Жанр: Детектив
Адвокат. Судья. Журналист. Вор. Сочинитель. Бандитский Петербур
...едствия могли бы быть только печальными или совсем печальными... Значит,
и Лену нужно было забыть... Забыть...
Была еще одна причина, по которой Обнорский не хотел искать стюардессу.
После "сделки" Андрея с Грицалюком (а полковник-то, кстати, сразу срубил,
что за "лейтенанты палестинские" спасли девушек в Кресенте) в нем что-то
надломилось, было ощущение глубоко запрятанного в морщинах души стыда, будто
предал он кого-то... Хотя - кого? Абд эль-Фаттаха? Так он Обнорскому не был
ни сватом, ни братом. Назрулло? Маленький таджик погиб до последнего
разговора с грушником, а мертвым, как известно, все равно живые ничем помочь
не могут... Или все-таки могут? Гнал от себя Андрей эти мысли, сам себе не
хотел сознаваться, что Лена, если бы они все-таки встретились, сразу
напомнила бы ему слишком многое из того, что ему хотелось забыть. Забыть...
Из состояния оцепенелой задумчивости Андрея вывел Илья. Оглянувшись на
здание Генштаба, он с непередаваемым выражением на лице харкнул на тротуар,
потом достал сигарету и сказал:
- Слышь, Палестинец, проснись... Надо что-то с бабами решать. Или я за
себя не отвечаю - могу ведь и к тебе начать приставать. Так что - думай!
- А что - думай? - возмутился Обнорский. - У меня в Москве ни одной
знакомой бабы, кроме жены. Бывшей к тому же. Так что чего я-то?.. Кто из нас
москвич?
- А кто из нас студент? - тут же парировал Новоселов. - Я из казармы не
вылезал - когда мне было с девушками знакомиться...
- Да-да-да, ой-ой-ой, - противным голосом подхватил Андрей. - Тяжелое
детство, железные игрушки... Знакомые песни... Не надо косить под юродивого,
товарищ курсант. Ах, простите - лейтенант. Из казармы он не вылезал... Да у
вас в ВИИЯ курсисток полно...
(В Военном Краснознаменном институте действительно был так называемый
женский факультет. По ходившей среди переводчиков легенде, его открыли
специально "под дочку маршала Гречко", в то время бывшего министром обороны
СССР. Девушки, правда, в казарме не жили, но после окончания ВИИЯ получали
воинское звание лейтенанта и становились военными переводчицами. Конкурс на
этот факультет был огромным, в основном там учились дочки высокопоставленных
военных и гражданских чиновников. Попасть туда какой-нибудь Золушке со
стороны было делом практически нереальным.)
- Это - святое, - сказал Илья строгим голосом, подняв к небу указательный
палец. - Курсистки, конечно, есть. Но трахаться с ними опасно.
- Чем же? - не понял Обнорский. - У них что, там зубы растут?
- Зубы у них растут там, где определила природа, - снисходительно пояснил
Новоселов. - Но у них всех папы, которые могут сделать с тобой такое, что
похабные ужасы, о которых вы, коллега, тут говорите, покажутся детскими
забавами. Женят в один присест - квакнуть не успеешь. Или - невыездной
навеки. Так что давай про курсисток не будем. Другие предложения есть?
- Какие тут могут быть предложения, если у нас даже с блядями ничего не
вышло, - хмыкнул Андрей. - Глаза у нас, видите ли, не такие...
- Минуточку, коллега, ваш перевод неточен, - сказал Илья, манерно
затягиваясь сигаретой. - У нас не вышло не с блядями, а с проститутками,
будем точны в терминологии, это в данном случае важно. Проституция - это
профессия, а блядство - черта характера или, если хочешь, состояние души.
Бляди - они необязательно за деньги трахаются, а скорее по внезапно
возникшей симпатии... Давай подумаем, где два симпатичных интернационалиста
при деньгах и хате могут нарыть таких душевных блядей...
Ребята начали перебирать возможные варианты. Лимитные общежития были
забракованы сразу, дискотеки остались под вопросом (тем более что
функционировали они лишь вечером), на бары и рестораны надежды было уже
мало.
- Подожди, - сказал наконец Обнорский. - В нашем универе самыми блядскими
считались два факультета - журналистики и филологический. На них бабы совсем
без тормозов - где ее сгреб, там, как говорится, и... ну, ты понял. Я,
конечно, не знаю, как обстоят дела в Москве, но мне кажется, что особых
видовых различий быть не должно...
- Постой-ка, постой... В этом что-то есть. - Илья глубоко задумался, а
потом решительно кивнул и сказал голосом Горбачева:
- Уверен, шо убежден. И это питает мою позицию.
Поскольку журфак был совсем неподалеку, друзья решили отправиться именно
туда. Входя в "храм науки" Новоселов повел носом и, скрывая легкий мандраж,
процитировал Горбатого из своего любимого фильма "Место встречи изменить
нельзя":
- Верю, ждет нас удача. На святое дело идем!..
Обнорский в ответ только хмыкнул.
Удача, однако, действительно им улыбнулась - в одном из коридоров ребята
наскочили на двух симпатичных и явно скучающих студенток.
Илья сделал стойку, незаметно толкнул Обнорского в бок и шепнул:
- Рыженькая - моя!
После этого Новоселов с самым невинным видом поинтересовался у студенток,
как им пройти в библиотеку. Девушки, не чая греха и подвоха, начали
объяснять, и Илья вцепился в них мертвой бульдожьей хваткой человека,
имеющего профессиональное представление о том, как завязываются "случайные"
знакомства. С чудовищной энергией он начал ездить по ушам - через минуту
будущие журналистки уже хохотали и поглядывали на ребят с явным интересом.
Оказалось, что рыженькая зеленоглазая Ирина и кареглазая брюнетка Светлана -
третьекурсницы, причем обе не москвички. Выяснив это обстоятельство, Илья
чуть было не засучил от радости ногами: шансы ребят повышались, студентки
явно жили в общаге, и им не надо было в случае чего отпрашиваться у
родителей на ночевку "у подруги".
Новоселов решил потрясти подружек экзотикой: поведал, что он и его друг
Андрей военные переводчики и буквально только что вернулись из длительной
загранкомандировки в одну "очень южную страну", - на этом, собственно,
правдивая часть его рассказа закончилась. Дальше началась такая чудовищная,
наглая и циничная ложь, что оторопел даже Обнорский: он и не подозревал, что
у его друга такая буйная фантазия. Когда Илья, ведя завороженных девушек в
буфет "на чашечку кофе", дошел до рассказа о том, как в песках за ним
гонялся смертельно опасный ядовитый пустынный барсук, от которого Новоселов
спасся, лишь вскарабкавшись на пальму, Андрей не выдержал и по-арабски
сказал:
- Полегче, товарищ лейтенант, они же все-таки не из деревни.
Илья отреагировал мгновенно:
- Не мешай, весь Союз - сплошная деревня. Информации у людей - ноль, чем
чудовищнее ложь, тем легче в нее верится. Ты лучше подключайся,
Палестинец... Ну не правду же им рассказывать...
Девушки действительно слушали Новоселова открыв рты, а после короткого
диалога ребят по-арабски они, судя по всему, были уже готовы поверить во что
угодно. Обе девчонки были весьма аппетитны, совсем не хуже шлюх из "Праги",
Обнорский почувствовал, как в нем начинает бурлить кровь, и включился в
процесс охмурежа. Мало-помалу он преодолел свою угрюмость и, что называется,
разошелся. До Ильи ему, конечно, было далеко, но и рассказ Андрея о
нашествии на их гарнизон оголодавших горных бабуинов был совсем неплох.
Через часок компания органично переместилась в пиццерию, открывшуюся
совсем недавно недалеко от дома Новоселова, там все после сытной еды и
хорошего красного вина пришли в окончательно эйфоричное состояние, и
передислокация в квартиру прошла без сучка, без задоринки. Вернее, задоринка
(в смысле "задорность") как раз присутствовала, да еще какая!
В квартире ребята немного занервничали: обидно было бы, если бы после
такого хорошего начала что-нибудь сорвалось, - но страхи оказались
напрасными. Вся компания для приличия протрепалась и протанцевала до часу
ночи, когда закрывалось метро, девушки поохали, демонстрируя явную
непреднамеренность своего опоздания, минут пятнадцать обсуждались варианты с
такси, но в конце концов все сладилось, подружки были растащены по разным
комнатам, где групповой охмуреж сменился индивидуальным. Потом Обнорскому
было даже не по себе, когда он вспоминал, что молол, пытаясь затащить
Светлану в койку... Она, надо сказать, сопротивлялась как могла, лепеча
что-то вроде: "Мы же еще так мало знакомы..."
Но Андрея уже можно было остановить только пулей. Повторяя прерывающимся
голосом запомнившуюся из какого-то старого фильма фразу: "Один поцелуй для
солдата, барышня, только один", он схватил девушку за талию и поцеловал так,
что она обмякла в его руках - то ли от недостаточного поступления воздуха в
легкие, то ли от передавшегося ей возбуждения. Когда Обнорский, рыча и
постанывая, начал ее раздевать, она уже почти не сопротивлялась, а лишь
дрожала как в лихорадке. Потом оба упали на широкий диван, и Андрею
показалось, что он успел войти в Светлану еще в падении. Девушкой она,
конечно, не была, но ее сексуальный стаж явно начался совсем недавно -
слишком сначала неловко и скованно двигалась она навстречу совершенно
потерявшему разум Андрею. Обнорский, кончив первый раз, даже не смог
остановиться, он продолжал входить между Светиных раскинутых длинных ног,
одновременно целуя ее грудь, плечи, горло - все, на что натыкались его разом
пересохшие губы. В этот момент он целовал не только Свету, студентку
третьего курса московского журфака, с которой познакомился всего несколько
часов назад, но и Машу, и всех своих немногочисленных любовниц, и Лену... Он
целовал то, чего был лишен целый год, - Женщину.
Поэтому и была, наверное, в его движениях и ласках та невероятная
нежность и искренность, которые заставили Светлану вдруг задышать все чаще и
чаще, потом забиться, заметаться под Андреем с жалобными стонами, словно не
понимала она, что происходит. А потом ее стон перешел в крик, длинные
наманикюренные ногти вонзились Обнорскому в спину - и его финальный рык
слился с ее истомным выдохом. Они долго лежали слившись, слишком
ошеломленные, чтобы хотя бы шевельнуться, а потом Света еле слышно
Прошептала ему в ухо:
- Хороший ты мой... У меня никогда... ничего похожего не было...
Слышишь?.. Андрюшенька... Андрюша мой...
К Обнорскому от этого шепота, казалось, вернулись все вылившиеся в нее
силы, и он снова начал целовать вспухшие Светины губы и гладить ее
прижимавшиеся к нему бедра...
В общем, что бы там ни говорили ревнители моральных устоев, а была эта
ночь ночью самой настоящей нежности и, может быть, даже любви...
У Ильи с Ириной, судя по тяжелому скрипу большой родительской кровати и
страстным всхлипам, доносившимся в комнату Андрея и Светы, дела шли тоже
очень хорошо, просто даже замечательно.
Под утро сексуальная вакханалия выжгла и у ребят, и у девушек столько
калорий, что они, полуодетые и совершенно отъехавшие, сползлись не
сговариваясь на кухню к холодильнику и, ни капли не стесняясь друг друга,
начали есть все, что подворачивалось под руку, давясь и торопясь вновь
разбежаться по постелям...
Безумие плоти продолжалось почти сутки, девчонки напрочь позабыли про
занятия в университете, а ребятам торопиться было некуда - Обнорскому и
Новоселову дали по три недели отпуска...
Через день Света с Ириной все-таки убежали, еле передвигая ноги, - они
боялись, что их начнут искать с милицией встревоженные однокурсницы, - но
обещали вернуться, а ребята вызвонили Володьку Гридича и Леху Цыганова, и
понеслась настоящая карусель. Те примчались сразу же, привезли с собой море
водки и обрадовались Андрею с Ильей так, что никакими словами этого не
передать...
Запой продолжался еще дня три, квартира родителей Ильи вскоре
превратилась в настоящий вертеп. Несмотря на все усилия вернувшихся вскоре
Светланы и Ирины - девушки взяли на себя роль хозяек, но им было явно не под
силу сдержать пошедших вразнос ребят, - в квартире постоянно появлялись
какие-то новые люди - однокурсники Ильи, Гридича и Цыганова, тоже
вернувшиеся из разных стран парни, и у каждого жгло сердце и болела душа.
Новоселов, казалось, от водки и Ирины постепенно отмякал, добрел и
размораживался, а вот Андрей... Наверное, он в первые сутки выплеснул
слишком много нежности и тепла и в следующие дни все больше мрачнел,
замыкался и все чаще вспоминал то, что ему вспоминать совсем не надо было
бы...
Неожиданно вернулись с дачи родители Ильи, обомлели от вида разгромленной
квартиры, но радость от возвращения сына перевесила все остальные чувства -
обошлось без скандала, хотя Новоселов-старший и ходил по своему жилищу с
потерянным видом, повторяя одну и ту же фразу:
- И насрали в патефон...
Вся компания, кроме Обнорского, в испуге разбежалась, девушки, пряча от
родителей Новоселова глаза, исчезли первыми. Илья уговаривал Андрея остаться
еще на пару дней в Москве, но Обнорский принял решение в тот же день уехать
в Ленинград - затягивать дальше свое возвращение он не мог, его родители
могли позвонить Маше, узнать, что он в Москве, и сходить с ума от
неизвестности, куда пропал сын...
Илья проводил Андрея на вокзал, билет они купили с рук у спекулянта.
Ребята долго стояли на перроне и тяжело молчали. Праздник возвращения
закончился, если, конечно, можно было назвать праздником это разгуляево.
- Что девчонкам сказать?.. Светка будет спрашивать... - спросил наконец
Илья за несколько минут до отправления поезда.
- Не знаю, - пожал плечами Обнорский. - Скажи как есть... Уехал домой, и
все... Если буду в Москве - обязательно найду ее. Только когда это еще будет
- сам понимаешь...
Новоселов кивнул - он действительно все понимал: Светлана училась в
Москве, Андрей в Ленинграде. Перспектив развития отношений не было. Вот
только объяснить это девушке не много нашлось бы охотников - .Илья видел,
какими глазами она смотрела на Обнорского... И почему только Андрюха не
москвич?..
После последнего предупреждения проводницы о скором отправлении ребята
крепко обнялись, и Андрей вскочил в вагон. Когда поезд тронулся, друзья
продолжали еще некоторое время держать друг друга глазами, но постепенно
состав набрал скорость, и Илья уже не поспевал идти за ним по перрону. Еще
мгновение - и Новоселов пропал из виду, в эту секунду Обнорскому стало
настолько тоскливо, что он едва не выпрыгнул из вагона...
Всю ночную дорогу до Ленинграда Андрей не сомкнул глаз - курил в тамбуре
сигарету за сигаретой, думал обо всем сразу, привалившись пылающим лбом к
холодному стеклу дверного окна. В темноте октябрьской ночи его глаза
поблескивали то ли сдерживаемыми слезами, то ли жестоким металлическим
отсверком... Соседи по купе в самом начале случайно столкнулись глазами с
Обнорским и почувствовали безотчетный страх перед этим странным парнем, они
даже не сделали ни одного замечания за его бесконечные хождения из тамбура в
купе и обратно...
В Ленинград поезд пришел рано, но метро уже открылось. Перейдя площадь
Восстания, Андрей несколько минут решал, каким маршрутом ему ехать.
Поскольку было уже холодно, его выбор пал все-таки на метро. Перед тем как
войти в двери станции, Андрей долго смотрел на еще не заполненный спешащими
по своим делам пешеходами Невский и вспоминал, как год назад он прощался с
главной улицей города... Ему казалось, что с того дня прошел не год, а целая
жизнь... Да так оно, наверное, на самом деле и было.
До дома он добрался к половине восьмого утра - родители еще не ушли на
работу, дверь открыла мама, и Обнорскому стало больно от того, как она
постарела за прошедший год... Мама подслеповато прищурилась, пытаясь
разглядеть в полутемном коридоре раннего гостя, потом ее губы задрожали, и
она поднесла ладонь ко рту, словно боясь поверить...
- Это я, мама, - сказал Андрей, делая шаг навстречу и подхватывая упавшую
ему на грудь легкую, сухонькую фигурку. Он целовал мать, а она топила в его
куртке рвущиеся из горла рыдания... - Ну что ты, мама, - бормотал Обнорский,
гладя ее по голове и ловя глазами отца, выскочившего на шум из комнаты. - Ну
что ты... Все хорошо, мам. Я вернулся...
...На самом деле Андрей вернулся лишь, если так можно выразиться, в
физическом смысле. Мыслями он все еще был в Йемене, который снился ему
каждую ночь - так же как в Адене ему снилась Россия. Обнорский ходил по
улицам родного города и не чувствовал радости - здесь он был чужим и никому
не нужным.
На следующий день после своего приезда он отправился в университет.
Дворцовый мост Андрей решил перейти пешком, чтобы подольше можно было
смотреть в свинцовые невские волны. Был как раз полдень, и с Петропавловской
крепости ударила пушка - Обнорский инстинктивно пригнулся и чуть было не
залег на асфальтовое покрытие моста. Прохожие шарахнулись от него, как от
психа, а Андрей трясущимися руками с трудом достал из пачки сигарету,
которую в три затяжки спалил...
...На факультет он в тот день не попал - перейдя Дворцовый мост, сел в
автобус сорок седьмого маршрута и добрался до пивбара "Петрополь",
располагавшегося недалеко от станции метро "Василеостровская". "Петрополь"
считался "придворным" заведением востфака, впрочем, в нем любили сиживать и
студенты всех остальных факультетов универа, располагавшихся на Васильевском
острове. До отъезда в Йемен Андрей частенько захаживал в эту пивную и знал
многих ее завсегдатаев.
Первым, с кем столкнулся в "Петрополе" Обнорский, оказался его
однокурсник Зураб Енукишвили - они с Зурабом уехали из Союза практически
одновременно, только поскольку Енукишвили был афганистом, то он и попал, как
говорится, в страну изучаемого языка. Они никогда не были особыми
приятелями, но тут бросились друг к другу словно братья.
- Андрюха! Ты давно вернулся? - спросил Зураб. Он говорил по-русски безо
всякого акцента, потому что родился и вырос в Ленинграде.
- В Питер - вчера, а в Союз - с неделю назад... А ты когда? - Обнорский
оглядел пивную, ища свободные места.
- Я еще в сентябре - двадцатого... Пойдем, брат, у нашего стола место для
тебя всегда найдется...
Под пиво Зураб рассказывал Андрею последние факультетские новости и
многое из своих афганских приключений, потом говорил Обнорский. Постепенно
от легкого напитка ребята перешли сначала на "Монтану" (так в "Петрополе"
называли аперитив "Степной" - за изображенного на этикетке орла), а потом и
на водочку. Часы летели незаметно, Андрей все больше пьянел, и одновременно
с этим словно разжималась тугая пружина в его груди - из глаз исчезала
нехорошая угрюмость, да и на душе становилось как-то легче...
Домой Обнорский вернулся на "автопилоте" и сразу лег спать, не обращая
внимания на растерянные взгляды отца и матери, которые пытались его о чем-то
расспросить... На все их вопросы с первого же дня Андрей и в трезвом-то
состоянии отвечал невнятно, а пьяный тем более. Что он мог им рассказать?
Правду? Она была слишком страшной и грязной, да и к тому же совсем
непонятной - в мирном Союзе люди жили абсолютно другими мерками и
понятиями... Не хотел Обнорский травмировать родителей, жалел их, а они
обижались на него за то, что он ничего не рассказывал, молчал и только
смотрел все время куда-то с затаенной болью. А что ему оставалось? Врать он
не хотел, а говорить честно...
Курсом старше Обнорского учился на кафедре иранской филологии один
паренек из нормальной интеллигентной ленинградской семьи. В 1983 году этого
ираниста отправили в Афганистан (язык дари распространен как в Иране, так и
в Афганистане), родителям паренек присылал нормальные, совсем не страшные
письма, но через полгода в гости к его отцу и матери заехал советник из
полка, в который попал студент на практику. Советник ехал к своей семье в
Новгород и в Ленинграде остановился всего на несколько часов специально,
чтобы передать родителям парня привет и письма. Его, конечно, усадили за
стол, и после третьей рюмки мушавер <Мушавер - советник (дари). Тарджуман -
переводчик (дари).> выдал:
- Хорошего вы хлопца воспитали, уважаемые... Головастый такой... У нас
однажды "духи" в катакомбы подземные ушли вместе со своими бабами и
детишками, засели там, никто и не знал, что делать... А тарджу-ман наш
сообразил - БТРы подогнать и выхлопными газами, значит, в подземелье...
это... поработать - там выход-то только один был. Молодец! "Духи"
попере-дохли - а у нас ни одного раненого.
Советник хотел сделать родителям искренний комплимент, а вышло так, что
той ночью мать "головастого хлопца" попала в больницу с инфарктом - слишком
глубоким оказался шок, не могла она поверить, что ее замечательный, тихий,
интеллигентный мальчик стал таким душегубом...
Так с тех пор и пошло - каждый вечер Андрей являлся домой пьяным и сразу
уходил в свою комнату, ложился на диван одетым и еще "догонялся" из
заныканной за тумбочкой бутылочки - тогда была хоть какая-то гарантия того,
что не будет опять сниться Йемен и все с ним связанное... Странные вещи
творились с Обнорским - уже дома, в Ленинграде, в полной безопасности стал
приходить к нему запоздалый страх, он словно заново переживал все
случившееся с ним в Йемене, и его буквально колотило от липкого ужаса,
перераставшего в настоящий психоз. Андрей, например, уже просто физически не
мог заснуть раздетым, ему непременно нужно было улечься полностью
экипированным (видимо, чтобы в случае чего сразу вскочить и бежать), не мог
он также садиться затылком к дверям, и его просто трясло, если кто-то
заходил ему за спину. При всем при этом его страшно тянуло обратно в
Йемен... Обнорский готов был отдать что угодно, лишь бы снова оказаться там,
где он был нужен, где его уважали и знали, где, ему казалось, прошли бы
мигом все его ночные кошмары...
Его родители не понимали, что творится с сыном, вернувшимся словно чужим,
мама часто плакала и проклинала Министерство обороны и восточный факультет,
отец несколько раз пытался поговорить с Андреем по-мужски, но все было без
толку...
Любимым времяпрепровождением Обнорского стали поездки по кольцевой в
ленинградских автобусах, он забивался куда-нибудь в угол, отворачивался от
пассажиров и рассматривал из окна улицы, дома, прохожих... Время от времени
на него накатывали приступы немотивированной агрессии, злобы к случайным
людям, и ему приходилось прилагать невероятные усилия, чтобы сдержаться и не
начать драку или скандал, - в нем словно одновременно жили два человека.
Один понимал, что люди не виноваты в том, что с ним случилось, не они его, в
конце концов, в Йемен посылали, у них шла своя, мирная жизнь. Но второй
человек скользил по лицам прохожих безумным злым взглядом и шептал: "Суки
тыловые... Жрали тут сытно, пили, баб трахали, веселились, пока мы там..."
Ко всему этому еще примешивалась обида за то, что никто в Союзе ничего про
Йемен даже не слышал. Про ребят, вернувшихся из Афгана, хоть знали, их
уважали (по крайней мере в первые годы перестройки), как-то благодарили и
давали какие-то льготы.
Все, что происходило с ним, было закономерно: в Йемене Обнорский словно
заморозился - чтобы не свихнуться, психика включила там своеобразные
тормоза, притупившие остроту восприятия окружавшего его кошмара. Дома эти
тормоза отключались. Получился эффект замороженной руки - если ее сунуть в
сугроб, она сначала болит, а потом боль перестает чувствоваться. Но если
потом зайти в теплый дом, рука, оттаивая, начинает болеть еще сильнее, чем
сначала, и ее снова хочется засунуть обратно в сугроб, чтобы унять эту
боль... Лишь немногие способны в этот момент перетерпеть и понять, что,
засовывая руку обратно в сугроб, можно навсегда ее лишиться - наступят
полное обморожение, гангрена и, возможно, смерть.
В середине ноября Обнорский получил повестку из Ленинградского управления
КГБ, он встрепенулся и решил было, что это как-то связано с историей о
пропавшем оружии и гибелью Царькова, но оказалось, что с ним просто хотели
поговорить на предмет "дальнейшего трудоустройства". Андрей отказываться не
стал, но сразу рассказал, что ближе к Новому году должен состояться его
официальный развод с женой. Как ни странно, это обстоятельство было
товарищам из большого дома на Литейном неизвестно, и они, казалось, даже
растерялись: КГБ не нужны были люди с "сомнительным моральным обликом", а
именно так в те годы относились к разведенным. Обнорский это, конечно, знал
и даже обрадовался, что ситуация сложилась именно таким образом - работать в
Комитете он не хотел (хотя ни диссидентом, ни антисоветчиком не был), а
отвечать на высокое доверие этой организации отказом было чревато. А так -
они сами отказались от "морально неустойчивого" кандидата, наверняка даже
кто-нибудь там по шапке получил за недостаточно глубокое изучение
обстоятельств биографии Обнорского... Собеседование было скомкано, и Андрей
от души потом повеселился, вспоминая чугунно-скорбные лица
вербовщиков-нанимателей...
На факультете он поначалу появлялся редко и шарахался даже от своих, но в
декабре случайно попал в веселую компанию своих новых однокурсников
(Обнорский доучивался с курсом, поступившим на год позже него) и завяз в
ней. Так сложилось, что никто из этих ребят в командировки по "войне" не
ездил, поэтому с психикой у них было все боле
...Поділитися у соцмережах
