Жанр: Детектив
Последний присяжный
...да горячий хлеб из кукурузной муки. Теперь, когда стало прохладнее и начали
желтеть листья, мисс Калли снова готовила более аппетитные блюда: жаркое из утки или
ягненка, чили, свиные колбаски с гарниром из красных бобов и риса, а также коронное блюдо
- свиные отбивные.
В тот день она подала цыплят с клецками. Я ел медленно, как она меня учила, и где-то в
середине обеда сказал:
- Мне звонил Сэм, мисс Калли.
Она замерла, проглотила и только потом задала вопрос:
- Как он?
- Хорошо. Он хочет приехать домой на Рождество. Сказал: "Все приедут, и я хочу".
- Вы знаете, где он? - спросила она.
- А вы?
- Нет.
- Он в Мемфисе. Мы собираемся завтра встретиться с ним.
- Зачем вам встречаться с Сэмом? - Мое вторжение в их семейные дела, похоже,
насторожило ее.
- Он просит, чтобы я ему помог. Макс и Бобби рассказали ему о нашей с вами дружбе, и
он решил, что я - белый, которому можно доверять.
- Это может оказаться опасным.
- Для кого?
- Для обоих.
Врача мисс Калли беспокоил ее вес. Порой и ее он беспокоил, но не слишком. Когда на
столе стояли особо калорийные блюда вроде жаркого или цыпленка с клецками, она клала себе
в тарелку совсем немного и долго пережевывала каждый кусок. Новость о Сэме дала повод
вообще забыть о еде. Мисс Калли сложила салфетку и начала рассказывать.
Сэм покинул дом глубокой ночью и на автобусе компании "Грейхаунд" отправился в
Мемфис. По приезде позвонил родителям и сообщил, что добрался благополучно. На
следующий день друг семьи на машине отвез ему вещи и деньги. По мере того как история об
Айрис распространялась по городу, у Калли и Исава оставалось все меньше сомнений в том,
что полицейские полны решимости убить их младшего сына. Патрульные машины
притормаживали возле их дома в любое время дня и ночи, раздавались анонимные телефонные
звонки с угрозами и грязными оскорблениями.
Мистер Кон подал в суд какое-то заявление. Неоднократно назначались слушания, на
которые Сэм не являлся. Официального обвинительного акта мисс Калли так и не видела,
впрочем, она и не знала, как выглядит документ.
Мемфис казался слишком близким, и Сэм перебрался в Милуоки, где несколько месяцев
жил у Бобби. С тех пор вот уже два года он кочевал от одного родственника к другому, всегда
по ночам, всегда опасаясь быть схваченным. Старшие дети часто звонили родителям и раз в
неделю писали письма, но имя Сэма никогда не упоминалось из страха выдать его - разговор
могли подслушивать.
- Он совершил ошибку, вступив в связь с такой женщиной, - сказала мисс Калли,
пригубив чай. Мне успешно удалось испортить обед ей, но не себе самому. - Но ведь он был
так юн. И не он же, в конце концов, ее соблазнил.
На следующий день я стал неофициальным связным между Сэмом Раффином и его
родителями.
Мы встретились в кафе торгового пассажа в южной части Мемфиса. Прежде чем
материализоваться ниоткуда и сесть за мой столик, Сэм минут тридцать издали наблюдал за
мной. Два года тайных скитаний научили его кое-каким хитростям.
На юном лице лежала печать беглеца: он постоянно озирался по сторонам и, несмотря на
все попытки смотреть в глаза собеседнику, лишь несколько секунд мог выдержать зрительный
контакт. Меня нисколько не удивило, что речь его была правильной, интеллигентной и
любезной. Сэм выразил искреннюю признательность за мою готовность стать его
"представителем" и выяснить, можно ли ему помочь. Поблагодарил за доброе отношение к его
матери - в Милуоки Бобби дал ему прочесть мой очерк. Мы поговорили о его родных, о его
переездах из Лос-Анджелесского университета в Дьюк, потом в Толедо, потом в Гриннелл,
штат Айова. Ему страшно надоело бегать, хотелось, чтобы вся эта кошмарная история наконец
разрешилась и можно было вернуться к нормальной жизни. В Милуоки Сэм окончил школу и
планировал когда-нибудь поступить в юридический колледж. Но, находясь в бегах, сделать это
было трудно.
- На меня, знаете ли, давит груз ответственности, - признался он. - Все-таки семь
братьев и сестер имеют докторские степени.
Я рассказал ему о своих безуспешных поисках официального обвинительного акта,
попытках узнать что-нибудь у шерифа Коули, разговоре с Гарри Рексом о нынешних
настроениях мистера Дюрана. Сэм искренне поблагодарил меня за информацию и желание
помочь.
- Опасность ареста вам не грозит, - заверил я его. - А вот опасность схлопотать пулю
существует.
- Я бы предпочел арест.
- Я тоже.
- Он страшный человек, - сказал Сэм о Дюране и поведал всю историю с начала до
конца в деталях, многие из которых были мне неизвестны. Оказалось, что Айрис жила теперь в
Мемфисе, они с Сэмом общались. Она-то и рассказала ему кое-какие чудовищные подробности,
касающиеся ее бывшего мужа, ее сыновей и угроз в ее адрес. Дорога в округ Форд была для нее
навсегда заказана. Там ее жизни тоже грозила опасность. Даже мальчики твердили, что
ненавидят мать и не желают видеть ее больше никогда.
Это была сломленная женщина, терзаемая чувством вины и подверженная нервным
срывам.
- И все из-за меня, - закончил свой рассказ Сэм. - Мне очень горько: не тому меня
учили в семье.
Мы просидели около часа и расстались, договорившись снова встретиться недели через
две. Он вручил мне два толстых письма для передачи родителям, и мы распрощались. Когда
Сэм исчез, растворившись в толпе покупателей, я невольно задался вопросом: где может
прятаться этот восемнадцатилетний парень? Как он переезжает с места на место? Как вообще
выживает день за днем? Ведь Сэм был не из тех, кто мог стать беспризорным уличным
мальчишкой, живущим за счет собственной хитрости и кулаков.
Я рассказал Гарри Рексу о своей мемфисской вылазке. Моя благородная цель состояла в
том, чтобы каким-нибудь образом убедить мистера Дюрана оставить Сэма в покое.
Поскольку в пэджитовском списке персон нон грата я уже числился, у меня не было ни
малейшего желания нажить еще одного врага, поэтому я заставил Гарри Рекса поклясться
сохранить дело в тайне и искренне верил, что он никому не расскажет о моей посреднической
роли.
Сэм был готов уехать из округа Форд, поступить в колледж где-нибудь на Севере и,
возможно, остаться там навсегда. Единственное, о чем просил мальчишка, так это дать ему
возможность видеться с родителями, время от времени ненадолго приезжая в Клэнтон, и жить,
поминутно не вздрагивая и не оглядываясь через плечо.
Самому Гарри Рексу переживания Сэма были безразличны, он не хотел быть втянутым в
это дело, однако пообещал передать просьбу мистеру Дюрану, хотя не надеялся найти в его
лице благосклонного слушателя.
- Он сволочной сукин сын, - несколько раз на протяжении нашей беседы повторил
Гарри Рекс.
Глава 24
В начале декабря я снова посетил округ Тишоминго, чтобы еще раз поговорить с
шерифом Спиннером. Меня ничуть не удивило, что следствие по делу об убийстве Малкольма
Винса не располагало никакими новыми фактами. Спиннер повторил, что это были "чистые
выстрелы", после которых не осталось следов, кроме мертвого тела с двумя пулевыми
отверстиями в голове. Он еще раз сообщил, что его люди опросили всех друзей Винса, всех его
знакомых и товарищей по работе и не нашли ни одного, кто высказал бы хоть какое-то
предположение о причинах, приведших Малкольма к столь трагическому концу.
Спиннер также побеседовал с Маккеем Доном Коули. Для меня не оказалось сюрпризом,
что наш шериф выразил сомнения по поводу того, что убийство могло иметь отношение к суду
над Дэнни Пэджитом. Судя по всему, отношения между шерифами имели свою историю, и мне
доставила удовольствие реплика Спиннера:
- Да что там говорить! Коули не в состоянии поймать и разиню-пешехода на главной
улице.
Я искренне рассмеялся и подхватил:
- Да-да, и с Пэджитами у него свои дела.
- Я сказал ему, что вы приезжали и пытались что-нибудь разведать, он ответил: "Этот
парень нарывается на неприятности". Думаю, вам следует это знать.
- Спасибо, - сказал я. - Мы с Коули многое видим по-разному.
- Через несколько месяцев выборы.
- Да, и я слышал, что у Коули есть два-три конкурента.
- Хватит и одного.
Спиннер пообещал позвонить, если появятся новости, но мы оба знали, что этого не
будет. Я покинул Юку и отправился в Мемфис.
Сержант патрульной службы Дюран обрадовался, узнав, что его угрозы все еще
отравляют жизнь Сэму Раффину. Гарри Рексу в конце концов удалось передать ему, что парень
по-прежнему находится в бегах, но отчаянно хочет приехать домой повидаться с мамочкой.
Дюран не женился, продолжал жить один и беситься из-за измены жены. Он произнес
перед Гарри Рексом напыщенную тираду о том, как неверная супруга разрушила его жизнь и,
что еще хуже, сделала двух его сыновей посмешищем среди сверстников. Белые ребята
постоянно издевались над ними в школе. Даже черные, их новые одноклассники, подпускали
шпильки.
Оба мальчика, как и отец, были отличными стрелками и страстными охотниками, и все
трое Дюранов поклялись при первой же возможности всадить пулю в голову Сэма. Они
прекрасно знали, где живут Раффины. По поводу паломничества, которое младшее поколение
Раффинов совершало каждое Рождество с Севера в Нижний город, он высказался так:
- Пусть только парень попробует пробраться домой - мы его будем ждать.
Из-за моего душевного очерка о мисс Раффин и ее детях он затаил зуб и на меня и
догадался, что именно я являюсь посредником между Сэмом и его семьей.
- Держались бы вы от всего этого подальше, - посоветовал мне Гарри Рекс после
встречи с Дюраном. - Он отъявленный мерзавец.
Признаюсь, мне вовсе не хотелось заиметь еще одного врага, вынашивающего планы моей
мучительной смерти.
В следующий раз мы встретились с Сэмом в столовой для водителей на стоянке фур в
Теннесси, приблизительно в миле от границы с Миссисипи. Мисс Калли послала сыну
пирожки, всякие другие вкусности, письма и немного денег. Коробка с гостинцами занимала
все переднее пассажирское сиденье моего маленького "спитфайра". Это был первый за
последние два года случай, когда она могла связаться с сыном хоть таким образом. Сэм начал
было сразу читать письмо матери, но разволновался так, что, не дочитав, положил его обратно в
конверт.
- Как же я тоскую по дому! - признался молодой человек, смахивая слезы и пряча лицо,
чтобы шоферы, обедавшие за соседними столиками, не заметили, что он плачет. В тот момент
он выглядел потерявшимся испуганным мальчиком.
Не щадя его, я со всей прямотой пересказал свой разговор с Гарри Рексом. Сэм наивно
полагал, что его готовность держаться подальше от округа Форд, если ему будет позволено
время от времени навещать родителей, удовлетворит мистера Дюрана. Видимо, он не
полностью осознавал, какую ненависть пробудил в обманутом муже. Впрочем, грозящую ему
опасность он, похоже, оценивал правильно.
- Он убьет вас, Сэм, - мрачно сказал я.
- И его посадят, разве не так?
- Вам-то какая разница, что будет с ним потом? Живее вы от этого не станете. Мисс
Калли предпочла бы, чтобы вы жили далеко на Севере, чем лежали рядом, на клэнтонском
кладбище.
Мы договорились о новой встрече еще через две недели. Сэм попросил передать
родителям, братьям, сестрам, их семьям рождественские подарки.
Попрощавшись, мы покинули столовую. Уже направляясь к машине, я решил вернуться и
заглянуть перед отъездом в туалет. Он находился в глубине невзрачной сувенирной лавки.
Выглянув из окна, я заметил, как Сэм, опасливо озираясь, садится в автомобиль. За рулем
сидела белая женщина, выглядевшая много старше его, - лет сорока с хвостиком. Айрис,
догадался я. Есть люди, которых ничто ничему не учит.
Клан Раффинов начал съезжаться за три дня до Рождества. Мисс Калли вот уже неделю не
отходила от плиты. Дважды она посылала меня в магазин за какими-то недостающими
продуктами. Меня приняли в семью, пожаловав всеми привилегиями, включая высшую: есть
что и когда я хочу.
В детстве жизнь младших Раффинов сосредоточивалась вокруг родителей, друг друга,
Библии и кухонного стола. По праздникам на столе всегда стояло блюдо с каким-нибудь
лакомством, а два-три других поспевали тем временем в духовке и на конфорках. Объявление
"Ореховый торт готов!" волнами прокатывалось по дому, вырывалось во двор и даже на улицу.
Вся семья собиралась за столом, Исав наспех читал короткую молитву, благодаря Бога за
семью, за ниспосланное здоровье и хлеб насущный, который они собирались преломить; потом
пирог разрезали на большие куски, клали на тарелки и раздавали всем.
Тот же ритуал сопровождал готовность тыквенного и кокосового пирогов, пирожных с
клубникой - список можно продолжать до бесконечности. И все это называлось "слегка
перекусить" между основательными трапезами, следовавшими одна за другой.
В отличие от матери ни один из младших Раффинов не страдал избытком веса. И вскоре я
понял почему. Они жаловались, что вкусно поесть нет теперь никакой возможности. Там, где
они жили, приходилось довольствоваться быстрозамороженными полуфабрикатами. Большую
часть блюд многочисленных национальных кухонь их желудки просто не могли переварить. К
тому же есть приходилось в спешке. Жалобам подобного рода не было конца.
Я-то считал, что дети мисс Калли просто избалованы ее кулинарными изысками, с
которыми ничто не могло сравниться.
Карлотта, незамужняя, преподававшая проблемы урбанизма в Лос-Анджелесском
университете, особенно забавно рассказывала о новейших - весьма эксцентричных -
диетических веяниях, охвативших Калифорнию. Последним увлечением было сыроедение.
Обед должен был состоять из сырых морковки и сельдерея, которые следовало, давясь,
запивать маленькой чашкой горячего травяного чая.
Считалось, что Глории, преподававшей итальянский язык в Дьюке, повезло больше, чем
остальным, потому что она по-прежнему жила на Юге. Они с мисс Калли обменивались
разнообразными рецептами выпечки хлеба из кукурузной муки, приготовления брунсвикского
рагу и даже блюд из ботвы разных корнеплодов. Дискуссии порой велись чрезвычайно
серьезно, причем мужчины тоже высказывали свои мнения и аргументы, делились
наблюдениями.
После трехчасового обеда Леон (Леонардо), преподававший биологию в Пердью,
предложил мне прокатиться. Он был вторым по старшинству и имел весьма академический вид,
коего остальным удалось избежать. У него была борода, он курил трубку, носил твидовые
пиджаки с кожаными заплатками на локтях и обладал обширным словарным запасом, которым
мог изумлять собеседника в течение долгих часов.
Мы отправились на прогулку по улицам Клэнтона в его машине. Он хотел побольше
узнать о Сэме, и я рассказал все, что знал, высказав мнение, что, как бы тяжело это ни было для
всех, тому слишком опасно появляться в округе Форд.
Интересовал его также и процесс над Дэнни Пэджитом. Я посылал газеты с материалами о
нем всем Раффинам. В одном из репортажей Бэгги особо подчеркивалось, что Дэнни угрожал
присяжным. Его фраза "Только посмейте осудить меня - я всех вас достану" была выделена
жирным шрифтом.
- Его не могут выпустить из тюрьмы? - спросил Леон.
- Могут, - неохотно признался я.
- Когда?
- Никто не знает. Он получил пожизненное за убийство и пожизненное за
изнасилование. Десять лет - минимальный срок за каждое преступление, но, как мне сказали,
система условно-досрочных освобождений в штате Миссисипи имеет причудливые
особенности.
- Значит, он просидит не меньше двадцати лет? - Он наверняка прикидывал, как это
соотносится с возрастом матери. Мисс Калли было пятьдесят девять.
- Никто не рискнет поручиться. Существует уловка: в случае примерного поведения срок
могут скостить до десяти лет.
Его это обескуражило так же, как и меня в свое время. К сожалению, ни один человек,
хоть как-то связанный с системой правосудия или системой наказаний, не мог точно ответить
на мои вопросы об исполнении приговора, вынесенного Дэнни Пэджиту. Условно-досрочное
освобождение в Миссисипи представляло собой непроглядный глубокий колодец, к краю
которого, боюсь, я подошел слишком близко.
Леон рассказал мне, что долго пытал мать по поводу вердикта, спрашивал, голосовала она
за пожизненное заключение или за смертную казнь. Но она ответила, что все присяжные
поклялись хранить тайну совещательной комнаты.
- А что вам об этом известно? - спросил он.
Мне было известно очень мало. Мисс Калли ясно дала понять, что была не согласна с
вердиктом, однако это еще ничего не значило. В течение нескольких первых недель после
оглашения приговора ходили разные слухи. Большинство завсегдатаев суда сошлись на том,
что три, может быть, четыре присяжных отказались голосовать за смертную казнь. Мисс Калли
они не были склонны включать в эту группу.
- Пэджитам удалось их подкупить? - спросил Леон. Мы как раз свернули на длинную
тенистую аллею, ведущую к самой большой в Клэнтоне средней школе.
- Это самая распространенная версия, - ответил я. - Но точно никто ничего не знает.
Последний раз смертный приговор белому подсудимому выносился в округе сорок лет тому
назад.
Он остановил машину, и мы долго смотрели на массивную дубовую дверь школы.
- Значит, смешанное обучение в конце концов все же ввели, - сказал он.
- Да.
- Никогда не думал, что доживу до этого. - Леон улыбнулся с большим
удовлетворением. - Я мог только мечтать ходить в эту школу. Когда я был мальчиком, отец
работал здесь сторожем, и я иногда приходил к нему по субботам, бродил по длинным
коридорам, любовался, тут так красиво... Я понимал, почему не могу здесь учиться, но никогда
не мог смириться с этим.
Что я мог сказать? Я лишь слушал. Речь профессора была скорее, печальной, чем
ожесточенной.
Постояв немного, мы двинулись в обратный путь, через железнодорожное полотно. Снова
очутившись в Нижнем городе, я с удивлением обратил внимание на множество тесно
припаркованных друг к другу дорогих автомобилей с номерами других штатов. Большие семьи
сидели на верандах своих домов, наслаждаясь вечерней прохладой; во дворах и на улицах
играли дети. Машины продолжали прибывать, за стеклами задних окон виднелись нарядно
упакованные свертки.
- Дом - это место, где живет мама, - произнес Леон. - И на Рождество все приезжают
домой.
Когда мы подъехали к дому мисс Капли, Леон поблагодарил меня за дружбу с его
матерью.
- Она постоянно говорит о вас, - добавил он.
- Наверное, о том, как я хорошо ем, - пошутил я, и мы рассмеялись. Из дома доносился
новый запах. Леон замер, втянул носом воздух и с видом знатока определил:
- Тыквенный пирог.
В тот сочельник я уехал домой ближе к вечеру, а они стали собираться в церковь. После
возвращения из церкви предстоял ритуал обмена подарками и рождественских песнопений. В
доме в тот момент находилось более двадцати Раффинов; я не мог себе представить, как они
размещаются там на ночь, но был уверен, что никто не сетует на неудобства.
Как бы хорошо меня ни принимали, я чувствовал, что в определенный момент следует
удалиться. Потом будут объятия и слезы, песни и рассказы, я не сомневался, что Раффины
охотно делились бы радостью и со мной, но понимал: бывают моменты, когда члены семьи
должны остаться в своем тесном кругу.
Впрочем, что я мог знать о настоящих семьях?
Я отправился в Мемфис, в дом моего детства, который уже лет десять не удостаивался
рождественского украшения. Мы с отцом пообедали в ближайшей китайской забегаловке.
Давясь супом с китайскими пельменями, я не мог не думать о суете, царящей на кухне мисс
Калли, и обо всех тех деликатесах, которые она достает из духовки.
Отец изо всех сил изображал интерес к моей газете. Я посылал ему экземпляр каждого
номера, но после пяти минут разговора понял, что он не раскрыл ни одного из них. Он был
озабочен какой-то не сулящей ничего хорошего связью между войной в Юго-Восточной Азии и
рынком ценных бумаг.
Мы быстро поели и разошлись в разные стороны. Грустно, но ни он, ни я и не подумали
купить друг другу подарки.
На рождественский обед я отправился к Би-Би, которая в отличие от отца была страшно
рада меня видеть. Она пригласила трех вдовствующих подруг - миниатюрных старушек с
голубыми волосами - на шерри с ветчиной, и мы впятером, рюмочка за рюмочкой,
наклюкались. Я щедро потчевал дам рассказами об округе Форд; иные из них были правдивы,
иные - бессовестно приукрашены. Пообщавшись с Бэгги и Гарри Рексом, я кое-чему научился.
К трем часам дня мы все уже клевали носами. На следующий день я с утра пораньше
помчался в Клэнтон.
Однажды холодным днем в конце января с площади прогремели выстрелы. Я мирно сидел
у себя в кабинете, отстукивая на машинке очерк о мистере Ламаре Фарлоу и его недавней
встрече в Чикаго с однополчанами-парашютистами, когда пуля вдребезги разнесла оконное
стекло и просвистела в каких-нибудь двадцати футах над моей головой. Таким образом, лениво
тянувшаяся неделя, не изобиловавшая новостями, получила весьма неожиданное завершение.
"Моя" пуля была то ли второй, то ли третьей из выпущенной очереди. Я мгновенно
бросился на пол, в голове с бешеной скоростью замелькали вопросы. Где мой пистолет?
Неужели Пэджиты совершили вооруженное нападение на город? Или это Дюран с сыновьями
вышли на охоту? Я на четвереньках пополз к своему портфелю, а пули со свистом продолжали
рассекать воздух. Похоже, стреляли откуда-то с противоположной стороны площади, но,
объятый паникой, я не мог сообразить наверняка. После того как одна из пуль влетела в
кабинет, звук пальбы стал казаться еще более громким.
Вывалив на пол содержимое портфеля, я вспомнил, что оставил пистолет то ли в машине,
то ли дома. Итак, я не был вооружен и почувствовал себя беззащитной козявкой. Да, не тому
учили меня Гарри Рекс с Рейфом!
Поначалу страх парализовал меня. Потом я вспомнил, что внизу, в своем кабинете,
должен находиться Басс Болтун, который, как большинство настоящих клэнтонских мужчин,
всегда держал свой арсенал при себе. У него в столе имелись пистолеты, а на стене висели два
охотничьих ружья - на тот случай, если во время обеденного перерыва вдруг приспичит
поохотиться на оленя. Кто бы ни покушался на мою жизнь, он встретит жесткий отпор со
стороны моих подчиненных. Во всяком случае, я на это надеялся.
Стрельба на время стихла, с улицы стали слышны крики и шум поднявшейся суматохи.
Было около двух часов, в это время в центре города всегда царила деловая суета. Я заполз под
стол, как инструктировали во время учебных тревог на случай торнадо, и откуда-то снизу
услышал громкий крик Болтуна: "Всем оставаться на своих местах!" Я почти видел, как он,
подхватив ружье и коробку патронов, пригибаясь и петляя, выбегает на улицу в предвкушении
охоты. Чокнутый стрелок, кем бы он ни был, не мог найти худшего места, чтобы открыть
пальбу: тысячи единиц огнестрельного оружия находились в помещениях, расположенных
вокруг площади, - стоило лишь руку протянуть. В каждом припаркованном здесь автомобиле
лежали как минимум две винтовки в багажнике и пистолет под водительским сиденьем. И
владельцы не стали бы долго думать, прежде чем пустить их вход!
Вот-вот начнется ответный огонь, мелькнуло в голове. И это будет настоящая, ужасная
война.
Стрельба возобновилась. Скорчившись под столом, я пытался восстановить дыхание и
одновременно анализировал ситуацию. Звук выстрелов, похоже, не приближался. По мере того
как часы громко отсчитывали секунды, я сообразил, что нападавший целился не в меня, пули
попали в мое окно случайно. Послышались полицейские сирены, потом еще выстрелы и крики.
Да что же, черт возьми, происходит?!
Внизу зазвонил телефон, кто-то быстро снял трубку.
- Уилли! Вы в порядке? - заорал с нижних ступенек лестницы Болтун.
- Да!
- На крыше суда снайпер!
- Ничего себе!
- Не вздумайте поднимать голову!
- В этом можете быть уверены!
Я немного расслабился и чуть приподнялся, чтобы снять телефонную трубку и позвонить
Уайли Мику домой. Оказалось, что он уже мчится к нам. Потом я подполз к балконной двери и
открыл ее. Судя по всему, это привлекло внимание снайпера: он выпустил очередь,
просвистевшую в четырех футах надо мной, и на меня посыпался густой град осколков. Я
распластался на животе и задержал дыхание, как мне показалось, чуть ли не на час. Огонь не
ослабевал. Кем бы ни был сумасшедший стрелок, что-то не на шутку его разозлило.
Последовало восемь выстрелов, куда более громких теперь, при открытой двери. Потом
пятнадцатисекундная пауза - снайпер перезаряжал ружье - и еще восемь. Я слышал звон
разбивающихся стекол, цоканье рикошетом отскакивающих от кирпичей пуль, треск
откалывающегося от колонн дерева. В какой-то момент посреди этой пальбы голоса стихли.
Когда появилась возможность двигаться, я осторожно перевернул на бок одно из кресел и
укрылся за ним. Балкон ограждали чугунные перила, за ними и за креслом я мог чувствовать
себя в относительной безопасности. Не могу объяснить, что именно заставляло меня
выдвигаться навстречу снайперу, - просто мне было двадцать четыре года, я владел газетой и
знал, что должен написать подробный репортаж об этих драматических событиях, а для этого
требовались подробности.
Выглянув наконец из-за кресла и посмотрев сквозь перила, я увидел снайпера. Купол над
зданием суда был странно приплюснутым, наверху имелся небольшой фонарь с четырьмя
открывающимися на все стороны окнами. Там-то и сидел стрелок. Когда я в первый раз заметил
его, он выглядывал через одно из окон, чуть приподняв голову над подоконником. У него
оказалось черное лицо под светлой шевелюрой. Меня пробрала дрожь: мы имели дело со
стопроцентным психом.
Перезарядив ружье, он чуть привстал и принялся палить абсолютно наугад. На нем не
было рубашки, что, учитывая погоду, показалось еще более странным: на дворе было градусов
тридцать , и вот-вот мог пойти снег. Я мерз даже в своем весьма элегантном шерстяном
костюме от Митло.
Белая грудь снайпера была разрисована черными полосами наподобие зебры. То есть
белый человек отчасти перекрасился в черного.
Любые передвижения по площади были невозможны. Полиция заблокировала
прилегающие улицы, и полицейские метались от дома к дому, низ
...Закладка в соц.сетях
