Жанр: Детектив

Добрый ангел смерти

сторінка №15

сли
и
спрашивать имя у каждого, с кем случайно столкнет судьба, все имена
не
запомнишь...
Ветер с Каспия усилился, и мне стало холодно. Только ладони,
державшие
пиалку, принимали ее тепло, но дальше ладоней это тепло не шло. Хорошо
бы
достать из рюкзака свою ветровку, подумал я. Но эта мысль так и
осталась
мыслью. Я нашел более разумный способ согреться - просто поднялся и
передвинул
рюкзак, на котором сидел, поближе к костру.
Теперь, хоть ветер и дул мне в спину, жар от костра "5ыл сильнее. Я
уже
пил чай, и сырный шарик, катаясь на моем языке, терял в весе, делаясь
все
меньше и меньше и передавая свою соленость горьковатому зеленому чаю.
- Я сейчас, - сказал казах, опустив пустую пиалу на землю перед собой.
Он пошел к машинам и вернулся с пакетом в руке.
- Вазьми, - протянул он пакет Гуле. Гуля, заглянув внутрь,
улыбнулась.
Сказала водителю что-то по-казахски. Наверно, слова благодарности. Он ей
тоже
ответил по-казахски. Потом повернулся к нам.
- Пайдемте уже, а то перегонят вагон - трудно найти будет.
Петр разбросал ногой костер, затоптал горящие дощечки. Гуля собрала
пиалки
и треногу, уложила в баул. Казах легко перебросил ее двойной баул себе
через
плечо и пошел не спеша вдоль стены морских контейнеров. Мы двинулись за ним.
Остановились минут через десять перед двумя сцепленными вагонами.
- Этот ваш, - казах кивнул на левый вагон. С виду это был обычный
товарный
вагон. Только когда я попытался откатить в сторону его дверь, казах
остановил
меня.
- У купе есть свой вход, - сказал он, показывая на левый край,
где
действительно виднелась странноватая, словно насильно врезанная в
деревянную
стенку вагона дверца. - Если эту откатить, - он указал на середину вагона,
-
песок посыплется. А его уже брезентом накрыли от дождя...
Я подошел к боковой дверце. Под ней были приварены две железные
ступеньки,
нижняя зависала над землей на добрых полметра. Открыв дверь, я заглянул
внутрь,
но ничего не увидел из-за уже сгустившейся темноты.
- На фонарик, - сказал мне казах.
Я провел лучом фонарика по служебному купе. Дверца вела в
узкий
предбанник. Дальше я увидел еще две дверцы - одна в туалет, то есть в
маленькое
квадратное помещение с круглой дыркой в деревянном полу и со старой
дверной
ручкой, прибитой к стенке слева от дырки. Справа от дырки в стене
торчал
гвоздь-десятка, по всей видимости для накаливания уже прочитанных газет.
Я
вспомнил об единственной газете, лежащей где-то на дне рюкзака,
газете,
найденной вместе с фотоаппаратом "Смена" в той палатке, которая чуть не
стала
моей могилой.
За второй дверью находилось служебное купе с четырьмя полками и
столиком.
Нижние полки были деревянные, обитые дерматином. Зато верхние были
явно
импортного происхождения, видно, их выдрали со списанных немецких вагонов
и
прибили к деревянным стенкам этого купе. Как-то само собой стало ясно, что мы
с
Петром будем обитать на нижних жестких полках. "Лучшее - женщинам и детям",
-
подумал я и усмехнулся.

- Эй, Коля, дэ ты там? - раздался снаружи голос Петра.
Я вернулся к открытой дверце и сразу получил от Петра черную
хозяйственную
сумку.
Погрузив все веши, я возвратился к стоявшему у вагона казаху.
- Послушай, продай фонарик, - попросил я его.
- Вазьми лучше спички, что тебе фанарик... Он китайский, батареек на
него
не хватит.
- А между купе и песком какая-то дверца есть? - спросил я, засовывая
в
карман два коробка спичек.
- Канечна. Из туалета.
Пожав на прощанье руку водителю-казаху, я вернулся в вагон и закрыл
за
собой дверь. С зажженной спичкой зашел в наше купе - Галя, Гуля и Петр
уже
сидели на нижних полках. Я уселся рядом с Гулей и задул спичку. Сразу
стало
невыносимо темно. Я обнял Гулю, прижал ее к себе. Потом ладонями нашел ее
лицо,
теплое и гладкое. И поцеловал. Объятия успокоили меня, сделали окружившую
нас
темноту не такой зловещей, какой казалась она мне еще несколько минут назад.
- Хоча б викно зробылы, - прозвучал в темноте голос Петра.
Издалека донесся корабельный гудок. Потом снова наступила тишина и
длилась
минут двадцать-тридцать, пока на смену ей не возник нарастающий глухой
шипящий
шум. В этом шуме по мере его приближения возник ритм. Удар, который нельзя
уже
было назвать неожиданным, чуть не сбросил меня с Гулей с полки. Вагон
дернулся
и медленно пополз по рельсам. Железные колеса отсчитали первый
стык,
остановились. Еще один удар, и в этот раз нас с Гулей бросило спинами
на
деревянную стенку купе. Видно, железнодорожники всерьез занялись
нашим
составом. Послышались невнятные крики, чередовавшиеся с уже менее
ощутимыми
ударами и рывками. Мы оказались где-то посередине будущего состава.
Вспыхнула спичка и осветила лицо Петра. Его длинные черные усы в
этом
свете казались еще длиннее. Он вытащил из сумки свою трубку и пакет с
купленным
в порту табаком. Спичка потухла, но свет ему был уже не нужен. Я слышал, как
он
развязывал пакет, как набивал трубку. Воздух наполнился непривычным
терпким
запахом.
Снова вспыхнула спичка. Он уже держал трубку во рту.
- Петро, иды покуры в туалэти, - попросила Галя. Петр молча поднялся
и
вышел из купе, освещая себе путь все той же горящей спичкой. Мы
остались
втроем. Снаружи продолжали звучать крики, кто-то пробежал мимо вагона, и
топот
ног показался мне неестественно громким. Ритмичное звонкое постукивание
молотка
по буксам дошло до нашего вагона и прошло дальше.
- Зараз вжэ пойидэмо? - спросила Галя.
- Наверно, - ответил я.
Мое настроение окончательно улучшилось. Захотелось приободриться, и
я
попросил Галю сварить нам кофе. Протянул ей коробок спичек. Наши
руки
сближались "на голос". Наконец она чиркнула спичкой и маленькое пламя
осветило
наши лица и стол, сбитый из плотно пригнанных друг к другу досок.
Галя достала таблетку сухого спирта, положила посередине стола и
подожгла.
Когда спичка потухла, нас продолжило освещать голубое пламя спирта. Только
было
оно не таким ярким. Галя поставила сверху проволочную подставку, а на нее
и
джезву. Гуля достала из баула пиалы.

Боже мой, подумалось мне, когда я последний раз сидел за
нормальным
столом?
Ощущение домашнего уюта согрело душу.
Петр зашел в купе, когда Галя уже разливала кофе по пиалам.
Купе
заполнилось кофейным ароматом, и этого аромата в воздухе теперь было
больше,
чем кофе в моей пиале. Я делал очень маленькие глотки, растягивая
удовольствие.
Спиртовая таблетка продолжала гореть, выполняя теперь роль свечки.
Петр кашлянул, взял со стола свою пиалу.
- Нэ той табак, - произнес он грустно и вздохнул. Глотнул кофе и
снова
закашлялся. Было слышно, как Галя ударила его несколько раз по спине.
- Тыхшэ, тыхшэ! - остановил ее Петр, перестав кашлять. - Кращэ щэ
кавы
звары.
Галя послушно зашелестела пакетом с молотым кофе. Состав снова
дернулся,
уже намного мягче. Вагон скрежетнул и медленно поехал.
- От зараз бы чарку выпыты! - бодро прозвучал голос Петра.
- Тоби нэ можна, - ответила Галя.
- У нас все равно ничего с собой нет... - сказал я.
Снова за глухой стеной служебного купе прозвучали крики
железнодорожников,
и мы замолчали, прислушиваясь. Железнодорожники
перекрикивались
по-азербайджански, так что понять их все равно было невозможно. Вскоре
все
стихло, и в ушах остался только ритмичный шум идущего поезда.
Мы ехали. Порт, должно быть, уже остался позади. В купе стоял
сильный
кофейный аромат - Галя разливала по пиалам вторую джезву кофе. Глаза привыкли
к
темноте, слегка рассеянной голубым пламенем спиртовой таблетки, и я различал
не
только лица Гали, Петра и Гули, но и выражения этих лиц.
Петр в этот раз пил кофе не спеша, подолгу задерживая пиалку в
ладонях.
Даже купейный полумрак не мог скрыть уверенной радости в его глазах. Галя
была
задумчива, а Гуля, когда я повернулся к ней, приблизила свое лицо к моему -
ее
красивые раскосые глаза смотрели внутрь меня, смотрели с любовью
и
преданностью. Я не смог удержаться и подался вперед всем телом, коснулся
губами
ее губ.
Петр громко чмокнул, чем осадил меня.
- Гарный ты хлопэць, - сказал он, улыбаясь. - А поводыш сэбэ, як
якыйсь
тинэйджэр! Нэ розумиеш, що мы зараз займаемось дэржавнымы справамы. - Он
поднял
руку в жесте, придававшем дополнительный вес его словам.
- Послушай, это моя жена и я имею право целовать ее, когда захочу.
Ты,
может быть, и занимаешься сейчас государственными делами, а я домой еду!
- Уси мы домой йидэмо, на батькивщыну. - Петр кивнул. - Ну
ничего,
цилуйся, скилькы хочэш, або скилькы вона схочэ! - И он махнул рукой. -
Справди,
ты вжэ багато для Украйины зробыв, можэш цилува-тысь...
Последние слова Петр сказал без всякой издевки и мoя
мгновенная
раздраженность исчезла. Так же, как исчезло желание целоваться.
Осталась
какая-то растерянность. Громкие слова, произнесенные Петром, переключили
мое
внимание. "Мы сейчас занимаемся государственными делами", "едем на родину",
"ты
уже много для Украины сделал!"... Все эти обычные газетно-лозунговые
клише
вдруг вселили в мои мысли несвойственный мне пафос. Я задумался о
ближайшем
будущем, о Киеве. Дело двигалось к концу, и, вероятно, по приезде, когда
мы
доставим этот песок куда положено, скажут нам большое государственное
спасибо.

Может, и наградят чем-нибудь? Ну уж во всяком случае ту малость, о которой я
их
попрошу, они выполнят. Избавят меня от угрозы, которой, может быть, уже и
так
не существует. Что им стоит дать гарантии моей безопасности? Ведь у СБУ все
на
крючке, и те, кто до сих пор на свободе - тоже на крючке. Скажет им СБУ -
этого
не трогать, и никто меня больше пальцем не тронет! И заживем мы с
Гулей
спокойно и весело. Радостно заживем.
- Трэба будэ нам соби взяты трошкы цього писку, - негромко сказал
Петр,
повернувшись к Гале. Она кивнула.
- Набэрэмо кульок и колы у нас сын народыться - покладэмо трошкы писка
у
колыску, щоб справжним украйинцэм вырис. Тоби цэ нэ так важно, - Петр
перевел
взгляд с Гали на меня. - Ты - росиянын, як бы ты того нэ хотив, а
украйинцэм
николы нэ станэш... - и Петр тяжело вздохнул, словно стало ему нестерпимо
жаль,
что я никогда не стану украинцем.
- А зачем мне становиться украинцем, если я русским родился?
- Ты ж в Украйини жывэш? - вопросом на вопрос ответил Пётр.
- Ну и что? И паспорт у меня украинский.
- Паспорт цэ однэ, а душа - иншэ. Душа в тэбэ росийська, "ши-ро-кая"...
-
сказал Петр и хохотнул.
Я пристальнее присмотрелся к его лицу, к его глазам. Взгляд его
показался
мне затуманенным, блуждающим. Что-то с ним было не так. Даже Галя смотрела
на
него взволнованно.
Петр снова хохотнул и замолк.
- Трэба закурыты, - произнес он через пару минут, взял со стола
трубку,
снова набил ее табаком из кулька. Прикурил прямо от спиртовой таблетки и
вышел
в тамбур.
- Надо его на песок посадить, - пошутил я, глядя на Галю. - Украинский
дух
учит любить инородцев!..
Галя хотела ответить, но в этот момент из тамбура донесся хохот Петра.
Он
хохотал несколько минут подряд, захлебываясь смехом, а мы сидели в
оцепенении.
Шум колес поезда и хохот Петра звучали таким диссонансом, что навевали мысли
о
сумасшедшем доме. И вдруг к этим звукам прибавился третий - несколько ударов
по
деревянной крыше служебного купе. Отмотав звуковую память назад, я
посчитал
удары - их было четыре или пять. Глухие, тяжелые. Похожие на шаги,
усиленные
замкнутой акустикой нашего купе.
А Петр все еще хохотал. И Галя уже бежала к нему в тамбур.
- Что это с ним? - спросил я вслух.
- Может, он что-то не то курит? - предположила Гуля.
Я задумался. Потянулся к нижней полке напротив, нашел в тусклом
свете
спиртовой таблетки пакет с табаком, который Петр купил в порту. Взял
щепотку
этого табака, понюхал, пожевал. Мне, некурящему, было трудно
определить,
насколько хорош или плох был табак. Я пожал плечами.
- Дай мне! - попросила Гуля. Я передал ей пакет.
- Это не табак, - уверенно сказала Гуля. - Но он ведь и сам не
просил
табака.
- А что он просил? - удивился я.
- Он хотел купить что-то "покурить", а у нас "покурить" значит
совсем
другое.
Теперь мне все стало понятно. И я уже жалел о том, что поддержал
этот
разговор на национальные темы. Получалось, что спорил я не с Петром, а с
той
травкой, которой он по незнанию накурился. Тут же обозначился еще один вывод
-
наркотики выгоняют из тела национальный дух. Навсегда или на время? Этого я
еще
не знал, но к утру можно будет найти ответ и на этот вопрос. Оставалось
только
подождать утра.

Я завязал пакет и бросил под стол в надежде, что потребности в нем уже
не
возникнет.
Галя привела Петра минут через пятнадцать. Он едва ступал. Мы с
Гулей
помогли уложить его на полку. Накрыли вытащенными из Галиной сумки
подстилками.
- Холодно мэни, - прошептал, засыпая, Петр.
Когда он заснул, Галя, ничего не говоря, залезла с подстилкой в руке
на
верхнюю полку и затихла там, засыпая.
Мы с Гулей вытащили из баула верблюжье одеяло и устроились вдвоем
на
нижней полке. Я лег с краю, а Гуля - у стенки. Полка была узковата: можно
было
вдвоем лежать впритирку на спина или боком, но каждый раз, когда
Гуля
поворачивалась на другой бок, я зависал над полом, выставляя руку
вперед.
Понимая, что если засну, то только до первого падения, я старался занять
себя
мыслями и воспоминаниями. И первое, что вспомнилось - это штормовая ночь
в
каюте плавучего рыбзавода, когда Даша, похрапывая, удерживала дленя
сильной
рукой. Была ли та койка шире этой? Наверно была, но не намного. Но и Даша
была
шире Гули в несколько раз.
А Гуля уже спала, лежа на животе и повернувшись лицом ко мне. На
столе
догорала спиртовая таблетка - ее огонек, уменьшившийся до размера
пламени
спички, вот-вот собирался погаснуть.
Я тихонько встал, стараясь не разбудить Гулю. Забрался на верхнюю полку
и
лег на спину. Уставившись в темноту деревянного потолка, вдруг заметил
тонкую
щель, сквозь которую пыталась заглянуть в наше купе далекая звезда. Я
хотел
присмотреться получше к этой звезде, приподнял голову и потерял ее.
Потолок
теперь казался сплошным. Я снова опустил голову и заснул, укачиваемый
ритмичным
шумом поезда.

57


Проснувшись, я только по лезвию солнечного света, проникавшему в
купе
через щель в потолке, понял, что наступило утро. В этом солнечном
лезвии
копошились тысячи пылинок.
Я глянул вниз с высоты своей полки. Петр еще спал, уткнувшись в угол.
Гуля
сидела за столом - я видел только ее руки. Посмотрел напротив - Галя лежала
на
спине, подтянув подстилку под подбородок. Ее глаза были открыты. Она
смотрела
на потолок.
- Ну что, доброе утро? - сказал я, приподнимаясь на локте.
- Доброго ранку, - повернулась ко мне Галя и сразу заглянула вниз,
под
свою полку. - Пэтю, вставай!
Я спрыгнул вниз. Взгляд мой упал на то место, где обычно бывает окно.
В
рассеянном тусклом свете мне заметен стал какой-то квадрат на деревянной
стенке
над столом. Я подошел ближе, наклонился и, обрадовавшись своему
открытию,
громко хмыкнул. Передо мной было окно или по крайней мере -
оконница,
заколоченная снаружи щитом. Я даже увидел кончики двух гвоздей,
которыми
прибили этот шит. Энергия, накопившаяся во время сна, потребовала выхода, и
я,
попросив Гулю подвинуться к стенке купе, залез на нижнюю полку и ударил
правой
ногой в деревянный щит. Доски треснули, но щит не поддался.

- Ты чого? - Петр встревоженно поднял голову. Я еще раз что было
сил
ударил ногой по щиту, и тут же еще одна полоса света вонзилась в
купейное
пространство. Это была широкая горизонтальная полоса; она перерезала нож
света,
падавший сверху. После третьего удара щит с треском отлетел от вагона и
остался
где-то позади, а нам в оконницу засветило солнце, засветило так ярко, что
все
мы зажмурились, а Петр даже закрыл глаза рукой.
Для меня сочетание стука колес и прямого солнечного света
показалось
музыкой. Я играл с солнцем, не отворачиваясь и не закрывая глаз ладонью.
Глаза
были закрыты, но сила солнца проникала сквозь сомкнутые веки и
рождала
причудливые цветные пятна. И новый воздух, ворвавшийся в окно, вымел
подчистую
все купейные запахи, заменив их на свежий и влажный запах моря.
Когда через минут пять мы уже открытыми глазами посмотрели в окно,
то
увидели, что едем вдоль берега, вдоль Каспия, то немного поднимаясь над ним,
то
приближаясь почти к кромке воды. Красота увиденного затягивала наше молчание.
Окно оказалось не единственным нашим открытием в это утро. Под
нижними
полками уже в солнечном свете мы обнаружили коробку с посудой, ложками
и
вилками, примус и бутылку керосина, четыре старых верблюжьих одеяла с
вытертыми
восточными орнаментами. Уже позже я заметил, что в туалете, на
стенке,
одновременно являвшейся дверью в грузовую часть вагона, чьей-то рукой
был
приклеен портрет Пушкина, наверное вырезанный из старого "Огонька".
Было ясно, что мы были не первыми обитателями этого вагона, и мы
сполна
ощутили чувство благодарности перед нашими предшественниками. Все, что мы
нашли
в это утро, было тщательно почищено и уложено. Даже примус блестел медью
так,
словно им никогда не пользовались.
"Мы заплатили за вагон-люкс", - подумал я, вспомнив об отданных за
замену
вагона долларах. Теперь оказалось, что вагон того стоил.
Петр умело заправил примус керосином, накачал его и зажег.
- Ты извини меня за вчерашнее, - сказал он мне по-русски, и я понял,
что
он действительно чувствует себя виноватым. - Это все табак... Не тот табак...
- Цэ взагали нэ табак! - громче обычного произнесла Галя сердитым
голосом.
- Ты наркотыкив накурывся!
Петр поискал глазами по купе. Я, поняв что он ищет, достал из-под
стола
кулек. Он зачерпнул ладонью "табака" и поднес ладонь к глазам.
- Тю! - только и сказал он, мотнув головой. Потом выставил ладонь в
дырку
окна, и "табак" унесло ветром.
- Отак бувае! - сказал он сам себе. Потом опять посмотрел на меня. -
Все
равно извини, Коля. Я уже там не помню, что говорил...
- Ничего, - я махнул рукой.
Галя уже пристроила на примус котелок с водой. Стоял он не очень твердо
на
плоской решетчатой подставке - хорошо, что посредине подставки было
круглое
отверстие - нижняя полусфера котелка на два-три сантиметра садилась в
это
отверстие, придавая конструкции относительную устойчивость.
Гуля мелко нарезала на столе палочку сушеного мяса. Я с
интересом
наклонился к мясу.
- Это водитель дал, баранина. - Гуля кивнула на пакет, лежавший у нее
под
боком на полке. - Суп будет.

Уют продолжался. Я смотрел в окно, на море, над которым
поднималось
солнце. На виноградники, вдруг вклинившиеся в узкое пространство между
вагоном
и морем. Состав ехал неспешно, давая возможность внимательно рассмотреть
все,
мимо чего мы проезжали. Я с интересом наблюдал за двумя женщинами в
черном,
которые опрыскивали виноград, потом за лодкой, на которой двое
пацанов
отплывали от берега порыбачить. Их весла мерно опускались на воду.
- А як ты думаешь, Коля, що з цым писком робы-ты? - раздался за
моей
спиной голос Петра.
Я пожал плечами. Подумал - вопрос только звучал просто.
- Честно говоря, не знаю, - признался я. - Ясно, что его надо както

разумно использовать... Но ведь страна большая, а песка мало...
- Мало, - кивнул Петр. - Маловато. Я обернулся и увидел, что теперь уже
он
глубоко задумался.
- Якбы його потрошку в дытячых садках розсыпаты, як полковнык говорыв?
-
раздумчиво произнес он, потом почесал рукой затылок, провел пальцами вниз
вдоль
усов, словно подравнивая их. - Всэ одно на всю Украйину нэ выстачыть...
Можэ,
полковнык щось прыдумае? Там розумных людэй багато працюе, в СБУ. И якщо
воны
цьш ранишэ займалысь, то мабутъ зналы - для чого...
- Да, полковник, наверно, что-то уже придумал, - на словах согласился я
с
Петром, хотя слабо мне верилось, что Витольд Юхимович имел на песок какието

конкретные планы.
Пообедав, мы все разлеглись по полкам, решив устроить себе "тихий
час".
Солнце уже несколько часов не заглядывало в наше окно. Оно висело гдето

вверху, над поездом. Но тепло, оставленное внутри купе его утренними
лучами,
еще присутствовало в воздухе, которым мы дышали.
Гуля теперь лежала на верхней полке, а я - внизу, на жестких
досках,
обитых дерматином. Спать не хотелось, но даже просто лежать, покачиваясь в
такт
идущему поезду, было приятно. И я, закрыв глаза, лежал на спине. В
голове
крутились фантазии, рожденные моим хорошим настроением. Я представлял себя
в
виде героя, возвращающегося домой с войны. Странным образом этот герой
начал
приобретать черты одного из запорожских казаков с картины,
посвященной
коллективному написанию письма турецкому султану. На голове моей был
оселедец.
Мой конь, уставший от бесконечных степей, едва ступал. Конечно, ему
было
нелегко, ведь за моей спиной сидела красивая турчанка с
раскосыми
миндалевидными глазами - экзотическая награда, добытая в бою с
янычарами.
Собственно, ее нашел я уже после боя, когда все янычары лежали убитыми
под
стенами небольшого турецкого селения. Мы прошлись по селению, собирая
все
золото и серебро, какое могли найти в домах и во дворах. В одном из домов я
и
увидел ее, спрятавшуюся за сундуком. Сначала мои братья-казаки
подсмеивались
надо мной, ведь каждый из них вез домой по килограмму, а то и
больше
драгоценностей, но постепенно в их насмешках все более явно и
громко
проявлялась зависть, особенно по вечерам, когда сидели мы у костров,
когда
кто-то из них возвращался из ближайшей деревни с бутылью доброй горилки,
после
того, как большая общая кружка уже прошлась раз по кругу и готовилась
пройтись
еще раз.

Тогда понял я, что безопаснее будет продолжать путь в одиночку, чем
всем
вместе. И, проснувшись до рассвета, я разбудил свою пленницу, которую никуда
ни
на шаг от себя не отпускал. И понес нас мой конь дальше, в сторону
Киева,
подальше от Сечи и ее законов. "Кончилось мое казацтво", - с
удовольствием
думал я, левой рукой держа повод, а правой похлопывая свою турчанку по бедру.
Я так раздремался под эту фантазию, что не сразу заметил, как кудато

исчез шум поезда.
- Коля, - возникла надо мной голова Петра.
- Что? - Я приподнялся и тут же ощутил, что чего-то не хватает.
Не хватало не только шума. Поезд стоял. За окном застыл квадрат неба,
моря
и грязно-желтого берега.
- Наверно, граница, - предположил я, поднимаясь на ноги.
- Яка граныця?
- Между Азербайджаном и Дагестаном. Петр с выражением недоумения на
лице
высунул голову в окошко, посмотрел по сторонам.
- Нэма тут ничего!
Вдруг рядом с вагоном кто-то чихнул. Петр снова высунул голову.
Обернулся
удивленный.
- Никого нэма, - прошептал он.
Мы замерли, прислушиваясь. С моря долетали разрозненные крики чаек. Изза

окна донеслась трель какого-то насекомого. И снова где-то рядом
прозвучал
глухой удар.
Напряжение Петра передалось и мне. Я занервничал, раскрыл рюкзак и,
найдя
на дне пистолет, вытащил его, положил поверх других вещей. Сам выглянул в
окно,
но ни одной живой души не увидел.
- Трэба пэрэвирыты писок, - Петр кивнул головой в сторону стенки,
за
которой находилась грузовая часть вагона.
- Пошли, - сказал я шепотом.
В туалете мы замерли у низкой дверцы, закрытой на щеколду - это и
был
проход в грузовую часть вагона. Открыв ее и скрючившись в три погибели,
мы
пролезли внутрь и оказались прямо под палящим солнцем. Перед нами лежал
холм
песка, покрытый сплошным куском брезента и отформованный
прямоугольными
границами вагона. Холм торчал прямо по центру вагона. Брезент затрещал
под
нашими ногами, и я почувствовал, как движется под ним песок.
Петр облегченно вздохнул и полез на вершину этого холма. Остановился там
-
его голова теперь была выше стен вагона. Оглянувшись по сторонам, он
вдруг
замер и неожиданно поднял руки.
Я ничего не понял. Петр стоял спиной ко мне с поднятыми руками и
не
двигался. Его голова была слегка наклонена вниз. Я сразу присел на
корточки,
пытаясь понять, что происходит. Но пока больше ничего не происходило.
Я,
стараясь двигаться как можно тише, пробрался чуть выше на этот
брезентовый
холм, остановился метрах в полутора от Петра.
- Встань! - раздался незнакомой резкий голос. Я замер.
- Встань, а то твой кореш сейчас свалится! Я понял, что эти слова
обращены
ко мне. Еще несколько секунд помедлив, я все-таки поднялся на ноги. В
нижнем
дальнем углу вагона стоял уже знакомый мне по парому и порту смуглый славянин
с
короткой неровной стрижкой. В правой руке он держал пистолет, а в левой
-
недоеденный бутерброд. Видно, мы испортили ему обед.

- Руки! - крикнул он мне, и я поднял руки, рассматривая его лежбище.
Было ясно, что мы путешествовали вместе с самого начала; в углу
он
вытоптал ровную площадку, размером с полку купе. Там, поверх брезента,
лежало
большое махровое полотенце синего цвета. В самом углу лежал его вещмешок
и
пакет с консервами и поломанным надвое лавашом.
- Когда состав тронется, - мрачно заговорил смуглый, - ты, - он
ткнул
пальцем в Петра, - поможешь своему приятелю перепрыгнуть туда! - И он кивнул
на
боковую стенку вагона. - А тебе я потом сам помогу.
Смуглый, не сводя с нас глаз, поднес недоеденный бутерброд ко
рту,
откусил.
Он жевал, и скулы его ритмично двигались, будто какой-то
хорошо
отрегулированный механизм. Верхняя часть лица оставалась неподвижной, как
и
взгляд.
Я не знаю, сколько прошло времени, пока

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.