Жанр: Детектив
Добрый ангел смерти
...сли
и
спрашивать имя у каждого, с кем случайно столкнет судьба, все имена
не
запомнишь...
Ветер с Каспия усилился, и мне стало холодно. Только ладони,
державшие
пиалку, принимали ее тепло, но дальше ладоней это тепло не шло. Хорошо
бы
достать из рюкзака свою ветровку, подумал я. Но эта мысль так и
осталась
мыслью. Я нашел более разумный способ согреться - просто поднялся и
передвинул
рюкзак, на котором сидел, поближе к костру.
Теперь, хоть ветер и дул мне в спину, жар от костра "5ыл сильнее. Я
уже
пил чай, и сырный шарик, катаясь на моем языке, терял в весе, делаясь
все
меньше и меньше и передавая свою соленость горьковатому зеленому чаю.
- Я сейчас, - сказал казах, опустив пустую пиалу на землю перед собой.
Он пошел к машинам и вернулся с пакетом в руке.
- Вазьми, - протянул он пакет Гуле. Гуля, заглянув внутрь,
улыбнулась.
Сказала водителю что-то по-казахски. Наверно, слова благодарности. Он ей
тоже
ответил по-казахски. Потом повернулся к нам.
- Пайдемте уже, а то перегонят вагон - трудно найти будет.
Петр разбросал ногой костер, затоптал горящие дощечки. Гуля собрала
пиалки
и треногу, уложила в баул. Казах легко перебросил ее двойной баул себе
через
плечо и пошел не спеша вдоль стены морских контейнеров. Мы двинулись за ним.
Остановились минут через десять перед двумя сцепленными вагонами.
- Этот ваш, - казах кивнул на левый вагон. С виду это был обычный
товарный
вагон. Только когда я попытался откатить в сторону его дверь, казах
остановил
меня.
- У купе есть свой вход, - сказал он, показывая на левый край,
где
действительно виднелась странноватая, словно насильно врезанная в
деревянную
стенку вагона дверца. - Если эту откатить, - он указал на середину вагона,
-
песок посыплется. А его уже брезентом накрыли от дождя...
Я подошел к боковой дверце. Под ней были приварены две железные
ступеньки,
нижняя зависала над землей на добрых полметра. Открыв дверь, я заглянул
внутрь,
но ничего не увидел из-за уже сгустившейся темноты.
- На фонарик, - сказал мне казах.
Я провел лучом фонарика по служебному купе. Дверца вела в
узкий
предбанник. Дальше я увидел еще две дверцы - одна в туалет, то есть в
маленькое
квадратное помещение с круглой дыркой в деревянном полу и со старой
дверной
ручкой, прибитой к стенке слева от дырки. Справа от дырки в стене
торчал
гвоздь-десятка, по всей видимости для накаливания уже прочитанных газет.
Я
вспомнил об единственной газете, лежащей где-то на дне рюкзака,
газете,
найденной вместе с фотоаппаратом "Смена" в той палатке, которая чуть не
стала
моей могилой.
За второй дверью находилось служебное купе с четырьмя полками и
столиком.
Нижние полки были деревянные, обитые дерматином. Зато верхние были
явно
импортного происхождения, видно, их выдрали со списанных немецких вагонов
и
прибили к деревянным стенкам этого купе. Как-то само собой стало ясно, что мы
с
Петром будем обитать на нижних жестких полках. "Лучшее - женщинам и детям",
-
подумал я и усмехнулся.
- Эй, Коля, дэ ты там? - раздался снаружи голос Петра.
Я вернулся к открытой дверце и сразу получил от Петра черную
хозяйственную
сумку.
Погрузив все веши, я возвратился к стоявшему у вагона казаху.
- Послушай, продай фонарик, - попросил я его.
- Вазьми лучше спички, что тебе фанарик... Он китайский, батареек на
него
не хватит.
- А между купе и песком какая-то дверца есть? - спросил я, засовывая
в
карман два коробка спичек.
- Канечна. Из туалета.
Пожав на прощанье руку водителю-казаху, я вернулся в вагон и закрыл
за
собой дверь. С зажженной спичкой зашел в наше купе - Галя, Гуля и Петр
уже
сидели на нижних полках. Я уселся рядом с Гулей и задул спичку. Сразу
стало
невыносимо темно. Я обнял Гулю, прижал ее к себе. Потом ладонями нашел ее
лицо,
теплое и гладкое. И поцеловал. Объятия успокоили меня, сделали окружившую
нас
темноту не такой зловещей, какой казалась она мне еще несколько минут назад.
- Хоча б викно зробылы, - прозвучал в темноте голос Петра.
Издалека донесся корабельный гудок. Потом снова наступила тишина и
длилась
минут двадцать-тридцать, пока на смену ей не возник нарастающий глухой
шипящий
шум. В этом шуме по мере его приближения возник ритм. Удар, который нельзя
уже
было назвать неожиданным, чуть не сбросил меня с Гулей с полки. Вагон
дернулся
и медленно пополз по рельсам. Железные колеса отсчитали первый
стык,
остановились. Еще один удар, и в этот раз нас с Гулей бросило спинами
на
деревянную стенку купе. Видно, железнодорожники всерьез занялись
нашим
составом. Послышались невнятные крики, чередовавшиеся с уже менее
ощутимыми
ударами и рывками. Мы оказались где-то посередине будущего состава.
Вспыхнула спичка и осветила лицо Петра. Его длинные черные усы в
этом
свете казались еще длиннее. Он вытащил из сумки свою трубку и пакет с
купленным
в порту табаком. Спичка потухла, но свет ему был уже не нужен. Я слышал, как
он
развязывал пакет, как набивал трубку. Воздух наполнился непривычным
терпким
запахом.
Снова вспыхнула спичка. Он уже держал трубку во рту.
- Петро, иды покуры в туалэти, - попросила Галя. Петр молча поднялся
и
вышел из купе, освещая себе путь все той же горящей спичкой. Мы
остались
втроем. Снаружи продолжали звучать крики, кто-то пробежал мимо вагона, и
топот
ног показался мне неестественно громким. Ритмичное звонкое постукивание
молотка
по буксам дошло до нашего вагона и прошло дальше.
- Зараз вжэ пойидэмо? - спросила Галя.
- Наверно, - ответил я.
Мое настроение окончательно улучшилось. Захотелось приободриться, и
я
попросил Галю сварить нам кофе. Протянул ей коробок спичек. Наши
руки
сближались "на голос". Наконец она чиркнула спичкой и маленькое пламя
осветило
наши лица и стол, сбитый из плотно пригнанных друг к другу досок.
Галя достала таблетку сухого спирта, положила посередине стола и
подожгла.
Когда спичка потухла, нас продолжило освещать голубое пламя спирта. Только
было
оно не таким ярким. Галя поставила сверху проволочную подставку, а на нее
и
джезву. Гуля достала из баула пиалы.
Боже мой, подумалось мне, когда я последний раз сидел за
нормальным
столом?
Ощущение домашнего уюта согрело душу.
Петр зашел в купе, когда Галя уже разливала кофе по пиалам.
Купе
заполнилось кофейным ароматом, и этого аромата в воздухе теперь было
больше,
чем кофе в моей пиале. Я делал очень маленькие глотки, растягивая
удовольствие.
Спиртовая таблетка продолжала гореть, выполняя теперь роль свечки.
Петр кашлянул, взял со стола свою пиалу.
- Нэ той табак, - произнес он грустно и вздохнул. Глотнул кофе и
снова
закашлялся. Было слышно, как Галя ударила его несколько раз по спине.
- Тыхшэ, тыхшэ! - остановил ее Петр, перестав кашлять. - Кращэ щэ
кавы
звары.
Галя послушно зашелестела пакетом с молотым кофе. Состав снова
дернулся,
уже намного мягче. Вагон скрежетнул и медленно поехал.
- От зараз бы чарку выпыты! - бодро прозвучал голос Петра.
- Тоби нэ можна, - ответила Галя.
- У нас все равно ничего с собой нет... - сказал я.
Снова за глухой стеной служебного купе прозвучали крики
железнодорожников,
и мы замолчали, прислушиваясь. Железнодорожники
перекрикивались
по-азербайджански, так что понять их все равно было невозможно. Вскоре
все
стихло, и в ушах остался только ритмичный шум идущего поезда.
Мы ехали. Порт, должно быть, уже остался позади. В купе стоял
сильный
кофейный аромат - Галя разливала по пиалам вторую джезву кофе. Глаза привыкли
к
темноте, слегка рассеянной голубым пламенем спиртовой таблетки, и я различал
не
только лица Гали, Петра и Гули, но и выражения этих лиц.
Петр в этот раз пил кофе не спеша, подолгу задерживая пиалку в
ладонях.
Даже купейный полумрак не мог скрыть уверенной радости в его глазах. Галя
была
задумчива, а Гуля, когда я повернулся к ней, приблизила свое лицо к моему -
ее
красивые раскосые глаза смотрели внутрь меня, смотрели с любовью
и
преданностью. Я не смог удержаться и подался вперед всем телом, коснулся
губами
ее губ.
Петр громко чмокнул, чем осадил меня.
- Гарный ты хлопэць, - сказал он, улыбаясь. - А поводыш сэбэ, як
якыйсь
тинэйджэр! Нэ розумиеш, що мы зараз займаемось дэржавнымы справамы. - Он
поднял
руку в жесте, придававшем дополнительный вес его словам.
- Послушай, это моя жена и я имею право целовать ее, когда захочу.
Ты,
может быть, и занимаешься сейчас государственными делами, а я домой еду!
- Уси мы домой йидэмо, на батькивщыну. - Петр кивнул. - Ну
ничего,
цилуйся, скилькы хочэш, або скилькы вона схочэ! - И он махнул рукой. -
Справди,
ты вжэ багато для Украйины зробыв, можэш цилува-тысь...
Последние слова Петр сказал без всякой издевки и мoя
мгновенная
раздраженность исчезла. Так же, как исчезло желание целоваться.
Осталась
какая-то растерянность. Громкие слова, произнесенные Петром, переключили
мое
внимание. "Мы сейчас занимаемся государственными делами", "едем на родину",
"ты
уже много для Украины сделал!"... Все эти обычные газетно-лозунговые
клише
вдруг вселили в мои мысли несвойственный мне пафос. Я задумался о
ближайшем
будущем, о Киеве. Дело двигалось к концу, и, вероятно, по приезде, когда
мы
доставим этот песок куда положено, скажут нам большое государственное
спасибо.
Может, и наградят чем-нибудь? Ну уж во всяком случае ту малость, о которой я
их
попрошу, они выполнят. Избавят меня от угрозы, которой, может быть, уже и
так
не существует. Что им стоит дать гарантии моей безопасности? Ведь у СБУ все
на
крючке, и те, кто до сих пор на свободе - тоже на крючке. Скажет им СБУ -
этого
не трогать, и никто меня больше пальцем не тронет! И заживем мы с
Гулей
спокойно и весело. Радостно заживем.
- Трэба будэ нам соби взяты трошкы цього писку, - негромко сказал
Петр,
повернувшись к Гале. Она кивнула.
- Набэрэмо кульок и колы у нас сын народыться - покладэмо трошкы писка
у
колыску, щоб справжним украйинцэм вырис. Тоби цэ нэ так важно, - Петр
перевел
взгляд с Гали на меня. - Ты - росиянын, як бы ты того нэ хотив, а
украйинцэм
николы нэ станэш... - и Петр тяжело вздохнул, словно стало ему нестерпимо
жаль,
что я никогда не стану украинцем.
- А зачем мне становиться украинцем, если я русским родился?
- Ты ж в Украйини жывэш? - вопросом на вопрос ответил Пётр.
- Ну и что? И паспорт у меня украинский.
- Паспорт цэ однэ, а душа - иншэ. Душа в тэбэ росийська, "ши-ро-кая"...
-
сказал Петр и хохотнул.
Я пристальнее присмотрелся к его лицу, к его глазам. Взгляд его
показался
мне затуманенным, блуждающим. Что-то с ним было не так. Даже Галя смотрела
на
него взволнованно.
Петр снова хохотнул и замолк.
- Трэба закурыты, - произнес он через пару минут, взял со стола
трубку,
снова набил ее табаком из кулька. Прикурил прямо от спиртовой таблетки и
вышел
в тамбур.
- Надо его на песок посадить, - пошутил я, глядя на Галю. - Украинский
дух
учит любить инородцев!..
Галя хотела ответить, но в этот момент из тамбура донесся хохот Петра.
Он
хохотал несколько минут подряд, захлебываясь смехом, а мы сидели в
оцепенении.
Шум колес поезда и хохот Петра звучали таким диссонансом, что навевали мысли
о
сумасшедшем доме. И вдруг к этим звукам прибавился третий - несколько ударов
по
деревянной крыше служебного купе. Отмотав звуковую память назад, я
посчитал
удары - их было четыре или пять. Глухие, тяжелые. Похожие на шаги,
усиленные
замкнутой акустикой нашего купе.
А Петр все еще хохотал. И Галя уже бежала к нему в тамбур.
- Что это с ним? - спросил я вслух.
- Может, он что-то не то курит? - предположила Гуля.
Я задумался. Потянулся к нижней полке напротив, нашел в тусклом
свете
спиртовой таблетки пакет с табаком, который Петр купил в порту. Взял
щепотку
этого табака, понюхал, пожевал. Мне, некурящему, было трудно
определить,
насколько хорош или плох был табак. Я пожал плечами.
- Дай мне! - попросила Гуля. Я передал ей пакет.
- Это не табак, - уверенно сказала Гуля. - Но он ведь и сам не
просил
табака.
- А что он просил? - удивился я.
- Он хотел купить что-то "покурить", а у нас "покурить" значит
совсем
другое.
Теперь мне все стало понятно. И я уже жалел о том, что поддержал
этот
разговор на национальные темы. Получалось, что спорил я не с Петром, а с
той
травкой, которой он по незнанию накурился. Тут же обозначился еще один вывод
-
наркотики выгоняют из тела национальный дух. Навсегда или на время? Этого я
еще
не знал, но к утру можно будет найти ответ и на этот вопрос. Оставалось
только
подождать утра.
Я завязал пакет и бросил под стол в надежде, что потребности в нем уже
не
возникнет.
Галя привела Петра минут через пятнадцать. Он едва ступал. Мы с
Гулей
помогли уложить его на полку. Накрыли вытащенными из Галиной сумки
подстилками.
- Холодно мэни, - прошептал, засыпая, Петр.
Когда он заснул, Галя, ничего не говоря, залезла с подстилкой в руке
на
верхнюю полку и затихла там, засыпая.
Мы с Гулей вытащили из баула верблюжье одеяло и устроились вдвоем
на
нижней полке. Я лег с краю, а Гуля - у стенки. Полка была узковата: можно
было
вдвоем лежать впритирку на спина или боком, но каждый раз, когда
Гуля
поворачивалась на другой бок, я зависал над полом, выставляя руку
вперед.
Понимая, что если засну, то только до первого падения, я старался занять
себя
мыслями и воспоминаниями. И первое, что вспомнилось - это штормовая ночь
в
каюте плавучего рыбзавода, когда Даша, похрапывая, удерживала дленя
сильной
рукой. Была ли та койка шире этой? Наверно была, но не намного. Но и Даша
была
шире Гули в несколько раз.
А Гуля уже спала, лежа на животе и повернувшись лицом ко мне. На
столе
догорала спиртовая таблетка - ее огонек, уменьшившийся до размера
пламени
спички, вот-вот собирался погаснуть.
Я тихонько встал, стараясь не разбудить Гулю. Забрался на верхнюю полку
и
лег на спину. Уставившись в темноту деревянного потолка, вдруг заметил
тонкую
щель, сквозь которую пыталась заглянуть в наше купе далекая звезда. Я
хотел
присмотреться получше к этой звезде, приподнял голову и потерял ее.
Потолок
теперь казался сплошным. Я снова опустил голову и заснул, укачиваемый
ритмичным
шумом поезда.
57
Проснувшись, я только по лезвию солнечного света, проникавшему в
купе
через щель в потолке, понял, что наступило утро. В этом солнечном
лезвии
копошились тысячи пылинок.
Я глянул вниз с высоты своей полки. Петр еще спал, уткнувшись в угол.
Гуля
сидела за столом - я видел только ее руки. Посмотрел напротив - Галя лежала
на
спине, подтянув подстилку под подбородок. Ее глаза были открыты. Она
смотрела
на потолок.
- Ну что, доброе утро? - сказал я, приподнимаясь на локте.
- Доброго ранку, - повернулась ко мне Галя и сразу заглянула вниз,
под
свою полку. - Пэтю, вставай!
Я спрыгнул вниз. Взгляд мой упал на то место, где обычно бывает окно.
В
рассеянном тусклом свете мне заметен стал какой-то квадрат на деревянной
стенке
над столом. Я подошел ближе, наклонился и, обрадовавшись своему
открытию,
громко хмыкнул. Передо мной было окно или по крайней мере -
оконница,
заколоченная снаружи щитом. Я даже увидел кончики двух гвоздей,
которыми
прибили этот шит. Энергия, накопившаяся во время сна, потребовала выхода, и
я,
попросив Гулю подвинуться к стенке купе, залез на нижнюю полку и ударил
правой
ногой в деревянный щит. Доски треснули, но щит не поддался.
- Ты чого? - Петр встревоженно поднял голову. Я еще раз что было
сил
ударил ногой по щиту, и тут же еще одна полоса света вонзилась в
купейное
пространство. Это была широкая горизонтальная полоса; она перерезала нож
света,
падавший сверху. После третьего удара щит с треском отлетел от вагона и
остался
где-то позади, а нам в оконницу засветило солнце, засветило так ярко, что
все
мы зажмурились, а Петр даже закрыл глаза рукой.
Для меня сочетание стука колес и прямого солнечного света
показалось
музыкой. Я играл с солнцем, не отворачиваясь и не закрывая глаз ладонью.
Глаза
были закрыты, но сила солнца проникала сквозь сомкнутые веки и
рождала
причудливые цветные пятна. И новый воздух, ворвавшийся в окно, вымел
подчистую
все купейные запахи, заменив их на свежий и влажный запах моря.
Когда через минут пять мы уже открытыми глазами посмотрели в окно,
то
увидели, что едем вдоль берега, вдоль Каспия, то немного поднимаясь над ним,
то
приближаясь почти к кромке воды. Красота увиденного затягивала наше молчание.
Окно оказалось не единственным нашим открытием в это утро. Под
нижними
полками уже в солнечном свете мы обнаружили коробку с посудой, ложками
и
вилками, примус и бутылку керосина, четыре старых верблюжьих одеяла с
вытертыми
восточными орнаментами. Уже позже я заметил, что в туалете, на
стенке,
одновременно являвшейся дверью в грузовую часть вагона, чьей-то рукой
был
приклеен портрет Пушкина, наверное вырезанный из старого "Огонька".
Было ясно, что мы были не первыми обитателями этого вагона, и мы
сполна
ощутили чувство благодарности перед нашими предшественниками. Все, что мы
нашли
в это утро, было тщательно почищено и уложено. Даже примус блестел медью
так,
словно им никогда не пользовались.
"Мы заплатили за вагон-люкс", - подумал я, вспомнив об отданных за
замену
вагона долларах. Теперь оказалось, что вагон того стоил.
Петр умело заправил примус керосином, накачал его и зажег.
- Ты извини меня за вчерашнее, - сказал он мне по-русски, и я понял,
что
он действительно чувствует себя виноватым. - Это все табак... Не тот табак...
- Цэ взагали нэ табак! - громче обычного произнесла Галя сердитым
голосом.
- Ты наркотыкив накурывся!
Петр поискал глазами по купе. Я, поняв что он ищет, достал из-под
стола
кулек. Он зачерпнул ладонью "табака" и поднес ладонь к глазам.
- Тю! - только и сказал он, мотнув головой. Потом выставил ладонь в
дырку
окна, и "табак" унесло ветром.
- Отак бувае! - сказал он сам себе. Потом опять посмотрел на меня. -
Все
равно извини, Коля. Я уже там не помню, что говорил...
- Ничего, - я махнул рукой.
Галя уже пристроила на примус котелок с водой. Стоял он не очень твердо
на
плоской решетчатой подставке - хорошо, что посредине подставки было
круглое
отверстие - нижняя полусфера котелка на два-три сантиметра садилась в
это
отверстие, придавая конструкции относительную устойчивость.
Гуля мелко нарезала на столе палочку сушеного мяса. Я с
интересом
наклонился к мясу.
- Это водитель дал, баранина. - Гуля кивнула на пакет, лежавший у нее
под
боком на полке. - Суп будет.
Уют продолжался. Я смотрел в окно, на море, над которым
поднималось
солнце. На виноградники, вдруг вклинившиеся в узкое пространство между
вагоном
и морем. Состав ехал неспешно, давая возможность внимательно рассмотреть
все,
мимо чего мы проезжали. Я с интересом наблюдал за двумя женщинами в
черном,
которые опрыскивали виноград, потом за лодкой, на которой двое
пацанов
отплывали от берега порыбачить. Их весла мерно опускались на воду.
- А як ты думаешь, Коля, що з цым писком робы-ты? - раздался за
моей
спиной голос Петра.
Я пожал плечами. Подумал - вопрос только звучал просто.
- Честно говоря, не знаю, - признался я. - Ясно, что его надо както
разумно использовать... Но ведь страна большая, а песка мало...
- Мало, - кивнул Петр. - Маловато. Я обернулся и увидел, что теперь уже
он
глубоко задумался.
- Якбы його потрошку в дытячых садках розсыпаты, як полковнык говорыв?
-
раздумчиво произнес он, потом почесал рукой затылок, провел пальцами вниз
вдоль
усов, словно подравнивая их. - Всэ одно на всю Украйину нэ выстачыть...
Можэ,
полковнык щось прыдумае? Там розумных людэй багато працюе, в СБУ. И якщо
воны
цьш ранишэ займалысь, то мабутъ зналы - для чого...
- Да, полковник, наверно, что-то уже придумал, - на словах согласился я
с
Петром, хотя слабо мне верилось, что Витольд Юхимович имел на песок какието
конкретные планы.
Пообедав, мы все разлеглись по полкам, решив устроить себе "тихий
час".
Солнце уже несколько часов не заглядывало в наше окно. Оно висело гдето
вверху, над поездом. Но тепло, оставленное внутри купе его утренними
лучами,
еще присутствовало в воздухе, которым мы дышали.
Гуля теперь лежала на верхней полке, а я - внизу, на жестких
досках,
обитых дерматином. Спать не хотелось, но даже просто лежать, покачиваясь в
такт
идущему поезду, было приятно. И я, закрыв глаза, лежал на спине. В
голове
крутились фантазии, рожденные моим хорошим настроением. Я представлял себя
в
виде героя, возвращающегося домой с войны. Странным образом этот герой
начал
приобретать черты одного из запорожских казаков с картины,
посвященной
коллективному написанию письма турецкому султану. На голове моей был
оселедец.
Мой конь, уставший от бесконечных степей, едва ступал. Конечно, ему
было
нелегко, ведь за моей спиной сидела красивая турчанка с
раскосыми
миндалевидными глазами - экзотическая награда, добытая в бою с
янычарами.
Собственно, ее нашел я уже после боя, когда все янычары лежали убитыми
под
стенами небольшого турецкого селения. Мы прошлись по селению, собирая
все
золото и серебро, какое могли найти в домах и во дворах. В одном из домов я
и
увидел ее, спрятавшуюся за сундуком. Сначала мои братья-казаки
подсмеивались
надо мной, ведь каждый из них вез домой по килограмму, а то и
больше
драгоценностей, но постепенно в их насмешках все более явно и
громко
проявлялась зависть, особенно по вечерам, когда сидели мы у костров,
когда
кто-то из них возвращался из ближайшей деревни с бутылью доброй горилки,
после
того, как большая общая кружка уже прошлась раз по кругу и готовилась
пройтись
еще раз.
Тогда понял я, что безопаснее будет продолжать путь в одиночку, чем
всем
вместе. И, проснувшись до рассвета, я разбудил свою пленницу, которую никуда
ни
на шаг от себя не отпускал. И понес нас мой конь дальше, в сторону
Киева,
подальше от Сечи и ее законов. "Кончилось мое казацтво", - с
удовольствием
думал я, левой рукой держа повод, а правой похлопывая свою турчанку по бедру.
Я так раздремался под эту фантазию, что не сразу заметил, как кудато
исчез шум поезда.
- Коля, - возникла надо мной голова Петра.
- Что? - Я приподнялся и тут же ощутил, что чего-то не хватает.
Не хватало не только шума. Поезд стоял. За окном застыл квадрат неба,
моря
и грязно-желтого берега.
- Наверно, граница, - предположил я, поднимаясь на ноги.
- Яка граныця?
- Между Азербайджаном и Дагестаном. Петр с выражением недоумения на
лице
высунул голову в окошко, посмотрел по сторонам.
- Нэма тут ничего!
Вдруг рядом с вагоном кто-то чихнул. Петр снова высунул голову.
Обернулся
удивленный.
- Никого нэма, - прошептал он.
Мы замерли, прислушиваясь. С моря долетали разрозненные крики чаек. Изза
окна донеслась трель какого-то насекомого. И снова где-то рядом
прозвучал
глухой удар.
Напряжение Петра передалось и мне. Я занервничал, раскрыл рюкзак и,
найдя
на дне пистолет, вытащил его, положил поверх других вещей. Сам выглянул в
окно,
но ни одной живой души не увидел.
- Трэба пэрэвирыты писок, - Петр кивнул головой в сторону стенки,
за
которой находилась грузовая часть вагона.
- Пошли, - сказал я шепотом.
В туалете мы замерли у низкой дверцы, закрытой на щеколду - это и
был
проход в грузовую часть вагона. Открыв ее и скрючившись в три погибели,
мы
пролезли внутрь и оказались прямо под палящим солнцем. Перед нами лежал
холм
песка, покрытый сплошным куском брезента и отформованный
прямоугольными
границами вагона. Холм торчал прямо по центру вагона. Брезент затрещал
под
нашими ногами, и я почувствовал, как движется под ним песок.
Петр облегченно вздохнул и полез на вершину этого холма. Остановился там
-
его голова теперь была выше стен вагона. Оглянувшись по сторонам, он
вдруг
замер и неожиданно поднял руки.
Я ничего не понял. Петр стоял спиной ко мне с поднятыми руками и
не
двигался. Его голова была слегка наклонена вниз. Я сразу присел на
корточки,
пытаясь понять, что происходит. Но пока больше ничего не происходило.
Я,
стараясь двигаться как можно тише, пробрался чуть выше на этот
брезентовый
холм, остановился метрах в полутора от Петра.
- Встань! - раздался незнакомой резкий голос. Я замер.
- Встань, а то твой кореш сейчас свалится! Я понял, что эти слова
обращены
ко мне. Еще несколько секунд помедлив, я все-таки поднялся на ноги. В
нижнем
дальнем углу вагона стоял уже знакомый мне по парому и порту смуглый славянин
с
короткой неровной стрижкой. В правой руке он держал пистолет, а в левой
-
недоеденный бутерброд. Видно, мы испортили ему обед.
- Руки! - крикнул он мне, и я поднял руки, рассматривая его лежбище.
Было ясно, что мы путешествовали вместе с самого начала; в углу
он
вытоптал ровную площадку, размером с полку купе. Там, поверх брезента,
лежало
большое махровое полотенце синего цвета. В самом углу лежал его вещмешок
и
пакет с консервами и поломанным надвое лавашом.
- Когда состав тронется, - мрачно заговорил смуглый, - ты, - он
ткнул
пальцем в Петра, - поможешь своему приятелю перепрыгнуть туда! - И он кивнул
на
боковую стенку вагона. - А тебе я потом сам помогу.
Смуглый, не сводя с нас глаз, поднес недоеденный бутерброд ко
рту,
откусил.
Он жевал, и скулы его ритмично двигались, будто какой-то
хорошо
отрегулированный механизм. Верхняя часть лица оставалась неподвижной, как
и
взгляд.
Я не знаю, сколько прошло времени, пока
...Закладка в соц.сетях
