянутый трусами из прекрасного черного сатина, поднял сиденье, повозился там,
поминая кого-то недобрым словом, и из пружин, железок, тряпок извлек пластмассовую
канистру литров на десять, а то и на все двенадцать. Вместе с канистрой тяжело спрыгнул
на дорогу, подняв фонтанчики пыли босыми ногами, захлопнул дверцу и, затаенно
улыбаясь, поволок гостинец к калитке.
Да, это было сухое грузинское вино. И все мы, герои, читатели, редакторы,
рецензенты, издатели, обязаны отдать должное Илье Ошеверову за его выдержку и
долготерпение, поскольку довезти за две тысячи километров канистру виноградного вина
способен далеко не каждый. Всю дорогу, ощущая задом приятную тяжесть под сиденьем,
он улыбался, предвкушая вот эту самую минуту, когда он будет тащить канистру, сопя и
хмурясь - дескать, могли бы и помочь. А все, онемев, уставятся на него ошарашенно,
потом начнут всплескивать ладошками, наперебой что-то говорить друг другу, и смысл
сказанного будет примерно в том духе, что вот, мол, не знали мы до сих нор Илью
Ошеверова, не ценили по-настоящему, посмеивались над ним, над его женой, над ее
странным приятелем в майорском звании, а он-то, Ошеверов, вона, оказывается, какой!
Канистру вина приволок! И откуда - из Грузии.
А ну-ка, пооглянемся,
...Закладка в соц.сетях
