Жанр: Детектив
Добрый ангел смерти
... ехали за сокровищем, пускай за
духовным
сокровищем. Съездили и вернулись. Ничего не нашли. Зато обогатились
жизненным
опытом, а кое-кто, - полковник хитровато посмотрел на меня, - даже нашел
свое
сокровище. - И он перевел взгляд на Гулю. - Короче - жизнь
продолжается.
Впереди - светлое будущее. Давайте запоминать из прошлого только хорошее
и
забудем взаимные обиды. Все!
С пафосом закончив свой монолог, полковник облегченно вздохнул и
глотнул
чаю.
Я думал о том, куда нам теперь с Гулей ехать. Родственников у меня
на
Украине не было. Знакомые были, но сваливаться им на голову вместе с Гулей
не
было никакого желания. Одно дело - приехать на пару дней. Но здесь речь шла
в
лучшем случае о месяце...
Я посмотрел на Гулю.
Она прижалась ко мне.
- Все будет хорошо, - прошептал я ей в ухо. Петр молча сидел,
скривив
губы. Уныло свисавшие черные усы полностью отражали его состояние.
- Ну добрэ, - наконец произнес он, с прищуром глядя на полковника.
-
Пэрэхытрылы вы нас, пан гэбист. Алэ я нэ розумию: для чого вам играшкы
и
въетнамськый бальзам?
- Это мое хобби, - улыбнулся полковник. - Мелкий
легальный
импорт-экспорт... Да и подспорье в семейном бюджете - что-то вроде
огорода.
Подкармливает...
Петр только покачал головой.
- Я пойду собираться, - полковник поднялся. - У вас там остались
еще
деньги?
Петр вопросительно посмотрел на Галю. Она кивнула.
- Вот и хорошо. Кто знает, может и до скорой встречи!
Витольд Юхимович аккуратно закрыл за собой дверь. Мы сидели молча
еще
минут пять. На столе остывал чай. А за окном мелькали пригороды Харькова.
- Пойидэмо в Коломыю, - неожиданно произнес Петр, глядя на меня.
-
Пожывэтэ покы у моих родычив. А мы звидты - у Кыйив..
Я был искренне потрясен. Мне даже предположить было трудно, что в
этот
момент Петр думает обо мне и Гуле.
68
Билеты до Коломыи нам услужливо купил Витольд Юхимович. Правда,
места
оказались не в одном купе, а по соседству. Когда поезд тронулся, мы
уговорили
одну сорокалетнюю пару поменяться со мной и Гулей и таким образом снова
ехали
вместе, как с самого начала нашего железнодорожного странствия. За окном
купе
вечерело, сгущались сумерки, проезжали желтые огоньки маленьких
станций,
слишком маленьких и незначительных для нашего поезда.
Проводница принесла чай и печенье. Приятное спокойствие сопровождало
наше
чаепитие.
Вскоре та же проводница принесла чистые постели. И мы,
дочаевничав,
устраивались на ночь, определив нашим женщинам места на верхних полках.
Когда выключили свет, я щелкнул собачкой двери, чтобы никто из
ночных
гостей не мог побеспокоить наш сон.
Но сон наш все-таки побеспокоили под утро. Из соседнего купе, в
котором
как раз могли бы ехать мы с Гулей, донесся шум и крики. Включив свет,
мы
притихли, прислушались.
- Кто-то заходил сюда ночью! - кричал мужской голос. - Это не
наше!
Спросите у них!
А поезд ритмично тарахтел по рельсовым стыкам, словно и дела ему не
было
до происходящего в одном из его вагонов.
Тем временем другой мужской голос требовал у кого-то одеваться и
собирать
вещи. За окном только-только начинало светать.
Поезд замедлил путь и подкатил к узкой платформе небольшой станции.
Я
прильнул к окошку и увидел у маленького одноэтажного станционного
зданьица
милицейский "газик" и рядом с ним - белые "Жигули".
Между ними стояли и курили несколько мужчин в милицейской форме и
в
штатском. Оглянувшись на тормозящий поезд, они побросали недокуренные
сигареты
под ноги и заспешили к платформе. Мне показалось, они словно
уцепились
взглядами за наш вагон, когда мы уже медленно проезжали мимо.
Шум из соседнего купе выбрался в вагонный коридор. Потом затих.
Я
выглядывал в окошко, но ничего и никого напротив вагона не видел.
- Що там? - спросил Петр.
- Непонятно, кого-то с поезда сняли... А поезд тем временем снова
дернулся
и поехал, словно от узкой платформы этой станции оттолкнулся.
Утром нам принесла чай другая проводница, помоложе.
- Торговцев наркотиками арестовали, - ответила она на мой вопрос. -
Такими
порядочными притворялись... Мол, муж и жена... А у них в сумке целый кулек
этих
наркотиков нашли!.. Он-то кричал, что не было у него никакого кулька...
Что
подкинули, кричал. А все равно забрали!..
Проводница, казалось, была искренне рада очередной победе
доблестной
милиции над уголовным миром. У меня же на душе было тревожно. Я,
конечно,
слышал о том, что украинские поезда кишмя кишат наркокурьерами, но думая,
что
прошлой ночью я мог бы оказаться в том же самом купе, не волноваться я не мог.
- Та нехай, чого ты турбуешся? - успокоил меня Петр.
А в Коломые шли дожди.
За пятнадцать минут ходьбы от небольшого вокзальчика до дома
родителей
Петра мы промокли насквозь. Дождь преследовал нас от самого ИваноФранковска,
но меня, пока мы ехали, не покидала надежда, что поезд вывезет нас изпод
тяжелых низких туч. Не вывез.
И вот мы стояли на крыльце обычного двухэтажного дома. Петр
постучал.
Дверь открылась, и тут же толстенькая старушка-мать, вытерев руки о
передник,
обняла Петра. Вышел его отец - худой и высокий.
- Дочка, в такому платти трэба в цэркву иты, а нэ посуд мыты!
- Давай, я тоби тэлэвизор включу, - предложил Гуле старик и, не
дожидаясь
ее ответа, направился к стоявшей в углу тумбе, снял с телевизора
вышитую
красными петушками накидку, щелкнул тумблером, дождался изображения и
стал
настраивать двухрогую комнатную антенну.
Гуля послушно уселась на стул перед телевизором, а я остался стоять
у
дверей.
Услышав за спиной поскрипывание деревянных ступенек, я оглянулся и
увидел
спускавшегося с трубкой в руке Петра.
Он жестом позвал меня за ним, на крыльцо. Стоя под козырьком, я смотрел
на
монотонный дождь, пока Петр раскуривал свою трубку.
- Завтра мы з Галэю йидэмо в Кыйив, - наконец произнес он.- Вы
залышытэсь
тут, з батькамы вжэ поговорыв. Якщо щось узнаю - подзвоню!..
- Хорошо, - кивнул я.
После этого мы стояли молча минут десять. Я слушал дождь и вдыхал
легкий
табачный дым трубки. Наше молчание казалось странным. Неужели нам не о
чем
поговорить, думал я. Ведь как ни крути, а больше месяца мы провели
вместе.
Пусть не возникла у нас дружба, но ведь дружба и не начинается со связанных
ног
и рук! "С чего она начинается?" - задался я вопросом, и почему-то вместо
ответа
вспомнилась знакомая с детства песня "С чего начинается Родина?". Во
всяком
случае, он привез нас сюда, к своим родителям, думал я. Это, конечно,
не
дружба. Это скорее - гуманизм. Но еще неизвестно, что по большому счету
важнее
в этой жизни: гуманизм или дружба?
Вечером меня ждал большой сюрприз. Словно в издевку над
сладкими
воспоминаниями о той единственной ночи, которую провели мы с Гулей
вдвоем,
старушка Ольга Мыколаивна объявила, что спать мне и Петру она постелила внизу
в
гостиной, а Гуля и Галя будут спать наверху.
Озадаченный, я подошел к Петру и шепотом спросил, что это значит. Ведь
и
Петру, наверно, логичнее было бы провести ночь с Галей.
Он только улыбнулся в свои черные усы.
- Цэ йих дим, - он кивнул на родителей, - як воны скажуть, так и будэ!
Эту ночь я спал плохо. Несколько раз просыпался, слушал шелестящий
по
листьям деревьев дождь. Поднялся разок и подошел к окну. Заметил на
улице
напротив калитки "Жигули" темного цвета. В машине горел свет и мужчина
читал
книгу, уложив ее перед собой на руль. Увиденное показалось странным
только
утром. А ночью меня преследовал холод неестественного одиночества.
Рукам
хотелось чужого тепла, хотелось обнять Гулю, прижать ее к себе. Та
ночь
казалась такой близкой и одновременно далекой. И снова шелест дождя
и
похрапывание Петра останавливали мои мысли и я лежал, оцепенев.
Наутро после завтрака мы с Гулей вышли проводить Петра и Галю на
вокзал.
Дождя не было, но солнца не было тоже. Тяжелое небо серым монолитом
ползло
куда-то под напором неощутимого здесь, внизу, ветра. Гуля надела еще
не
полностью высохшие джинсы и футболку. Время от времени, пока мы шли, она
с
опаской поглядывала вверх.
Я несколько раз вспоминал увиденную ночью из окошка дома машину.
Поезд стоит в Коломые десять минут, но когда мы добрались до
вокзала,
выяснилось, что он на полчаса опаздывает. Усевшись за столик в
вокзальном
кафетерии, мы успели выпить кофе и съесть по бутерброду с колбасой и все это
-
молча. Только перед тем, как вставать из-за стола, Петр, внимательно
посмотрев
мне в глаза, сказал: "Там в моей комнате на столе конверт с деньгами. Это
вам".
На платформе, когда подходили к нужному вагону поезда, мне показалось,
что
за нами следят - уж очень пристально смотрели на нас стоявшие у
соседнего
вагона двое мужчин в коричневых кожаных куртках. Смотрели и разговаривали
между
собой, не оборачиваясь друг к другу.
Уже садясь в поезд, он сказал еще одну фразу: "Ты непоганый хлопэць!"
Гуля
и Галя попрощались как-то почеловечнее - поцеловались.
Покосив взглядом, я заметил, что двое в куртках зашли в соседний
вагон.
Мне это не понравилось и я забеспокоился за Петра и Галю. Однако какаято
другая моя мысль подсмеивалась надо мной, над моей казавшейся уже
клинической
подозрительностью.
Возвращаясь назад, в дом родителей Петра, мы очень спешили.
Небо,
казалось, просыпается и вот-вот разродится новым дождем. Одинокие капли
уже
падали вниз, на землю.
Мы только-только успели забраться на крыльцо и остановиться йод
козырьком
перед дверью, как пошел дождь.
Это осень, думал я. Она теперь будет держать нас под домашним арестом.
В
чужом доме мы будем мысленно зачеркивать числа и дни недели. Я буду
ждать
телефонного звонка, после которого мы сможем перебраться под киевский
домашний
арест. Нет, в Киеве все будет проще. Во-первых, у меня дома есть зонтик.
Мы
купим еще один и будем гулять под дождем. А может, дождь к тому
времени
прекратится? Тогда можно будет слушать шелест золотой осени под ногами...
Старик снова включил телевизор. Сам он сидел с газетой в руках. А
старушка
Ольга Мыколаивна возилась на кухне. За окном бесконечный дождь создавал
иллюзию
вечера.
Когда же вечер наступил и мы поужинали, я спросил у старушки, могу ли
я
перебраться в комнату к Гуле, раз Галя уже уехала.
Ольга Мыколаивна строго посмотрела на меня.
- Вы вэнчани чы распысани? - спросила она,
- Нет.
- Тоди як можна? Цэ ж нэ по-людськы. Що Гулин батько скажэ?
Я тяжело вздохнул, понимая, что продолжать этот разговор можно
сколько
угодно, но результат будет один.
- Нэ сумуй, - улыбнулась старушка. - Якщо ты Гулю любиш, и вона
тэбэ
любыть, то можэтэ и потэрпиты!
Когда я поделился грустной новостью с Гулей, она рассмеялась.
- Ты чего? - спросил я.
- Точно, как у нас.
- А что, у вас разве венчаются?
- Нет, сейчас расписываются... в ЗАГСе... Венчаться красивее. Я, когда
в
Алма-Ате училась, по телевизору видела...
Я понимал, что не смогу жить в одном доме с Гулей и расставаться с ней
по
ночам. Все мои ночи тогда превратятся в один сплошной кошмар. Я буду
обнимать
подушку, слушать дождь и ощущать холод одиночества, от которого не избавят
и
несколько пуховых одеял. Нет, я просто свихнусь!
"Что тебе мешает обвенчаться здесь, в Коломые? - спрашивал я себя. -
Нет,
ничего не мешает... Что для этого нужно? Церковь и обоюдное желание".
- Давай обвенчаемся, - предложил я Гуле.
Она не ответила. Только улыбнулась широко, прикрыв свои раскосые
глаза.
Видимо, представила себе наше венчание. Потом подалась вперед, обняла меня.
"Ладно, - думал я вечером, ложась на диван в гостиной. - Еще одну
ночь
потерплю, а завтра с утра начну действовать".
Ночью, проснувшись от какого-то шума, я выглянул в окно и снова увидел
на
улице напротив дома машину, в которой кто-то сидел, только в этот раз у него
в
руках была не книга, а газета.
Проснулся когда часы показывали полседьмого. Встал, оделся и заглянул
на
кухню. Ольга Мыколаивна закручивала трехлитровку огурцов.
- О, ты вжэ встав! - обрадовалась она. - Доброго ранку!
- Доброго ранку! - ответил я. - Ольга Мыколаивна, мы бы хотели с
Гулей
обвенчаться... Тут, в Коломые.
- А чого ж ни! - Глаза у старушки загорелись. - У нас така гарна
цэрква
тут! Трэба тилькы зи свящэн-ныком поговорыты, цэ ж вин ришае! Можэмо
разом
питы... писля обида.
Словно добрый знак, после обеда на небе ненадолго появилось солнце.
Мы
втроем с Ольгой Мыколаивной отправились в дорогу. В воздухе все еще
пахло
дождем, и улица была мокрая. Мы шли вдоль частных домов, вдоль
разноцветных
заборов.
- Цэ тут рядом, нэдалэчко, - говорила старушка. - Отут щэ хвылын пъять...
Вскоре впереди над дорогой вырос синий купол. Дорога вместе с домами
и
огородами немного поднималась на холм, и мы поднимались по ней. Перед
нами
выросла небольшая кирпичная церквушка. На макушке синего купола золотом
отливал
крест.
Дорога останавливалась перед воротами, ведущими во двор церкви Двор
был
небольшой."Слева и справа от церковных ворот стояло по деревянной
скамейке.
Слева виднелся колодец. К нему вела отдельная выложенная кирпичом
дорожка.
Дальше, за колодцем, стоял одноэтажный дом, крытый красной черепицей.
- Туды, туды нам трэба! - показала на дом Ольга Мыколаивна. - Там
наш
батюшка Олэкса жывэ.
Батюшке было лет тридцать с лишним. Худощавый, с длинными
волосами,
стянутыми сзади резинкой, и высоким с залысинами лбом. Встретил он нас
радушно.
Усадил на старую тахту в гостиной, сам присел на стул рядом и всем
видом
показал, что готов слушать.
- То друзи мого сына, - сказала ему старушка. - Обвинчаться хочуть...
- Хрэщэни? - спросил, глядя на меня, батюшка Олекса.
- В детстве крестили, - ответил я. Он перевел взгляд на Гулю.
- А ты какой веры? - спросил по-русски.
- Никакой... - ответила она. - Казашка... Батюшка усмехнулся.
- Чай хотите? - спросил и, не дожидаясь ответа, ушел из комнаты.
- Вин добрый, його тут уси люблять, - сказала старушка.
Через минут десять мы вчетвером уже сидели за столом и пили чай. За
окном
снова светило солнце, и казалось, собиралось светить до вечера.
- Ей надо покреститься, - сказал, попивая чай, батюшка Олекса и кивнул
на
Гулю.
- Хорошо, - с готовностью сказала Гуля.
- Крестных надо выбрать, - продолжал батюшка. - Потом назначим день...
Услышав о крестных, я задумался. Выбрать крестных в городке, где мы
и
знаем только пару стариков? Хорошенькое дело!
Я бросил озабоченный взгляд на старушку. Она, словно догадавшись, о чем
я
думаю, успокаивающе кивнула мне.
Вечером за ужином Ольга Мыколаивна объявила, что хочет быть крестной
Гули.
- А старый хай хресным батьком будэ - посмотрела она на Юрия Иваныча.
-
Своейи дочкы нэмае, так хай хоч хрэщэна будэ, щэ и така вродлыва, така
красуня.
Я был рад, хотя происходящее означало, что я как бы
становлюсь
родственником Петра. Хотел ли я этого? И что скажет он, когда узнает?
Эти
вопросы я оставил без ответов. Я хотел Гулю. За всякое "хочу" надо платить,
и
плата, которую предстояло заплатить мне, была не самой высокой. Она
была
несколько необычной, эта плата. Азиатский калым сейчас показался бы мне
более
понятным. Но, как и результат путешествия, вопреки моим отчасти
материальным
ожиданиям оказавшийся чисто духовным, так и плата за возможность как
можно
скорее соединиться с любимой оказалась неисчисляемой в деньгах или
ценностях.
Мне предстояло приобрести двух названных родственников и призвать Бога
в
свидетели чистоты своих помыслов. Думаю, что ради достижения этой цели
я
заплатил бы и больше.
- Гаразд, - произнес Юрий Иваныч, и я, отвлекшись от своих
мыслей,
посмотрел на него.
То ли он долго думал, то ли мысли проносились в моей голове со
скоростью
света, но я не сразу понял, что он хотел сказать.
- Добрэ, - повторил он. - Буду я хрэсным...
В эту ночь я спал некрепко, но все-таки спал.
Мне снилась верблюдица Хатема, которой я был. обязан жизнью. Снилась
-
словно виделась как бы со стороны - вся история моего спасения. Как
меня
вытаскивают с палаткой из-под песка. Дальше во сне хронология событий
сбилась,
и уже спасенный, но почему-то оставленный в пустыне, я шел один, босиком
по
горячему песку. Шел и увидел кусок выцветшего брезента, торчащий из
невысокого
барханчика. Потянул его на себя, потом опустился на колешь и, поработав
руками,
вытащил из-под песка ту самую палатку, в которой устраивался на
ночлег
предыдущей ночью. Снова нашел в ней старую газету и фотоаппарат "Смена".
Дальше
снилась жара, бесконечная жара, солнце, от которого некуда спрятаться,
горячая
футболка, которой я накрыл голову. Жара становилась невыносимой, и в
конце
концов я проснулся в поту.
Было темно. Я поднялся с дивана, подошел в серванту, на котором
стоял
будильник. Ступни ощутили холод деревянного пола. Четыре часа утра. Подошел
к
окну и снова увидел машину. В этот раз перед домом стояла "Волга" и внутри
в
тусклом свете внутренней лампочки сидело двое. У меня уже не было ни
малейшего
сомнения, что их присутствие как-то связано с нами. Только вот как
связано?
Охраняют они нас? Или стерегут? Гуле я пока решил ничего не говорить,
их
регулярное присутствие в преддверии нашего венчания казалось сущей мелочью.
Через пару часов я встречал рассвет. Спустилась по лестнице
Ольга
Мыколаивна и сразу - на кухню. Начинавшееся утро обрастало шумами. На
улице
пели птицы, на кухне Ольга Мыколаивна шурудела посудой.
Мне не хотелось ее отвлекать, и я сидел на стуле у окна. Смотрел
на
листья, тронутые солнечным светом, но еще не тронутые осенью. Думал о Гуле.
На следующий день батюшка Олекса покрестил Гулю и повесил ей на
шею
золотой крестик с полустертым распятием, найденный мною в песке
возле
Новопетровского укрепления. Серебрянную цепочку подарила Гуле крестная -
Ольга,
Мыколаивна.
В церкви я купил и себе серебрянную цепочку с крестиком. Но
когда
вернулись домой, заменил крестик на золотой ключик, найденный на Мангышлаке.
И
повесил ключик себе на шею. "Буратино вряд ли был крещеным", - с
улыбкой
подумал я. С сожалением вспомнил об исчезнувшем куда-то хамелеончике. Если
быть
суеверным, то его исчезновение означало конец удачам.
А через день мы венчались. Гуля надела в церковь рубаху-платье
изумрудного
цвета, но старушка уговорила ее набросить сверху плащ, чтобы за нами в
церковь
не потянулись любопытные соседи. Она-то уж знала, что венчаться мы хотели
без
посторонних, а в этом городе все, кроме родителей Петра и батюшки Олексы,
были
для нас чужими.
Батюшка Олекса закрыл двери церкви изнутри и обвенчал нас. Службу
он
правил по-украински, но потом, когда мы уже стали мужем и женой и
обменялись
кольцами, поздравил нас по-русски и пригласил к себе на чай.
Так мы и отпраздновали свою свадьбу - чаепитием у батюшки Олексы и
ужином
у стариков. К ужину я купил в магазине бутылку шампанского, а после
шампанского
по настоянию Юрия Иваныча мы выпили еще по сто грамм горилки.
Юрий Иваныч, кажется, был бы рад посидеть за столом подольше, но уже
в
полвосьмого Ольга Мыколаивна стала убирать со стола тарелки.
- Молодым трэба любытыся, - сказала она, сверкнув глазами на
своего
старика.
Полуторная старая кровать в комнате Петра этой ночью не показалась
нам
тесной. Гуля несколько раз спускалась в ванную и обливалась водой.
Возвращалась
мокрая, и опять я сушил ее кожу собою. Уже простыня была мокрой и теплой,
а
легкое одеяльце валялось на полу, и в конце концов, в очередной раз
поднявшись
с кровати, я затолкал его ногой под письменный стол. Несколько раз мы
затихали,
лежа на спине плечами впритирку друг к другу и слушая ночь. Уставший, я
даже
начинал дремать. Но доносившиеся сквозь дрему ее шаги, скрип двери,
отдаленные
поскрипывания деревянных ступеней лестницы будили меня раньше, чем ее
мокрые
руки касались моей груди. Гуля ложилась сверху на меня, целовала
влажными
губами, отирала свои мокрые щеки о мое лицо. Прохладная влажность
взбадривала
меня, я прижимал Гулю к себе, гладил ее спину, руки, бедра.
- Погладь меня еще! - просила она шепотом, и я гладил ее, гладил
ее
бесконечно, пока мы вдвоем вдруг не взрывались любовью, лучше любого
полотенца
высушивавшей нас и снова делавшей мокрыми. Вода, жар, пот
чередовались,
казалось, бесконечно.
После бессонной ночи мы, как ни странно, сильнее ощущали голод,
чем
усталость. Спустившись вниз, мы застали на кухне Ольгу Мыколаивну.
- О! Добрэ, що вы вжэ встали, молодята! - улыбнулась она,
сбрасывая
толстый блин на уже довольно высокую стопку таких же блинов. - А я вам
сниданок
готую... А ще там биля дверей для вас подарунок!
- Ой, не надо было нам ничего покупать! - сказал я, улыбаясь.
- То нэ от нас. Якыйсь хлопчына вранци прынис. Я подошел к входным
дверям,
поднял с пола тряпичную сумку. Заглянул внутрь и увидел там две банки
детского
питания, такие же, какие я не так давно охранял на складе, и большую
коробку
конфет. Вытащил ее. Конфеты назывались "Киев вечерний" и на
коробке
действительно был изображен вечерний Крещатик, весь в огнях.
Я отнес подарок в комнату. Открыл одну из банок и понял, что к
"сухому
молоку" порошок в этих банках никакого отношения не имел. С ожиданием такого
же
подвоха открыл коробку конфет. Конфеты оказались настоящими. Оставив их
на
столе, я спрятал банки под письменный стол.
Оглянулся на Гулю - она сладко спала на боку повернувшись своим
красивым
лицом ко мне. Стоило мне только посмотреть на нее, как любое беспокойство
во
мне затихало. Возникала беспрекословная уверенность в счастье.
За окном светило солнце, шелестели все еще зеленые листья.
Будильник
показывал десять утра. У меня слипались глаза.
Минут пять спустя дом затих, замер, как самой глухой ночью. Мы
спали,
прижавшись друг к другу, и снова нам не было тесно на старой
полуторной
кровати.
На следующий день Ольга Мыколаивна освободила часть буфета и
половину
шкафа для наших вещей. Гуля развесила свою одежду на плечики, разложила
наши
вещи по полочкам. Я занял верхний ящик письменного стола Петра. Положил
туда
малочисленные трофеи своей экспедиции - фотоаппарат "Смена", старый
номер
"Вечернего Киева" - один Бог знает, почему я его не выкинул.
Вечером несколько дней спустя, когда я от нечего делать в очередной
раз
рассматривал найденный в палатке фотоаппарат, мною снова овладело
любопытство,
Плотно задвинув занавеску, я открыл заднюю стенку "Смены" и нащупал пленку.
"Что там может быть снято? - задался я вопросом. - Если все
это
принадлежало майору Науменко, то почему он взял с собой такой дешевый,
детский
фотоаппарат? И почему оставил его в палатке? Почему палатка оказалась
под
песком? Конечно, я сам уже знал, что такое песчаная буря в пустыне.
Вполне
могло быть, что он сам едва успел выбраться из полузасыпанной палатки и
тогда,
конечно, ему было бы не до вещей. Но тогда все его вещи оказались бы
под
песком. И куда бы он добрался без запасов пищи и воды?"
Чем больше я думал, тем очевиднее было отсутствие связи между
майором
Науменко и палаткой, подаренной мною отцу Гули. Но несмотря на это,
мое
любопытство не уменьшалось. Даже если фотоаппарат принадлежал
простому
киевскому (судя по найденной газете) туристу, все равно прошедшие двадцать
с
лишним лет придавали моей находке не только историческую ценность. Если
этот
человек пропал, до сих пор должны быть живы его родственники или кто-то
из
друзей, знавших, куда он отправлялся. Да и наверняка существует, как и
раньше,
клуб туристов со своими старожилами и ветеранами, для которых моя находка
будет
сущим подарком, поводом вспомнить о прошлом, а может быть, и раскрыть какуюто
тайну, ведь исчезновение человека - это всегда тайна. Правда, может
оказаться,
что я найду самого хозяина фотоаппарата, бросившего все, спасаясь от
песчаной
бури.
Мои размышления вывели меня к событиям, предшествовавшим
моему
путешествию. Я вспомнил, как искал Львовича, Клима. Вспомнил, как
любопытство,
желание раскрыть еще не понятную мне тайну, привело меня на Пущанское
кладбище.
Собственно, и мое нынешнее пребывание в Коломые было результатом
этого
любопытства.
Я вытащил из ящика стола пожелтевшую газету, развернул, включил
настольную
лампу. Просматривая заголовки статей, отражавших в основном трудовые будни
и
достижения города-героя Киева, я, к своему разочарованию, ничего интересного
в
газете не обнаружил. Снова взял в руки фотоаппарат. Счетчик отснятых
кадров
показывал "34". Теперь я уже был уверен, что он не врал. Осталось
два
неотснятых кадра.
- Надо доснять и проявить пленку, - решил я. Когда Гуля поднялась
в
комнату, я включил свет и посадил ее за стол.
- Улыбайся, - сказал я, перекручивая пальцем пленку.
Я щелкнул Гулю два раза и зачехлил "Смену".
- Откуда у тебя фотоаппарат? - удивилась она. Я рассказал ей, напомнил
о
палатке.
- И ты думаешь, что что-то получится? - спросила
Гуля.
- А вдруг?
Она улыбнулась.
На следующий день утром мы, прихватив с собой фотоаппарат,
отправились
гулять по городу. Погода нас радовала - светило солнце, легкий нежный
ветерок
дул в лицо.
Мы дошли до нового микрорайона, где стояло несколько девятиэтажек.
На
первых этажах этих уродливых строений располагались магазины. Мы прошли
мимо
мебельного, мимо магазина автозапчастей. Выпили по чашечке кофе в
гастрономе.
Там же спросили у продавщицы о ближайшем фо
...Закладка в соц.сетях
