Жанр: Детектив
Адвокат. Судья. Журналист. Вор. Сочинитель. Бандитский Петербур
...обратно
столько влили... У тебя группа крови хорошая, от любого подходит. Везучий
ты, студент.
- Да, товарищ генерал. Спасибо. Я везучий. - И Андрей, не дожидаясь ухода
гостей, отвернулся к стенке.
Видимо, его кололи какими-то успокаивающими, потому что он все время
спал, просыпаясь только для того, чтобы поесть и справить естественные
надобности. Через день после визитов Грицалюка и Главного к нему в палату
пустили Илью. Новоселов казался похудевшим и постаревшим, он присел к Андрею
на кровать, взял его правую руку в свои ладони и долго молчал, время от
времени дергая уголками рта. А потом начал рассказывать.
На Андрея Илья и его советники наткнулись чисто случайно - утром 8
сентября к Адену подошла Эль-анадская бригада, которая должна была
соединиться с другими фаттаховскими частями и начинать очищать город от
насеровцев. К счастью, Илюхин мусташар в городке строителей выяснил у своей
эвакуированной туда жены, что та в панике не взяла с собой денежную заначку,
запрятанную где-то в тариковской квартире. Советник чуть не рехнулся и в
конце концов решился-таки самовольно смотаться по-быстрому в оставленный
гарнизон - якобы за одеждой и обувью...
Днем 8 сентября фаттаховские бригады вошли в город, и началась вторая
серия Большой Аденской резни, которая продолжалась трое суток. Кстати,
долгожданный советский военный флот все же подошел - к вечеру 8-го корабли
начали входить в бухту Тавахи, куда уже стекались со всех концов
разрушенного города непонятно как уцелевшие русские, болгары и восточные
немцы. Люди - в основном гражданские специалисты, женщины и дети - стояли по
колено в воде, протягивали кораблям навстречу руки и плакали от счастья. Но
счастье было недолгим - по советским военным кораблям ударила береговая
артиллерия, поддерживавшая Али Насера, и флот входить в бухту не стал.
Говорят, что командующий эскадрой связался с Москвой, обрисовал ситуацию, а
Москва в категорическом тоне приказала в конфликт не вступать, на огонь не
отвечать, и вообще хватит нам, мол, одного Афганистана... Потом корабли
развернулись и ушли, не слыша, какие проклятия и стоны несутся им вслед с
берега...
Эвакуировать гражданских принялись неведомо откуда взявшиеся англичане -
они носились по Адену на джипах под ооновскими флагами, собирали среди
развалин полусумасшедших женщин и детей и свозили за город, откуда на
плотах, катерах и лодках всех переправили через узкий пролив в Сомали.
Кого-то подбирали прямо в море американские, английские и советские
гражданские суда. Ходили слухи, что среди иностранцев самые большие потери
понесли китайцы - их было в Адене очень много, они в основном строили здания
разных министерств. Как-то так получилось, что, когда все они ринулись на
пляж Арусат эль-Бахр - (кто-то пустил слух, что оттуда начнется эвакуация),
по ним с трех сторон ударили пулеметы... Говорили, что весь пляж был завален
трупами китайцев...
А фаттаховцы стреляли, резали и вешали насеровцев точно так же, как до
этого насеровцы фаттаховцев. Потом, 10 сентября, установилось перемирие, и
бывший президент Али Насер Мухаммед пообещал покинуть город и страну, если
ему будет гарантирован свободный коридор. Коридор Насер получил, и утром
11-го колонна его сторонников - около восьмидесяти тысяч человек - вышла из
Адена в направлении Северного Йемена. Когда колонна достаточно отошла от
города, ей вслед были посланы уцелевшие вертолеты и штурмовики, которые
отработали по насеровцам весь оставшийся у них боезапас. Но самому Насеру
все-таки удалось уйти по одним источникам - в Эфиопию, по другим - в
Северный Йемен... Днем 11-го в городе начали собирать трупы и хоронить их в
братских могилах. Точную цифру погибших не мог назвать никто, но по
примерным подсчетам за неделю уличных боев в городе было убито от тринадцати
до пятнадцати тысяч человек...
Илья все говорил и говорил, Андрей слушал жуткий рассказ и думал о том,
что он, возможно, не успел еще увидеть В.Адене самого страшного.
- А какое сегодня число? - спросил Обнорский.
- Тринадцатое сентября. Насеровцы ушли на Север - значит, наступила
осень. Народная йеменская примета, - неуклюже попытался пошутить Новоселов,
но улыбка у него получилась какая-то совсем не веселая. Скорее даже жуткая
вышла улыбочка.
Андрей прикинул в уме - получалось, что в полном беспамятстве он провел
трое суток.
- Наших много погибло?
- Да... как сказать, - пожал плечами Илья. - Никто же толком ничего не
знает. Начальство, может, и в курсе, но общие цифры погибших среди
советских, наверное, засекречены... У нас, из Тарика, значит, кто погиб...
Назрулло, Лешка Толмачев - его в Хур-Максаре только позавчера обнаружили
совсем раздувшегося... Царькова убили - причем его, говорят, в самом-самом
начале, чуть ли не в первый день... Хабиры из Бадера его нашли, а чего он
туда поперся и кто его грохнул - непонятно. В том месте, где он лежал,
говорят, и особой стрельбы-то не было...
Обнорский вспомнил, как вечером 5 сентября, вернувшись в Тарик после
разговора с Сандибадом в "Самеде", он оставил Царькову срочный вызов на
встречу - комитетчик не появился ни ночью, ни утром 6-го... Вполне возможно,
что Царькова убили еще до начала переворота. И необязательно арабы...
Озвучивать свои мысли Андрей не стал, а Новоселов продолжал рассказывать:
- Громов твой жив, кстати, только вчера его на корабль отправили... Из
Бадера, говорят, трое хабиров погибли и одна женщина. В Салах-эд-Дине вроде
все живы... У геологов и мелиораторов, кажется, были большие потери, но это
только слухи... А раненых - до жопы... Про Кукаринцева слышал? Его недалеко
от посольства нашли с двумя дырками в животе и одной в груди... До эвакуации
он дотянул, но Самойлов говорил, что с ним безнадега - позвоночник задет,
еще что-то... Говорят, его Грицалюк к Главному посылал - с темой насчет
Фаттаха... Тебя тоже хотели сначала на корабль, а потом врачи сказали, что
все в порядке, через неделю танцевать будешь, ну и решили пока оставить.
Наши уже все, кто уцелел, в Тарик вернулись - ну, кроме баб и ребятишек, тех
всех в Союз... Обустраиваемся помаленьку, плохо, что воды нет и света...
Ладно, Андрюха, давай поправляйся... Вроде сейчас уже все успокаивается
потихоньку...
Андрея выписали из госпиталя через две недели - молодой организм
восстанавливался довольно быстро, хуже дело обстояло с психикой - по ночам
Обнорского мучили такие кошмары, что он боялся засыпать.
Официально срок его стажировки заканчивался в конце сентября
(стажеров-студентов откомандировывали в развивающиеся страны не на полный
год, а на 11 месяцев), но поскольку в Седьмой бригаде с его отъездом совсем
не осталось бы "советского присутствия", Андрея решили задержать в Адене до
10 октября, когда из отпуска должен был вернуться Дорошенко. Обнорский
отнесся к этому решению безразлично, он даже немного боялся возвращения в
Союз, а приходящие с родины письма читал через силу и без всякого
интереса... В бригаде работы для него никакой не было, и Андрей откровенно
валял дурака - ездил со своим шофером на море и часами смотрел на волны...
В Адене понемногу расчищали улицы от развалин, находя все новых и новых
мертвецов, и казалось, эта работа никогда не кончится, потому что даже через
три недели после окончания боев в разных районах города явственно пахло еще
не найденными под завалами разлагавшимися трупами...
В мире на события в столице Южного Йемена отреагировали довольно вяло, а
в Союзе и вовсе никакой информации об Аденской резне народу не поступило -
лишь крохотная заметка в "Правде" о смене политического руководства в
НДРЙ... (Когда в Аден, как обычно, с трехнедельным опозданием пришли газеты
из Москвы, Илья обнаружил в "Известиях" от 7 сентября статью на подвал,
которая называлась "Абьянская новь" и в которой рассказывалось, как феллахи
и бедуины с помощью советских тракторов переустраивают быт и земледелие в
провинции Абьян - естественно, под руководством Йеменской социалистической
партии и лично товарища Али Насера Мухаммеда. В редакции, надо полагать, не
знали, что в этот день абьянские феллахи и бедуины уже вовсю крошили людей в
Адене - кстати, под руководством "верного марксиста-ленинца" товарища Али
Насера.)
Новым президентом НДРЙ стал другой "верный марксист-ленинец", имени
которого Обнорский раньше не слышал. Про этого "марксиста" рассказывали, что
он еще в 1969 году участвовал в экспедициях по поголовному вырезанию
некоторых йеменских племен с целью кардинального решения вопросов, связанных
с кровной местью, - чтобы мстить было некому. Этот парень был явно предан
великому Советскому Союзу и любил его всей душой, неоднократно бывал там и
даже дважды лечился в московской Кремлевке от алкоголизма...
С полковником Грицалюком Андрей больше не увиделся, потому что грушника
отозвали в Москву еще до того, как Обнорского выписали из госпиталя. О
дальнейшей судьбе полковника Андрей узнал только через много лет и уже
совсем в другой стране...
За несколько дней до возвращения в Союз Ильи и Андрея (они улетали
вместе, потому что Новоселова тоже немного притормозили) в Аден пришел
длинный список награжденных и поощренных за сентябрьские события. Генерал
Сорокин получил орден Боевого Красного Знамени, замполит Кузнецов и
финансист Рукохватов - ордена Красной Звезды, референту Пахоменко и еще
троим хабирам достались "шерифы" третьей степени ("Шерифами" называли ордена
"За службу Родине в Вооруженных Силах СССР".), а еще десяти офицерам -
медали и грамоты Министерства обороны. Погибшие шли отдельным списком - им
всем посмертно дали по Красной Звезде. Илью и Андрея Родина, кстати, тоже не
забыла - обоим приказом министра обороны было досрочно присвоено воинское
звание "лейтенант". Гражданского Обнорского, которому еще предстояло
доучиваться в университете, это особенно тронуло. Впрочем, они получили еще
и по йеменской медали "За храбрость". Медали эти были очень похожи на
советские, потому что делались на Монетном дворе в Ленинграде.
Всю ночь перед отлетом ребята не спали - упаковывали вещи, принимали
приходивших прощаться гостей и мечтали о том, как они заживут в Союзе...
Провожать Андрея и встречать Семеныча (он прилетал тем же самолетом,
которым улетали Обнорский с Новоселовым) на площадь перед аэропортом явилась
вся Седьмая бригада в полном составе, во главе с комбригом Садыком, который
стал подполковником. Семеныч, прилетевший без жены, ни о чем, что
происходило в Адене за время его отпуска, практически не имел представления.
Все то время, что оставалось у Обнорского до посадки, он слушал Андрея,
приоткрыв рот в горестном изумлении и ошеломленно качая головой.
Перед тем как войти в здание аэропорта, Андрей в последний раз оглянулся
- на площади в коротком строю стояли, отдавая ему честь, тридцать два
человека в серо-зеленой пятнистой форме кубинского производства. Это было
все, что осталось от восьмисот пятидесяти трех солдат и офицеров Седьмой
парашютно-десантной бригады йеменского спецназа...
ЧАСТЬ II
ЖУРНАЛИСТ
Не мстите за себя, возлюбленные, но дайте место гневу Божию. Ибо
написано: Мне отмщение, Я воздам, говорит Господь.
Новый Завет, Послание к Римлянам святого апостола Павла, гл. 12, стих 19
Родина встретила Андрея и Илью без особого энтузиазме. Собственно говоря,
в аэропорту Шереметьево-2 их вообще никто не встретил, и хотя ребята были к
этому готовы (они не сообщили никому из родных дату своего прилета), все
равно им было как-то очень уж невесело. Советских рублей, взятых год назад с
собой в Йемен (почему-то таможня разрешила вывозить не более тридцати), не
хватало даже на то, чтобы доехать до центра Москвы, пришлось доплатить
частнику блоком "Ротманса", чтобы он согласился развести их по домам. Нет,
деньги у ребят были, и совсем даже немалые, - перед отлетом из Адена
финансист выдал каждому по десять тысяч чеков Внешпосылторга,
пятисотчековыми купюрами, которые еще предстояло где-то разменивать.
Илья и Андрей ехали по ночной Москве молча, смотрели, замерев, на мокрые
осенние улицы, на редких прохожих, на огни фонарей и витрин... После Адена
Москва казалась образцом чистоты, покоя и свежести, хотелось остановить
машину, выскочить и, упав на колени, гладить руками шершавый асфальт.
Ребятам как-то не верилось, что все уже кончилось, что они вернулись и
что скоро придется расставаться. Мысленно они еще были там, в Йемене,
поэтому чистая и спокойная Москва казалась чужой и незнакомой, и оба вдруг
ощутили, как тянет их назад, в Аден. Говорят, что похожие чувства иногда
может испытывать заключенный, выходя из тюрьмы: его тоже тянет обратно в
камеру - неуютную, но ставшую домом.
В одну реку никому не дано войти дважды. Обнорский и Новоселов вернулись
совсем не в тот город, который покинули год назад, оба чувствовали это и
инстинктивно жались друг к другу, страшась набора сложных рефлексий и
переживаний, называемых по-научному адаптацией.
Когда Илью подвезли к его дому, стоящему рядом со станцией метро "Новые
Черемушки", ребята начали обниматься так, будто прощались навек, хотя
увидеться им предстояло не далее как через несколько часов - с утра нужно
было идти в "десятку" и сдавать служебные паспорта, аттестаты,
характеристики... В Адене их предупредили строго: на следующий же день - в
Генштаб; если бы самолет прилетел в Москву днем, а не ночью, сдавать
документы наверняка предписали бы в тот же день...
Условившись, что утром они встречаются у ресторана "Прага", ребята
простились, и частник, попыхивая заработанным "Ротмансом", повез Обнорского
в Останкино, на улицу Яблочкова - там со своими родителями-пенсионерами жила
Маша...
Торжественной встречи долгожданного героя-интернационалиста не
получилось. Андрея, конечно, впустили в квартиру и начали готовить ужин, но
Обнорский с первых же секунд ощутил Машино отчуждение, в доме сгустилась
напряженность, тесть вообще не вышел, а т„ща отводила глаза. От поцелуя Маша
увернулась, и Андрей, пройдя на кухню, понял, что что-то случилось. Ощущения
не обманули его... Оказывается, за месяц до его возвращения та медичка, с
которой у Обнорского был постельный роман в Питере, написала Маше письмо со
всеми возможными подробностями об их связи и с требованием "отпустить
мужчину, который все равно уже сделал свой выбор". Известие это словно
обухом шарахнуло Андрея по голове, он давно не питал к медичке никаких
чувств, более того, после всего пережитого в Йемене его инстинктивно тянуло
к семье, он хотел детей, и ему казалось, что, может быть, все у них с Машей
еще наладится...
Но он хорошо знал ее характер - измену простить она не могла, это было
выше ее гордости и самолюбия, еще не обузданных женской житейской мудростью.
...В ту ночь он не остался у Маши - было бы просто невмоготу спать с ней
в одной квартире, но в разных постелях, - и без звонка и предупреждения
Андрей поехал к Илье, расплатившись в такси последним блоком фирменных
сигарет, который у него оставался...
Илья оказался в квартире один (его родители были на даче, что-то у них
там случилось) и обрадовался Андрею так, будто они не виделись черт знает
сколько месяцев. Обнорский рассказал все о своих заморочках, и Новоселов
молча полез в холодильник за водкой...
Друзья нажрались в пустой квартире так, что утром еле смогли встать.
Глянув на свои опухшие лица, они только ойкнули, но все же честно
засобирались в Генштаб, до которого, естественно, не добрались - выйдя из
станции метро "Арбатская", Илья заявил, что с такими харями в "десятку" идти
просто неприлично, и ребята решили заскочить в пивной ресторан "Жигули", для
того чтобы "прийти в норму". В "Жигулях" они продали швейцару по пятьсот
чеков из расчета один чек за два рубля, приняли по литру пива на грудь, и
после этого их "повело" - Андрей сказал, что теперь, если они заявятся в
Генштаб, их "не поймут" еще больше...
Из "Жигулей" друзья переместились в ресторан "Прага" (маршрут был
отработан поколениями возвращавшихся из экзотических стран офицеров,
называвших ориентиры "Жигули" - "Прага" - Десятое Главное управление
Генерального штаба бермудским треугольником).
Про "Прагу" ходили слухи, что в этом ресторане все официанты поголовно
стучали кто куда, однако это не мешало халдеям обсчитывать тех, по кому было
ясно - эти требовать и проверять счета не будут, не до того мужикам...
Впрочем, столик Обнорского и Новоселова обслуживал верткий парень, который,
напаривая ребят, захотел все-таки их чем-то отблагодарить - официант,
расставляя очередную пересменку напитков и закусок, предупредил, что у входа
в ресторан теперь постоянно дежурят менты: после вступления в действие
антиалкогольного указа любого посетителя можно было смело забирать в
отделение и вытрясать там из него все, что еще не пропито.
- Насрать. Но спасибо, - ответил халдею Илья, который с самого начала
объяснил Андрею, что, пока с ними синие служебные паспорта, - никакая
ментовка их никуда не заберет, даже если они будут выходить из кабака
"осьминогом".
- Слушай, родной, - поймал Обнорский официанта за рукав, - а как тут у
вас... С барышнями бы нам познакомиться... А?
Халдей нервно закрутил головой, покусал губу, подумал, что ребята явно не
походили на милицейскую подставу - видно было, что они просто вернулись
откуда-то издалека, - поэтому официант, взвесив в голове все за и против,
все-таки решился и незаметно показал глазами на столик в углу, за которым
скучали две барышни в мини.
Илья с Андреем быстро посовещались и послали девушкам на стол бутылку
шампанского - она была принята, что дало друзьям повод через несколько минут
встать и промаршировать на знакомство. После годичного воздержания эти две
путаны из "Праги" показались Обнорскому и Новоселову просто сексуальной
мечтой. После недолгой "светской" беседы Илья пошел в решительное
наступление - пригласил Анжелу и Снежану (так представились барышни)
продолжить знакомство в более интимной атмосфере, имея в виду свою квартиру.
Снежана окинула ребят оценивающим взглядом и закурила длинную ментоловую
сигарету, щуря накрашенный глаз.
- Мы девушки дорогие, хватит у вас башлей, чтобы нам потом на такси
уехать? Мы далеко живем...
- А сколько стоит такси до вас?
- Да рублей двести каждой - мы живем в разных местах. Но обе далеко, -
засмеялась Снежана.
Анжела все время молчала, только внимательно смотрела на ребят, словно
изучая их.
- Чеками ВПТ пойдет? По курсу один в один? - бухнул Обнорский,
сознательно поднимая ставки, чтобы, как говорится, снять девушек наверняка.
У Снежаны округлились глаза:
- Чеками? А у вас правда есть? Не врете? Ребята молча предъявили свои
"верительные грамоты", и Снежана даже начала подниматься со стула, готовая
ехать хоть сейчас, - похоже, деньги действовали на нее завораживающе. Однако
Анжела (видимо, она была в этой парочке лидером) дернула ее за рукав и
усадила обратно.
- Спасибо, ребята, только никуда мы с вами не поедем.
- Почему? - растерялся Новоселов. - Посидим, музыку послушаем...
Анжела жестко, по-мужски усмехнулась и отпила шампанского из бокала.
- Глаза у вас, мальчики, нехорошие... Вы откуда, из Афгана?
- Нет... - ответил Андрей, переглянувшись с Ильей, и, помявшись немного,
добавил:
- Мы... из другого места. Но тоже с югов.
Анжела покивала и взяла сигарету.
- Оно и видно. Я же говорю - глаза у вас нехорошие... Пройденный вариант,
опыт уже имеется... Утром вместо чеков нам со Снежаной по рожам настучите за
то, что мы тут жили весело, пока вы там... на своих югах Родину защищали...
Спасибо, мальчики, но это не для нас.
Обнорский с Новоселовым принялись было убеждать девушек, что ничего
такого не случится, и даже предложили заплатить деньги "на такси" не утром,
а еще вечером - сразу, как в квартиру войдут, - но Анжела была непреклонна:
- Чеки потом отобрать несложно... Не, ребята, гуляйте без нас...
Снежана развела руками, показывая, что против опытной подруги она не
пойдет, и друзьям не оставалось ничего другого как вернуться за свой столик.
Хорошо начинавшийся вечер был скомкан, и ребята вернулись в квартиру Ильи в
детское время. На выходе из ресторана к ним попытались было привязаться два
милицейских сержанта, но после предъявления паспортов с убедительной
надписью "Оказывать содействие и пропускать беспрепятственно" менты,
откозыряв, куда-то исчезли, решив не связываться.
Весь вечер Новоселов и Обнорский старались решить "половой вопрос" - Илья
названивал всем своим знакомым девушкам подряд, пытаясь выписать хоть
кого-нибудь к себе на хату, но везде натыкался на глухой облом - одни
подруги повыходили замуж, другие были, как на грех, заняты... В конце концов
ребята решили плюнуть и лечь спать пораньше, чтобы с утра все-таки попасть в
"десятку" в человеческом виде...
В "десятке" их, естественно, отодрали за опоздание, но особого кипежа не
было - так, пошумели для проформы, чтоб служба медом не казалась... Дела
свои Илья с Андреем сделали быстро, к полудню их вызвали к какому-то
генерал-лейтенанту, который задал им несколько вопросов, а потом убедительно
посоветовал обо всем, чему они стали в Южном Йемене свидетелями, забыть.
Обнорский с Новоселовым возражать, естественно, не стали. Более того,
указание генерала прямо соответствовало их собственным желаниям. Правда, как
известно, желания не всегда совпадают с возможностями, и обычно лучше всего
помнится как раз то, что хочется забыть навсегда.
Обнорскому все время, пока он был в "десятке", не давала покоя мысль, что
его все-таки обязательно должны дернуть куда-то на отдельный разговор. Ведь
в Адене никто так и не проявил интереса к истории с пропавшим оружием. Там
это еще как-то можно было объяснить гибелью Царькова и общей неразберихой
после резни. Но в Союзе... Комитетчик ведь не самодеятельностью занимался, в
Москве должны были знать, что оружие до палестинцев не дошло... Должны были
знать и о том, что Андрей пусть не до конца осознанно, но принимал участие в
этой эпопее. Значит, его обязательно надо было детально расспросить обо
всем, если, конечно, принимать за отправную точку рассуждений действительное
желание московских начальников Царькова разобраться во всей этой темной
истории. Но в "десятке" Обнорского ни на какой отдельный разговор никуда так
и не вызвали. Никто ни о чем не расспрашивал его и позже. Андрей постепенно
начал приходить к выводу, что либо Царьков действительно ничего не успел
сообщить в Москву о том, что переводчик Седьмой бригады знал больше, чем ему
полагалось, что вызывало массу вопросов и сомнений, либо в Москве было
просто принято решение похоронить всю эту историю по каким-то неведомым
Андрею соображениям. А раз так, то самым умным и безопасным было
действительно попробовать обо всем забыть. Не было ничего, и все. Забыть...
Никаких особых подписок у ребят брать не стали: им лишь напомнили о тех,
что они давали в ЦК до отправки в Йемен, а о них и так ребята не забыли.
К двум часам дня Новоселов и Обнорский закончили все свои дела в
"десятке" и, отдуваясь, как после кросса, выскочили на Арбат. С одной
стороны, их радовало, что они управились так быстро, с другой - они
чувствовали некую трудно формулируемую обиду: никому они не были нужны, от
них избавились, как от бедных родственников, не сказав толком даже доброго
слова, которое, как известно, и кошке приятно. Если они выполняли
интернациональный долг и "крепили на дальних подступах рубежи Родины" -
разве трудно было сказать ребятам простое "спасибо"? Они ведь не кур
воровать в самоволку бегали, в конце-то концов...
С другой стороны, как нормальные наемники, Новоселов и Обнорский получили
по тем временам огромные деньги, только не радовали они, а, что называется,
жгли ляжки. Не все ведь измеряется деньгами, хотелось чего-то еще, а вот
этого "чего-то" как раз и не было. У Андрея плюс ко всему щипало сердце
из-за окончательного разрыва с Машей. Конечно, к этому шло уже давно, но уж
больно "вовремя" случилось окончательное объяснение - не дай бог никому,
вырвавшись живым из мясорубки, услышать от жены, что все кончено... Даже
если нет уже былой любви к жене - все равно это жестокий удар по нервам,
которые и так-то хуже некуда...
Невеселые думы о Маше причудливым образом переплетались с мыслями о Лене,
которые Обнорский старательно от себя гнал. Положим, стюардессу, о которой
Андрей не знал ничего, кроме имени и даты ее последнего рейса на Аден, можно
было бы найти. Но вот стоило ли это делать?.. Неизвестно, что Лена
рассказала об их с Тамарой спасении (спрашивали-то наверняка, это ясно), и в
этой ситуации привлекать к себе лишнее внимание поисками стюардессы было бы
просто неграмотным решением. А если кто-то сопоставит рассказы стюардесс с
заинтересованностью Обнорского? Что тогда? Ответ на этот вопрос тонул в
тумане зыбких предположений, которые, впрочем, все сходились в одной точке:
никто Андрея за убийство двух палестинцев по голове не погладил бы -
посл
...Закладка в соц.сетях
