Жанр: Детектив
Адвокат. Судья. Журналист. Вор. Сочинитель. Бандитский Петербур
..., и Обнорский с
Кукаринцевым остались одни. Андрей обессиленно опустился на пол, привалясь
спиной к стене, и начал нашаривать в кармане сигареты со спичками - их у
него при обыске не отобрали. Кука тоже присел на корточки и заглянул
Обнорскому в глаза.
- Итак, что ты тут делаешь?
- А ты? - ответил вопросом на вопрос после первой затяжки Андрей.
Куке это очень не понравилось, и он аж весь перекосился.
- Ты не забывайся! Я все-таки капитан, а ты еще вообще неизвестно кто! -
Вот именно, товарищ капитан, я студент, поэтому мне вся ваша армейская
субординация - до глубокой фени. Я тут на практике. Стажируюсь.
- Ладно, Андрюха, - решил сменить тактику Кукаринцев. - Не заводись. Я
понимаю - нервы. Так у всех - нервы. Я тут переговоры веду. Пушки на улице
видел? А у нас там, за забором, - женщины и дети. И все хотят жить... Зачем
тебя послал генерал?
Обнорский стер рукой пот со лба и ответил:
- У меня послание к твоему шефу, к Грицалюку.
- Где оно? - оживился Кука.
Андрей молча постучал себя пальцем по лбу:
- Здесь.
- Что Главный просил передать? - Похоже, Кукаринцев снова занервничал, но
изо всех сил старался это скрыть.
Обнорский покачал головой:
- Я могу сказать это только полковнику лично.
- Что?! - Кука резко вскочил на ноги. - В героя-разведчика решил
поиграть? Да ты понимаешь, что эти уроды могут тебя наизнанку вывернуть - и
ты им скажешь все?
Андрей загасил окурок о цементный пол и кивнул:
- Понимаю, Витя... Но ведь ты здесь переговоры ведешь, и у тебя с ними
вроде нормальный контакт. Попроси их, чтобы меня с тобой отпустили, на фиг я
им нужен, а? Ты же сам знаешь, что никакой я не шпион, а, Вить? И им с
нашими золупаться ну никакого резону нет: генерал говорил, что завтра здесь
уже наш флот будет... Поговори с ними. Вить...
Кукаринцев задумался, обхватив жилистой пятерней подбородок и искоса
поглядывая на Обнорского.
- Поговори... С ними особенно не поговоришь, я сам тут на очень птичьих
правах... Слушай, а где второй? Этот, как его, Ташкоров? Вы же утром вместе
приходили?
- Убили Назрулло... - вздохнув, ответил Андрей. - Застрелили у Нади
Дуббат, когда сюда шли.
- Кто? - повел бровью Кука.
- Хуй знает. Они не представились, сам понимаешь... Я еле ноги унес...
О том, что Назрулло погиб, Андрей сказал зря - всю серьезность этой
ошибки он осознает потом. Ему бы ответить, что маленький таджик жив,
страхует его где-нибудь неподалеку - кто стал бы его искать в этой темени?
Но измученный мозг Обнорского уже не справлялся с нагрузками, и потом
Кукаринцев все же был своим. Не верил, не верил Андрей, что Кука играет
совсем по другим правилам...
- Понятно... - протянул Кукаринцев. - Ладно, попробую их уговорить... Ты
посиди пока тут, только, ради бога, не дергайся, не играй в рейнджера.
Может, что-то и получится.
Он вышел, оставив Андрея одного. В голове Обнорского метались обрывки
мыслей, но он был слишком возбужден, вымотан и напуган, чтобы связать их
воедино и попытаться что-то понять. Андрей курил сигарету за сигаретой и
ждал.
Кука вернулся минут через тридцать и добрым голосом скомандовал:
- Подъем, герой Гвадалахары. Отпускают тебя. Потом в мемуарах напишу, как
за тебя торговался, - потомки не поверят. И хуй с ними. Пошли, Палестинец.
Андрей вскочил на ноги, не веря до конца в спасение.
- Отпустили? Правда, Вить?!
- Правда, правда... Пошли отсюда...
Оружие Обнорскому, естественно, не вернули, но он вспомнил об этом, когда
оказался уже за посольскими воротами, где их встретил Грицалюк. Полковник,
похоже, совсем не удивился, увидев Андрея. Пожав ему руку, грушник сразу
перешел к делу:
- Что просил передать Сорокин?
Андрей, стискивая себя обеими руками, чтобы унять нервную дрожь,
несколько минут пересказывал поручение главного, еле разлепляя ссохшиеся
губы. Грицалюк дослушал до конца и разразился длиннющей матерной тирадой.
Выпустив пар, полковник перешел на более литературный русский:
- Они там, бля, сидят, понимаешь, и рассуждают... Указивки шлют! "К утру
все переменится..." Это еще бабушка надвое сказала, тут один Аллах знает,
что утром будет... Бригады подойдут - дорогого товарища Фаттаха выручать...
Пока они подойдут - всю сифару (Сифара - посольство (арабск.)) из пушек
разъебошат вместе с бабами и ребятишками... "Поторгуйтесь!" Сам бы и
торговался, старый козел, а то - сидит у строителей, жидко обосравшись...
"Фаттаха сберегите"! Не хочется Сорокину в запас уходить, не хочется...
Ладно, Андрей, ты тут посиди, не уходи никуда, а мы пока с товарищами
покумекаем. Лады?
Андрей кивнул и только попросил:
- Товарищ полковник, мне бы попить... Есть вода у вас?
- Есть, - ответил Грицалюк. - Здесь же своя скважина... Сейчас Витя тебе
принесет... А второй, таджик этот, говоришь, погиб?
- Да, - ответил Обнорский. - Погиб. Он, наверное, так и лежит, у Нади
Дуббат...
Вспомнив мертвое лицо Назрулло, Андрей шмыгнул носом и еле сдержал
рванувшееся из горла рыдание.
Грицалюк сочувственно поцокал языком и ушел к зданию посольства, а
Обнорский привалился к бетонной стене ограды и закрыл глаза...
После того как Кука напоил его холодной водой, прошел примерно час, в
течение которого Андрей то задремывал, то просыпался... В разных концах
города по-прежнему слышались выстрелы, время от времени перемежавшиеся
разрывами снарядов, гранат и мин. "Господи, - подумал Обнорский. - Как у них
патроны-то не кончаются? Накопили на складах с помощью большого советского
брата..."
Ближе к полуночи, когда Андрей очередной раз забылся в тяжелой дреме, его
растолкал Кукаринцев:
- Вставай, рейнджер, идти надо.
- Куда? - не понял Обнорский, тряся тяжелой, как с крутого похмелья,
головой.
- К генералу нашему дорогому. Ответную рисалю (Рисаля - письмо
(арабск.).) доставлять.
Приглядевшись, Андрей увидел в свете луны, что на Куке такая же, как у
него, палестинская форма, только не грязная и рваная, а чистая и выглаженная
- зеленый хлопок в темноте казался почти черным и красиво облегал худощавую
фигуру капитана.
- Чего смотришь? Не тебе одному в маскарады играть. Вставай,
Палестинец...
К ним подошел, суетливо потирая руки, Грицалюк и коротко напутствовал:
- Давайте, ребятки, раз такое дело - надо все генералу объяснить...
- Что объяснить? - не понял Обнорский.
- Витя все знает, - махнул рукой полковник. - Он и расскажет. Давайте не
тяните.
Андрей поднялся и механическим жестом отряхнул штаны, которые, впрочем,
от этого чище не стали.
Голова соображала плохо, и он спросил грушника, кивнув в сторону ворот:
- А эти?.. Пропустят?
- Пропустят, не боись... Обо всем уже договорились.
Грицалюк лично проводил их до ворот и запер за ними калитку. Кука
уверенно зашагал к посту кочевников. Когда им навстречу направилась
худощавая фигура в длинной накидке, капитан махнул рукой, и фигура отступила
в темноту. Андрею показалось, что это Мансур, и он снова подумал про
фотографию, увиденную в "Самеде". "Черт, а где же Царьков? - вспомнил о так
и не проявившемся за прошедшие два дня комитетчике Обнорский. - Закон
подлости - когда надо, его нет... Если до своих доберемся, надо будет у
Пахоменко поинтересоваться..." Андрею не терпелось сбросить с себя груз
непонятной ему информации - пусть сами во всем разбираются, они, в конце
концов, за это деньги получают...
Они еще не дошли по улице до поворота, когда со стороны посольства
послышался лязг раскрывающихся ворот и рев запускаемых моторов БТРов.
Обнорский обернулся и, как из глубины темного кинозала, увидел, что из
главного входа советской миссии вылетают один за другим два
бронетранспортера, мчась прямо на орудия и кочевников. Дальнейшее произошло
мгновенно. Обе машины были практически в упор расстреляны из "безоткаток" и
гранатометов - прошивая броню, коммулятивные снаряды взрывались малиновыми,
фиолетовыми и оранжевыми брызгами, ярким фейерверком лившимися на землю...
Выскочивший первым бронетранспортер развернуло боком, и в него по инерции
врезался второй, обе машины вспыхнули и замерли, из них никто даже не
пытался выбраться... Застучали автоматы и пулеметы, но, похоже, эти очереди
уже были лишними...
Андрей, прижавшийся к стене дома, как только началась стрельба, помотал
оглохшей головой и обернулся к Куке, тяжело дышавшему рядом:
- Что? Что это?! Как же?..
- Не ори! - рявкнул на него капитан и отер тыльной стороной ладони рот. -
Товарищ Абд эль-Фаттах оказался все-таки мужчиной... Через час должен был
начаться штурм посольства, ему все равно кранты подходили, только лишние
жертвы были бы... Вот и решил попробовать прорваться... Да, видно, не
судьба...
- Как же это?! - не мог поверить своим глазам и ушам Обнорский. - Генерал
же передавал... До утра всего несколько часов осталось... Зачем же мы тогда
с Назрулло... Как же так?
- А по-твоему, лучше, чтобы все посольство на хуй вырезали?! Пойдем,
студент, не забивай себе голову, не тебе с генералом объясняться... Не надо
трагедий - пусть местные товарищи сами между собой разбираются, хватит уже
наших жертв...
И Кука железной рукой подтолкнул Обнорского вперед...
Андрей брел, то и дело спотыкаясь, голова, казалось, готова была
взорваться; за ухом - там, куда ударил ствол автомата Ташкорова, - налилась
огромная шишка, пульсировавшая тупой болью, отсверкивавшей кровавыми
вспышками под воспаленными веками... Обнорский сжал до скрипа зубы и, ломая
себя, попытался собраться с мыслями: "Фаттах мертв... Неужели он
действительно решил прорываться? Он что - идиотом был? Или его вынудили к
этому... Неужели Грицалюк с Кукой не могли дотянуть до утра?.. Фотография...
Палестинское оружие... Кука и Мансур... "Советские товарищи"... Фаттах мог
что-то знать... Им просто нужно было от него избавиться, он мог многое
рассказать потом... Опасный свидетель... У мертвого не спросишь... Неужели
Мансур решился бы на штурм?.. Не верю... Царьков... Палестинское оружие...
Свидетели... А теперь остался только я... Предположим, я не добрался до
посольства и ничего не передал... Тогда все действия Грицалюка и посольских
оправданы обстановкой..."
Он не успел додумать до конца - начав что-то понимать, Обнорский,
задохнувшись, замедлил шаги и попытался оглянуться на Куку, но в этот момент
в спину Андрею ударил выстрел. Если бы он не начал поворачиваться, пуля
вошла бы точно под левую лопатку, а не под плечо... Обнорского крутнуло в
обратную сторону, и он упал спиной вперед, больно ударившись затылком о
землю. В ореоле вспыхнувших в глазах искр метрах в пяти от Андрея стояла
черная фигура Кукаринцева.
- Извини, братишка, служба, - сказал Кука спокойным и совсем не злым
тоном.
Неожиданно откуда-то из близкой темноты ударила пулеметная очередь, Кука
стремительно пригнулся и, падая на землю, выстрелил пытавшемуся подняться
Обнорскому в голову.
За вспышкой последовал удар, за ним - боль и чернота.
Чернота постепенно наполнялась оранжевыми, малиновыми и зелеными шарами,
которые, сталкиваясь, взрывались холодными разноцветными искрами. Андрей
лежал на боку, привалившись к стене дома; он не знал, сколько пробыл в
беспамятстве, но видел, что небо над ним по-прежнему черное, а яркие звезды
еще не успели потускнеть. Словно сквозь серый туман Обнорский вспомнил, как
выстрелил ему в спину Кука, как откуда-то ударил по капитану пулемет, видимо
сбивший точность его второго выстрела.
Андрей медленно перевернулся на живот и встал на четвереньки. От этого
усилия его вырвало - желудок был почти пуст, поэтому на подбородок полилась
лишь какая-то горькая слизь. Андрей медленно повел трясущейся головой и
огляделся - вокруг никого не было, лишь метрах в десяти от него валялся труп
какого-то йеменца в светлой, застиранной почти до белизны песчаной форме.
Обнорский осторожно поднес руку к голове - вторая пуля Куки прошла почти
там же, где осколок, пойманный под Гарисом, только в этот раз ударило
сильнее и крови было больше, она липкой коркой стягивала всю левую половину
лица. Хуже было с плечом, точнее с подмышкой - там первая пуля капитана
вырвала довольно приличный кусок мяса, и Андрей потерял много крови, весь
его левый бок и левая штанина стали мокрыми и липкими.
Обнорский медленно стащил с плеча палестинский платок и, сложив его,
сунул между рукой и боком. От вспыхнувшей, как ожог, боли он снова чуть не
вырубился, но все же заставил себя поплотнее прижать локоть к ребрам,
зажимая кашиду как тампон. Чтобы легче было держать руку в таком положении,
он засунул левую кисть за широкий ремень штанов. Царапая пальцами правой
руки стену дома, Андрей медленно встал на ноги и сделал несколько
неуверенных шагов. Его тошнило и трясло, как от холода, но передвигать ноги
он мог. Опираясь рукой на стену, Обнорский пошел вперед...
Ни думать о чем-то, ни пытаться что-то проанализировать и понять он был
уже не в состоянии - его заставляла идти не столько жажда жизни, сколько
страшная, животная ненависть, причем он даже, наверное, не смог бы
сформулировать, к кому именно. Обнорский скрипел зубами и делал шаг за
шагом.
Обнорский не знал, сколько времени прошло, прежде чем он оказался у Нади
Дуббат. Наверное, несколько часов, потому что черное небо стало постепенно
сереть, а потом розоветь на востоке, наступившее утро гасило звезды над
Аденом. Один раз, если это только был не бред, Андрей увидел каких-то людей,
которые не подошли и не помогли, но и стрелять не стали - кому был нужен
полудохлый палестинец, у которого даже взять-то нечего, кроме изодранной и
перепачканной кровью формы. Обойдется и без пули. Он и так уже на пути к
Аллаху.
Несколько раз он падал и, видимо, терял сознание, но каждый раз
поднимался и снова брел вперед, что-то бессвязно бормоча и не слыша ничего,
кроме звона в ушах и каких-то странных, словно потусторонних голосов,
долетавших до него как сквозь вату. Перед глазами мелькали чьи-то лица, ему
казалось, что он с кем-то даже разговаривает, но с кем и о чем, понять не
успевал, потому что бредовые видения быстро сменялись, как в калейдоскопе...
Обнорский не думал о маршруте, потому что не мог думать вообще, тем не менее
он, очнувшись в очередной раз, обнаружил себя лежащим в кювете совсем
недалеко от поворота на Тарик. Он попробовал встать и не смог, тогда Андрей
заплакал и пополз на четвереньках, не чувствуя уже боли в сбитых коленях. Он
очень хотел пить, жажда иссушила глотку до боли, казалось, весь рот забит
пылью и песком... Пить... Воды... Ну хоть один глоток, а потом можно
забыться и уйти к Назрулло, чья фигура несколько раз появлялась перед
безумным взглядом Обнорского - маленький таджик внимательно смотрел на
Андрея, но почему-то уходил, не пытаясь ему помочь... Пить... Один, всего
один глоточек...
Он уже не мог даже ползти, когда в десятке метров от него затормозила
какая-то машина и чей-то голос недовольно сказал:
- Давай быстрее, тоже мне место нашел... Вон зеленый какой-то дохлый
валяется... У нас на Тарик десять минут всего, там бы и ссал на здоровье...
Медленно, очень медленно до Обнорского дошло, что говорят по-русски. Он
зашевелился и попытался крикнуть, но из горла вырвался только еле слышный
хрип.
- Смотри, смотри - этот дохлый шевелится! Илья! Назад! Назад, кому
говорю! Не трогай эту падаль, пальнет еще... Новоселов, мать твою!!!
Голос визгливо кричал что-то еще, но Андрея уже переворачивали на спину
сильные руки, а секунду спустя он увидел над собой заслонившее все небо лицо
Илюхи.
- Андрюха?! Обнорский?.. Палестинец, ты живой? Виталий Андреевич, это же
Андрюха Обнорский из Седьмой спецназа! Он ранен!..
Андрей всхлипнул, хотел что-то сказать, но не успел - лицо Ильи
завертелось перед глазами, распалось на разноцветные шары, которые лопнули и
уступили место блаженной, ласковой темноте.
...Ему не дали насладиться этим долгожданным покоем - чьи-то руки куда-то
несли его, тормошили и переворачивали, вытаскивали из черного тумана.
Обнорский сопротивлялся и не хотел выходить из него, но руки были сильными и
не обращали внимания на его слабое барахтанье. В конце концов Андрей
уступил, и черный туман сменился сначала розовым, а потом голубым,
счастливого покоя уже не было, потому что сквозь забытье начала проникать
боль вместе с осколками каких-то мыслей... А потом к нему пробился голос.
Знакомый голос. Кто говорит?
- Не прикидывайся, ты меня узнал. У нас мало времени, слушай меня
внимательно...
Конечно, Обнорский его узнал. У его кровати на белом пластиковом стуле
сидел полковник Грицалюк собственной персоной и что-то быстро жевал - такая
у него была привычка, любил грушник обязательно что-нибудь жевать во время
разговора.
- Где я? - разлепил губы Андрей.
- Ты в госпитале Министерства обороны, с тобой все в порядке. Пока.
Насколько будет в порядке дальше - зависит только от тебя... Ты меня
понимаешь?
- Нет... - слабо качнул головой Обнорский. Грицалюк усмехнулся и потрепал
Андрея по лежавшей на простыне руке.
- Сейчас поймешь. Через пару часов к тебе заглянет генерал Сорокин - ему
уже доложили, что ты приходишь в себя. Он будет задавать тебе вопросы, и от
того, как ты на них ответишь, будет зависеть не только твоя жизнь, но и
жизнь твоих близких. У тебя ведь жена молодая в Москве, папа с мамой в
Ленинграде, братишка в музыкальную школу ходит - правильно? Грустно ведь
будет, если со всеми ними вдруг начнет что-то случаться? Например, если твой
братик не дойдет до школы - в Питере такое движение, ужас...
- Чего вы от меня хотите? - Обнорский был очень слаб, от малейшего
движения его тело покрывалось испариной, а голова начинала кружиться, у него
не было сил ни на гнев, ни на ненависть, ни на сопротивление...
- Я хочу, чтобы ты забыл про всякие глупости, которые могли тебе
привидеться в бреду. Ты попал в сложную, стрессовую ситуацию, получил
несколько ранений, потерял много крови... В таком состоянии очень легко
сделать не правильные выводы и проявить неадекватную реакцию...
Слова, которые произносил полковник, журчали убаюкивающе, они мягко
душили Обнорского, который начал задыхаться и хватать ртом воздух, как
вытащенная из воды рыба... Ему стало больно от тех усилий, которые он
прилагал, чтобы понять, о чем говорит полковник.
- Ситуация у тебя однозначная: если ты вдруг начнешь рассказывать о том,
что тебе пригрезилось, - не будет ничего, кроме лишних проблем. Причем
заметь - проблем только для тебя. В посольстве тебя никто, кроме меня и Вити
Кукаринцева, не видел - свидетелей нет... Вити тоже нет - его тяжело ранили
в ту же ночь, что и тебя, сейчас его эвакуировали через пролив, но, думаю,
до Москвы он не дотянет... Я не знаю, что там между вами случилось
когда-то... Но сейчас никто в этом ковыряться не будет, поверь. Ташкоров
мертв. Царьков, кстати, царство ему небесное, тоже... Получается, что на мое
слово может быть только твое и ничье больше... Как ты думаешь, кому в этом
случае поверят? Но зачем вообще доводить все до не нужной никому
драматизации? Зачем тебе и мне лишние проблемы? Ты просто должен забыть о
своем втором приходе в посольство. Ты до него не дошел, понимаешь? Тебя
ранили тогда же, когда погиб твой Назрулло. Или чуть позже - ты сам
вспомнишь... Никаких поручений Сорокина ты мне не передавал. Поэтому нами в
посольстве и было принято решение не препятствовать товарищу Исмаилу
попытаться вырваться из кольца - решение это диктовалось конкретной
обстановкой и желанием сохранить жизнь женщин и детей... Никто же не знал,
что к утру подойдут фаттаховские бригады...
Андрея буквально гипнотизировал рокочущий голос Грицалюка, заставлявший
неотрывно смотреть в водянисто-серые глаза полковника.
- Ты же неглупый парень, пойми, выбора у тебя нет... Кстати, ты не
знаешь, что это за два палестинских лейтенанта, которые седьмого утром
каких-то наших девок из "Кресента" вытащили? Завалили еще там кого-то,
настоящую бойню устроили... Не слыхал про них?
Обнорский еле-еле, с трудом мотнул головой:
- Нет. Не слыхал. Грицалюк заулыбался:
- И я не слыхал. Пока. А может, и вовсе не услышу - в зависимости от
того, что ты решишь... Палестинцы-то, говорят, злые, ищут тех, кто их
братков завалил, не дай бог найдут... А ведь от них, Андрюша, и в Антарктиде
не спрячешься, поверь мне, сынок, я всю жизнь на Ближнем Востоке...
- Верю, - прошептал Обнорский. - Верю...
- Вот и молодец, - похвалил его Грицалюк. - Из тебя может толк выйти,
парень. Соображай и дальше в том же духе - времени в обрез. При таком
говеннок раскладе, какой у тебя сейчас на руках, любой нормальный человек
должен согласиться на хорошее предложение... Ты пойми, я ведь тебе зла не
желаю...
Андрей молчал и пытался переварить все услышанное. Он многого не понимал
и не знал, что полковник отчаянно блефует, пытаясь спасти свою шкуру, от
которой уже припахивало паленым. Обнорский не мог тогда даже предположить,
что Грицалюк не стал бы никогда с ним договариваться, если бы не крайняя
необходимость. Если бы полковник мог - он просто уничтожил бы Андрея (что,
кстати, уже и пытался однажды сделать - руками Куки) как ненужного
свидетеля. Ну кто мог предположить, что этот студент выживет? Можно было бы,
конечно, попробовать убрать его и в госпитале, но это уже был бы явный
перебор, и даже если бы все прошло внешне чисто, у многих возникли бы
вопросы. А их и так много, А в той системе отношений, в которой Грицалюк
прожил всю свою сознательную и очень грешную жизнь, для приговора не
требовалось ни официального следствия, ни решения суда... Не знал ничего
этого Обнорский тогда - в сентябре 1985-го. Он был еще совсем мальчишкой -
правда, постаревшим от крови, жестокости, человеческой и государственной
подлости, но все же мальчишкой, которому не под силу было расколоть и
переиграть матерого и битого полковника спецслужбы. Тем более что Андрей был
совсем слаб...
- Зачем? - пробормотал Обнорский.
- Что "зачем"? - не понял Грицалюк.
- Зачем... вы все это сделали, товарищ полковник?..
Шелестящий шепот Андрея, старческий взгляд его глаз, казалось, на
мгновение задели что-то в покрытой прочным панцирем душе грушника. Он
глубоко вздохнул и молчал почти минуту, наконец усмехнулся и ответил:
- Зачем... Мальчик мой, даже если бы я тебе на этот вопрос ответил, ты бы
меня все равно не понял. Ты слишком молод и совсем ничего не знаешь... И дай
бог тебе не знать никогда того, что знаю я... Ты, наверное, думаешь, что вот
сидит перед тобой такой дядька-злодей, только и думающий, что бы такого
сделать плохого, как Шапокляк... А не так ведь это. Сложно все... И с
оружием тем не все так просто. Ты про внебюджетное финансирование слышал
что-нибудь?
Чуть не пробил Грицалюк Андрея, но Обнорский сумел изобразить полное
непонимание:
- С каким оружием?
- Да не важно с каким... Знаешь, я ведь когда-то тоже хотел быть
историком, как и ты...
Искренен был Грицалюк или играл, как всегда, но последней своей фразой он
окончательно сломал Обнорского: не видел он больше смысла упираться.
Покарать зло? Так Кука уже помирает, а из других зол - - какое выбирать? Да
и есть ли вообще в этом мире что-нибудь, кроме боли, подлости и зла? За кого
воевать? За справедливость? А есть ли она, чтобы жертвовать ради нее ни в
чем не виноватыми близкими и самим собой? За йеменскую оппозицию, которая,
может, лишь чуть симпатичнее президентской команды? За кого? И ради какой
идеи?
- Я согласен, товарищ полковник... Согласен...
Потом ему будет очень стыдно за эти слова, за свою слабость и глупость.
Но все это будет потом...
А когда к нему в палату пришли генерал Сорокин, Пахоменко и тот
незнакомый мужик, который был в кабинете у Главного, когда Обнорский,
Дорошенко и Громов докладывали о результатах рейда к Шакру, Андрей рассказал
все так, как хотел Грицалюк. Он сказал, что у Нади Дуббат они с Ташкоровым
нарвались на засаду, таджик погиб сразу, а его, Обнорского, подстрелили чуть
позже и до посольства он дойти уже не смог.
Сорокин внимательно выслушал рассказ Андрея и еле заметно вздохнул, как
показалось Обнорскому - с облегчением. Потом генерал хлопнул себя ладонями
по ляжкам и покачал укоризненно головой:
- Эх, ребята, ребята... Я же вам русским языком доводил - ни в какие
стычки не вступать, а вы... Доводил или не доводил?
- Доводили, товарищ генерал, - бесцветным голосом подтвердил Андрей.
- Дойди хоть один из вас до посольства - может быть, и Абд эль-Фаттах был
бы жив... Да ты же ничего не знаешь - сожгли его в бэтээре к ебаной
матери... Несколько часов не дотянули... Ладно, никто тебя ни в чем не
винит, тем более Ташкорова... Просто, если бы вы дошли, все могло бы совсем
по-другому повернуться... И твоя судьба, кстати, тоже... Да что говорить -
что выросло, то выросло. Прошлого не воротишь...
- Да, - равнодушно сказал Обнорский. - Не воротишь.
- Ну ладно, - подвел черту под визитом Главный. - Поправляйся. Врачи
говорят, что ты в рубашке родился, ранения не очень серьезные, самое опасное
уже позади. Ты просто очень много крови потерял, но в тебя уже
...Поділитися у соцмережах
