Жанр: Детектив
Падай, ты убит
... их, но не может она что-то преодолеть в себе и напомнить близкому другу о
мороженой рыбе, хотя рядом, за ближайшим забором, ее, этой рыбы, десяток тонн!
Помнится, где-то раньше промелькнула фраза, что Шихин подбирал бутылки на
обочинах... Подбирал, куда деваться. Прогуливался в лесу по местам чьих-то выпивок и
почти всегда находил в кустах презренную стеклотару, благо суровый Указ тогда еще
только зрел в головах, горячих и трезвых, и пили люди в лесу, можно сказать,
бесконтрольно. Хотя Катю никто об этом не просил, сама сообразила и сносила в дом
пустые бутылки, подобранные на полянах, на свалках, вдоль дорог. Шихин видел это, но
как бы не замечал, ничего не говорил Кате, не хвалил ее, не понукал к новым заработкам.
А вот Валя не могла заставить себя поднять бутылку. Не могла, и все. Что-то в душе
становилось колом, и, еще издали заметив сверкнувший в траве бок поллитровки, она
напрягалась, помимо своей воли отмечала, что бутылка цела, и горлышко в порядке, не
надколото, и брошена бутылка, по всей видимости, прошлом вечером, вчера ее на этом
месте не было. Валя искоса смотрела на бутылку, чтобы, не дай Бог, кто не подумал, что
она присматривается к ней... И деревянно проходила мимо, презирая и кляня себя за
гордыню, не позволившую наклониться, обтереть посудину и сунуть в сумку. Мимо
двадцати копеек прошла. А ведь это буханка хлеба или два килограмма картошки,
казенной, правда, картошки, наполовину сгнившей, но хоть килограмм-то после чистки
останется, а это ужин для троих. Или четыре поездки в метро, или один билет на
электричку в Москву. И пока шла домой, не могла остановить в сознании эти
унизительные прикидки. Пыталась отвлечься, рассматривала заборы, считала шаги,
следила взглядом за козой, а где-то в ней продолжался горестный подсчет. Шихин давно
уже не подбирает бутылок, но эти цифры нет-нет да и всплывут в его памяти: двадцать
копеек - это полкилограмма мерзлой мойвы, это плавленый сырок размером с два
спичечных коробка, это пакет молока для Кати, это жизнь и смерть, это...
Автор уже собрался было приступить к следующему абзацу, но перед его глазами еще
сверкало в пыли соблазнительное горлышко пустой бутылки - в те времена в Одинцове
существовал пункт по приему стеклотары, он бы и сегодня многим пригодился, но
уровень жизни, говорят, невообразимо вырос, и теперь сдать бутылку куда сложнее,
нужно проявить немало терпения, настойчивости, смекалки.
Печь наконец исчезла с поверхности пола. На ее месте осталась развороченная дыра.
Решили кирпичи из-под пола не вынимать, оставить их к такой-то матери, а дыру заделать
досками. Все равно отсыревшие кирпичи в дело не годились, они разваливались в руках.
Анфертьев со Светой в это время медленно и безутешно раскачивались в гамаке,
остро ощущая невозможность совместного счастья, которое можно было построить лишь
на преступном пренебрежении к ближним, к той же Наталье Михайловне Анфертьевой,
женщине деятельной, способной вроде бы и обойтись без редких и вымученных ласк
мужа, но которые тем не менее давали ей некую уверенность в жизни и в себе самой.
Лишить ее этой призрачной уверенности значило нанести удар безжалостный, а может, и
смертельный. Она, конечно, не пропадет и без Анфертьева, но сделается в значительной
мере неживой, да и она ли это будет... Нечто подобное случилось с женой Адуева, которая
после развода стала смеяться так часто и заразительно, что сердце сжималось, на нее
глядя...
В общем, пока Анфертьев со Светой раскачивались между дубом и рябиной, наши
трудолюбивые герои разбрелись по дому, по двору в поисках каких-никаких досок,
пригодных для заделки дыры от печи. Они залезали на чердак, переворачивали
рухнувшую крышу сарая, присматривались к выветренным плашкам забора и, конечно,
кое-что нашли. Доски оказались разной длины, толщины, некоторые выкрашены, другие
обиты жестью, две вообще оказались не досками, а горбылями, но ни Шихина, ни его
помощников это не смутило, наоборот, даже подстегнуло их творческий запал.
Что делать, нам всем приятно преодолевать не очень суровые трудности, с честью
выходить из не очень сложных испытаний, одерживать победы там, где они сами просятся
в руки. Сначала у досок отпилили подгнившие концы, потом их подогнали под одну
длину. В дыре снизу, из-под пола, приколотили два мощных горбыля и на них уложили
доски. Правда, под некоторые пришлось подложить щепки, другие стесали у концов, а
потом старыми гвоздями намертво приколотили их к горбылям. И отошли в сторонку полюбоваться.
Требовательно склоняли головы к одному плечу, к другому - всем
нравилось, как ловко, в одно утро они решили такую задачу. Шихин в одиночку неделю
провозился бы, да и неизвестно, смог бы он вообще заделать дыру. Так и жил бы с
провалом посредине комнаты, заставляя его кроватью, закрывая жестяным листом или
фанерой, опасаясь зайти сюда в потемках, рискуя жизнью своей и своих близких.
Впрочем, в последнее допущение Автор и сам не верит, но уж коли легли строчки, пусть
живут, все-таки они подчеркивают значительность проделанной работы.
В распахнутое окно виднелся сад, залитый солнцем, листва играла бликами, как рябь
на море в одном из самых счастливых шихинских снов, а солнечные квадраты на полу
сверкали так, что на них больно было смотреть. У Шихина на ушах висела паутина, в
небогатых Вовушкиных волосах сверкали опилки, на розовом животе Ошеверова
отпечатался срез доски со всеми годовыми кольцами, так что без труда можно было
установить, сколько лет прожила в прежней своей жизни только что отпиленная доска.
Осталось помыть пол, выкрасить его, чтобы вытравить из комнаты запах сырой глины,
подгнивающего дерева, горелый дух сажи. И - начать новую жизнь среди шелеста яблоневых
листьев, под шум дождя за окном, омывающего сад и душу, жизнь с чистым и
ясным смыслом, долгую и счастливую, полную радостных встреч с друзьями.
И в это время, как напоминание о жизни суровой и тяжелой, полной горестей,
предательств и измен, в окно со стороны сада заглянула усатая физиономия Васькистукача.
- О! - закричал Ошеверов. - Явился не запылился!
- Привет, - широко улыбнулся Шихин, ловя себя на противоестественной радости.
Ведь знал, что кличка у Васьки неслучайная, заслуженная кличка, знал, что память у
Васьки просто невероятная и уже навсегда отпечатались в его мозговых закоулках
оставшиеся гвозди на полу, количество опилок на Вовушкиной лысине, годовые кольца на
ошеверовском животе, и так же подробно отпечатается все услышанное и получит вторую
жизнь уже на государственном уровне.
- А я слышу - пила визжит, топоры стучат, молотки гвозди заколачивают, -
широко улыбается Васька, тоже радуясь встрече. - Ну, думаю, не иначе, как Митька
обживается! Что ж меня не подождали, мать вашу разухабистую!
Васька тоже обрадовался встрече, причем искренне, от всей души. Не было у него
других друзей, только здесь его принимали, сажали за стол, только здесь он находил
какое-то отдохновение. И не его вина, а может быть, его беда, что, покидая теплый
дружеский круг, он, охваченный чувством бдительного усердия, принимался описывать
разговоры, которые, по его мнению, могли представить интерес для некоторых служб,
связанных с техникой безопасности.
Васька-стукач уже упоминался здесь - это тот самый, который написал анонимку на
собственную жену, обвинив ее в неверности. Безрассудным своим актом он пытался
вернуть ее на супружеское ложе, где бы он смог и дальше совершать предусмотренную
природой жизнедеятельность.
Остановимся и переведем дух.
Прочтем еще раз последние слова.
Да, они получились пошловатыми. Права, тысячу раз права Евгения Александровна,
которой, боюсь, придется опять перепечатывать эту рукопись, когда подобные авторские
отступления она называет "похабщиной". Автор далеко не всегда с ней согласен, но здесь
он невольно выдал свое пренебрежительное отношение к Ваське, причем сделал это
недостойно, с каким-то злорадством. Нехорошо. Ну, есть у человека маленькая слабость,
подрабатывает на стороне лишнюю копейку, гражданскую озабоченность проявляет,
охраняя своих друзей от опрометчивых устремлений. И, видя потрясающую
действенность своих донесений, он решил, что этот способ поможет ему и в личной
жизни. Ан нет. А ведь мужику-то под пятьдесят, зубы далеко не все, были времена, когда
улыбка Васьки-стукача сверкала золотом, однако многое с тех пор переменилось, золото
проелось, и однажды остатки его нечаянно были даже проглочены по пьянке и ушли,
ушли в зловонный общественный туалет на Калужском автовокзале. Васька это
почувствовал остро, с болью не только нравственной, ребята, не только финансовой.
Так вот, когда все выяснилось и анонимка получила огласку, имя Васьки-стукача
покрылось рогатым позором, и он вынужден был оставить работу, уехать куда-то, снова
вернуться - заметался Васька, заметался, и даже на время прекратил свою важную
общественную работу, в результате чего образовался в личных делах наших героев почти
годичный просвет.
Но что происходит дальше! Первая Васькина жена, от которой он ушел, пылая
любовью к этой подлой изменщице, подала на него в суд за неуплату алиментов, а
изменщица, уйдя от него, тоже потребовала средств на содержание. В результате жизнь
для Васьки, можно сказать, повернулась одной из своих самых тяжких сторон. Не тогда ли
он и взялся за ночные свои писания, надеясь постыдным ремеслом поправить
пошатнувшееся благополучие?
Хотя нет, раньше.
Гораздо раньше.
Но до какой степени безысходности и злой ревности нужно дойти, чтобы написать
подметное письмо на жену, без которой он жить не может и готов принять ее,
большеглазую, нервную и насмешливую, в любом виде, чтобы привести домой, обмыть,
обтереть и уложить в постель! Для этого нужно потерять рассудок. И Васька-стукач его
потерял. Вместе с ним он потерял остатки гордости, мужского самоуважения, впрочем,
нет, не потерял, он сознательно отказался от всей этой нравственной дребедени, поняв
затуманенным горем умом, что ничего это не стоит но сравнению с ушедшим счастьем. И
до чего, ребята, все дошло, до чего докатилось, до каких печальных границ бытия - она
не пустила его в дом, и он вынужден был жить какое-то время у Шихина. А однажды,
выпив стакан кубанской водки, в те времена она еще продавалась в гастрономе на улице
Болгарской, отправился в милицию и потребовал, чтобы его вселили в свою же квартиру.
И его вселили. С помощью группы захвата, которой в этот вечер нечем было заняться. На
следующий вечер все повторилось опять, но, к сожалению, захватчики выясняли
отношения с цыганским табором, самовольно вселившимся в дом Валентина Павловского,
а сам Павловский в это время снимал фильм об опасности самовозгорания в бытовых
условиях...
Да что это мы все про Ваську да про Ваську! Он, может, того и не стоит.
Хватит о нем.
Возвращаемся в шихинский сад.
Под дубом, в зарослях малины утренние труженики разделись догола и ну плескаться,
ну отмываться да озоровать! Вода из колодца была холодная, так что повизгивали все
помимо своей воли. Розовая ошеверовская спина оказалась удивительно похожей на
спину знаменитой купальщицы Ренуара. Илья, видимо, знал об этом, и движения его были
величавы, исполнены внутреннего достоинства и сознания собственной значительности.
Выставить его в Музее имени Пушкина - и очередь желающих полюбоваться роскошными
ошеверовскими формами, цветом и наполненностью его тела выстроилась бы на
Волхонке ничуть не меньшая, чем к картинам миллиардера Хаммера. А вот Шихин
выглядел явно тощеватым, и Автор даже затрудняется назвать какое-либо известное
полотно, которое хотя бы отдаленно напоминало о шихинском телосложении и
облагородило бы его одним лишь сравнением. А Вовушка, несмотря на упитанность, был
мускулистым, мышцы четко просматривались на его животе шоколадными плитками,
которым в наше время может похвастаться разве что один человек из тысячи. Подобное
Автору довелось видеть на некоторых статуях в солнечной Греции, да и то не при всяком
освещении.
- Эй вы! Три грации! - хохотала на крыльце Валя. - Поторопитесь! Картошка
стынет!
- Картошкой тебе не отделаться! - кричал Ошеверов, приплясывая и повизгивая под
струями воды. - Ты давай чего покрепче, погорячее, а то как бы пол опять не провалился
к чертовой матери!
- Перебьетесь! Указ, слава Богу, еще никто не отменял!
Здесь надо заметить, что Автор допускает непростительную оплошность, позволяя
героине упомянуть Указ с намеком, что это, дескать, Указ, направленный против
пьянства, а описываемые события происходят во времена, когда его еще и в помине не
было. Но уж коли эти слова у Вали выскочили, пусть их, не перепечатывать же из-за
такого пустяка целую страницу. Но мы про себя будем помнить - ошибка. А оправдывается
она последующими словами Шихина, который тут же привычно впал в
вольнодумство.
- Разберемся с Указом! - сказал Шихин. - Подумаешь, Указ! Видели мы их,
перевидели!
- А ты помолчи! - оборвал Ошеверов. - Твоего мнения о правильности действий
правительства никто не спрашивает. Ведь не спрашивают? А когда спросят, официально,
на бланке, со штампом, тогда и скажешь. Если позволят обстоятельства. Если Васькастукач
окажется на безопасном расстоянии, поскольку я уверен, что произносишь ты
только те слова, которые наверняка кажутся ему интересными. Что за человек, не пойму!
Как ни слово, так мнение, сомнение! И все поперек, поперек! Митя, ради Бога, заткнись
хоть на год! Ведь было уже, было! А оно опять мыслит! - Илья употребил средний род
"оно" как крайнюю степень уничижения. Оно! Непонятное какое-то существо, живность
невзрачная, не то бесполая, не то двуполая, в общем, черт знает что!
- Илья! - раскаянно воскликнул Шихин. - Ну что я такого сказал?!
- Прежде чем обсуждать указы, - Ошеверов победно оглянулся на Ваську-стукача,
- срам прикрой! До чего же отвратительные у тебя ягодицы... Кошмар какой-то. Тощие,
голубоватые, в гусиную кожу...
- Да уж с твоими тягаться трудно.
- С моими никто не может тягаться, потому что в сути своей они
жизнеутверждающие! Понял? От них разит силой, страстью, жизнью!
- Сказал бы я тебе, чем от них разит...
- О Боже! - у Ошеверова горестно упали руки. - Ничего приличного от тебя не
услышишь! Ничего светлого, чистого, что давало бы силы и желание жить.
Шихин уже хотел было что-то ответить, но неожиданно присел, выпучил глаза и
приложил палец к губам. Взгляд его указывал направление, откуда шла опасность. От
калитки шли двое, мужчина и женщина.
В светлых одеждах, на фоне густой листвы и темных бревенчатых стен они казались
необыкновенно привлекательными. Мужчина был безудержно сед, но шел молодо, как
молодо ходят люди в хорошем уже возрасте, улыбался одобрительно, словно вокруг видел
старательное исполнение собственных указаний. Женщина была гораздо моложе, ее золотистые
волосы светились в солнечных лучах, особенно одна прядь, которая порочным
полумесяцем сворачивалась на щеке покрытой нежным пушком, сравнить который можно
разве что с поверхностью спелого персика, виденного Автолом несколько лет назад на
пицундском базаре, известном нахальными ценами и веселым нравом торгашей. На
женщине были белая вязаная накидка и ослепительно желтые бархатные штаны,
подтверждающие, что в ее характере есть вызов, дерзость и разумное пренебрежение к
мнению окружающих.
- Кто это? - в полнейшем ужасе прошептал Вовушка, безуспешно пытаясь что-то
прикрыть у себя ладошками.
- Ююкины, - ответил Шихин. - Игореша и Селена.
- Ты их звал? - спросил Ошеверов, почесываясь и вертясь в колючих зарослях
малины.
- Они каждое воскресенье приезжают из Москвы, - ответил Шихин. - Там горячий
асфальт, машины воняют бензином, а здесь тихо и свежо. Я им говорю - приезжайте на
воскресенье... Вот они и приезжают.
- Ясно, - коротко ответил Ошеверов, в полу присядку пробираясь к рябине, на
которой висели его штаны.
- Ой, мне стыдно! - шептал Вовушка. - Такая красивая женщина, а я раздет...
- Другой бы радовался, что представилась возможность... Пришла красавица, а ты
голый, - хохотнул Ошеверов.
- Да ну тебя, - зарделся Вовушка. - Скажешь такое... Совестно прямо слушать! -
Выплясывая на одной ноге, он второй пытался попасть в штанину, и никак у него это не
получалось. - Вот и радуйся... Еще неизвестно, еще посмотрим, - бормотал он не то
оправдания, не то угрозы. - Ну и крапива... Митька, почему ты не борешься с крапивой?
- А ты напиши на нее, - посоветовал Ошеверов.
- Думаешь, поможет?
- Тебе виднее.
- Злой ты, Илюша... Как крапива. Кусаешь без разбору... Когда-нибудь тебе станет
совестно.
- А крапива, это вам надо знать, как никакое другое растение чувствует слабинку
хозяев, - сказал Шихин, - она сразу выделяет обреченных, недолговечных и ленивых.
Прежние хозяйки участка дрались с нею до последнего дня, но крапива вышла
победительницей. Теперь она взялась за меня...
- Неужели и тебя выживет? - ужаснулся Вовушка.
- Разберемся... Пошли, Ююкины ждут.
От прочих людей Ююкины отличались подчеркнутым пренебрежением к быту, для
них такие слова, как стирка, очередь, деньги, были хуже самой отъявленной матерщины.
Они замечали вокруг себя лишь прекрасное, возвышенное, утонченное и этим были
счастливы. Свои отношения они узаконили совсем недавно, а до этого жили как Бог на
душу положит - свободно, раскованно, каждый сам по себе, однако под одной крышей,
исправно выполняя но отношению друг к другу несложные обязательства. В подобной
жизни оба находили дополнительные радости и наслаждения, поскольку каждый их день
оказывался неожиданным, каждая ночь была немного порочной, а потому особенно
желанной.
Одной из причин, почему Ююкины тянули с распиской, было то, что независимость
каждого позволяла легче утрясать жилищные неудобства. Там комната, там какие-то
права на какие-то метры, обмены, доплаты, прописки-выписки, а в результате
трехкомнатная квартира в спальном районе Москвы.
Некоторое время и Селена, и Игореша никак не могли признать окончательно, что
видят перед собой именно того человека, с которым не соскучишься до конца жизни. И,
зная об опасениях друг друга, усвоили этакую смешливую манеру поведения. Это
развлекало, позволяло уйти легко, посвистывая и похлопывая свернутой газетой но ноге.
И уберегало от того, чтобы не оказаться в дураках, не оказаться брошенным, отвергнутым,
забракованным. Они шли по жизни, словно бы легонько касаясь друг друга ладошками. В
этом была взаимная привязанность и готовность в любой момент оттолкнуться от
ладошки друга и выйти на другие круги, начать вращение вокруг иных тел.
Но настал момент, когда игры обоим надоели и захотелось чего-то простого,
надежного, спокойного. И они расписались. И на здоровье. Даже ребенка завели.
В Селене Игорешу привлекла молодость и красота. Да и во всех других женщинах его
привлекали опять же молодость и красота, независимо от того, обладали женщины этими
качествами или же давно их утратили. Селена чаще всего бывала белокура, а уж
упомянутый локон в виде буржуазного полумесяца придавал ей вид соблазнительно
нездешний. Глядя на него, вы невольно вспоминаете Гонконг, Гамбург, Амстердам и
другие города, куда вы не прочь съездить, одним глазком глянуть, чтобы затем смириться
и успокоиться. Несколько крупноватый нос Селену только красил, подчеркивая
необычайность и загадочность натуры. По земле она передвигалась размашисто, крупным
шагом, чуть выворачивая носки в стороны, смотрела на мир насмешливо, умом обладала
едким и очень ценила правильное произношение слов. Да, и главное - смех. Наверное,
его можно назвать русалочьим. Смеялась Селена нечасто, но продолжительно, со
странными подвываниями и орлиным клекотом. Неподготовленного человека ее смех
заставлял цепенеть и ощущать в воздухе опасность. При этом он оставался вполне
пристойным, не следует думать, что смеялась Селена чуть ли не сатанински. Да и не
портили ее ни клекот, ни взвизгивание, наоборот, придавали всему облику
непознаваемость, вызывали желание пренебречь приличиями и откинуть таинственный
полог.
Стоит сказать еще об одном... Дело в том, что Игореша был не первым мужем Селены.
И не вторым. До того, как стать Ююкиной, Селена сменила если и не дюжину фамилий, то
около того. Началось еще в школе. Вначале она училась под фамилией своего первого
отца, потом под фамилией матери, потом перешла на фамилию второго, неродного, отца, а
в десятом классе опять вернулась к материнской фамилии, которая к тому времени тоже
изменилась. Замужество, еще одно замужество, еще что-то, в общем, Ко времени нашего
повествования Селена Матвеевна отзывалась на все фамилии, произнесенные громким
голосом. Стоило ей на улице услышать крик "Иванова!", и она оглядывалась - кто ее зовет?
Сзади восклицали - "Петрова!", и Селена, обернувшись, долго всматривалась в
толпу. "Сидорова!", - звучало где-то за деревьями, и она устремлялась туда, решив, что
там собрались друзья и для полного счастья им только ее и не хватает. В этом было
определенное неудобство, но, как каждое неудобство, оно давало и преимущества.
Поскольку у Селены остались различные удостоверения, справки, выписки, свидетельства,
выданные на самые разные фамилии, она при желании могла предстать кем
угодно - дочкой профессора, женой артиста, внучкой шахтера, а в шалом настроении
даже племянницей космонавта или теткой члена правительства. Но что самое забавное -
для пользы дела или из чувства противоречия Селена не только прикидывалась тем или
иным человеком, она этим человеком становилась, и психолог без труда мог обнаружить в
ее характере шахтерскую наглость и даже вполне правительственную спесь.
Ююкин был старше Селены. Гораздо старше. Если и не вдвое, то где-то в этих
пределах. И он прекрасно сознавал, что это обстоятельство накладывает на него немалые
требования. Уж коли снизошли к его возрасту, то и он, в свою очередь, должен был
прощать некоторые невинные шалости своей жены. И он прощал Селене многолетние
макароны по утрам, холодный чай по вечерам, прощал ее изысканный юмор, хотя в
глубине души и полагал, что шутить над его возрастом, над его сединой, над его
скромными возможностями в той или иной области семейной жизни - тема не самая
лучшая для посторонних. Старался не придавать значения странным звонкам, когда он,
подняв трубку и сказав "да", в ответ слышал лишь сильное молодое дыхание и понимал,
что, конечно же дыхание и молчание были мужскими.
В ходе долгой жизни у него выработались манеры сдержанные, в жестах сквозило
достоинство, во взгляде ощущалась некоторая поощрительность, уважительный интерес к
собеседнику. Смеялся он, в отличие от Селены, тихо, стыдливо, с какой-то трогательной
беспомощностью. К деньгам Игореша относился строго, без нужды из кармана не
извлекал, будто догадывался, что на свету они теряют свою силу, так что многие, знавшие
Игорешу годы и годы, так и не видели денег в его руках. А держал он их в тонком чистом
кошельке, распрямленными, разложенными по отделениям. Рубли содержались отдельно,
трешки и пятерки отдельно, а десятки и выше запирались на "молнию" с блестящим
шариком. Кстати, то незначащее вроде бы обстоятельство, что шарик всегда блестел,
говорило о том, что им часто пользуются, что это отделение Игореша все-таки открывал, а
вот для какой-такой надобности, непонятно. Не для того же в конце концов, чтобы
любоваться этими бумажками или то и дело пересчитывать их.
А вот когда мимо проходила красивая девушка или же оказывалась с ним за одним
столом, в купе, на площадке автобуса, в лифте, Игореша слегка терял самообладание. Это
в нем осталось, тут уж никуда не денешься, но и корить его, право же, не стоит. Ну видел
человек прекрасное в жизни, ценил его, стремился к нему всей душой - и на здоровье,
как говорится. Но в таких случаях он попросту не поспевал следить за девушкой, за собой,
за тем, что делается вокруг и, махнув рукой, следил только за девушкой. Селена, поймав
его за этой мимолетной изменой, пронзительно смеялась, как это умела делать только она,
Игореша вздрагивал и часто моргал глазами, как бы спешно стирая с них срамные видения.
А то, что видения ему мерещились не вполне нравственные, Селена не сомневалась,
поскольку Игореша краснел, терялся и далеко не сразу обретал естественность во взгляде
и голосе.
Кормились Ююкины рекламой. Они сочиняли захватывающие истории, суть которых
сводилась к тому, что вам, ребята, для полного счастья не хватает какой-либо вещи.
Естественно, ею оказывалась вещь, которая никому на всем белом свете не нужна и
расхваливалась она с единственной целью - спасти народное хозяйство от полнейшего
развала, хотя вообразить себе развал более полный, нежели тот, которого мы достигли,
вряд ли возможно. Например, одно время Ююкины настойчиво предлагали всем
приобретать отечественные аэросани, жить без которых внутри Садового кольца вам дальше
невозможно. Или тросик. У вас есть автомобиль? Ююкины уверены, что есть, и
потому настоятельно советуют приобрести тросик. Вдруг вы застрянете где-нибудь в
своих путешествиях или лопнет шина, кончится в стране бензин, забарахлит мотор... Во
всех этих случаях без тросика не обойтись, а потому вы поступите благоразумно, если
приобретете тросик, ауж потом, когда представится возможность, и сам автомобиль.
Такие вот истории сочиняли Ююкины, лежа в постели до глубокого полудня,
проявляя при этом изощренность мышления, смекалку, даже собственную склонность к
авантюрам. Они бросали своих героев в темные леса, в болота, в ночные ущелья, где
рыскали дикие звери и водились опасные разбойники. Как-то заставили даже заглохнуть
автомобиль прямо на железнодорожном переезде - а поезд уже мчится, он все ближе, мы
видим бледное лицо машиниста, который не может ничего сделать, перепуганные
насмерть герои не в силах побороть оцепенение и, похоже, смирились со своей участью.
Но тут в кустах неожиданно обнаруживается новенький бульдозер, за рулем которого
сидит очаровательная девушка в комбинезончике, явно сшитом но рекомендациям
журна
...Закладка в соц.сетях
