Жанр: Детектив
Последний присяжный
... покинуть школу после десятого класса, она
поклялась, что все ее дети получат не только среднее, но и высшее образование. Шел 1926 год,
и пятнадцатилетняя Калия, или Калли, как она предпочитает, чтобы ее называли, была старшей
из четырех детей в семье. Образование стало для нее недоступной роскошью после того, как ее
отец умер от туберкулеза. Калли работала уде Жарнеттов до 1929 года, пока не вышла замуж за
Исава Раффина, плотника и по совместительству проповедника. Сняв маленькую квартирку в
двухквартирном доме, они начали экономить каждое пенни. И им пригодилось все, что удалось
отложить.
В 1931 году родился Альберто".
К 1970 году Альберто Раффин был профессором социологии в университете Айовы,
Леонардо Раффин - профессором биологии в Пердью, Массимо Раффин - профессором
истории в Маркетте. Доктор Глория Раффин-Сэндфорд преподавала итальянский язык в
Университете Дьюка. Доктор Карлотта Раффин читала урбанистику в Лос-Анджелесском
университете. Марио Раффин только что защитил докторскую диссертацию по средневековой
литературе и работал в Гриннелл-колледже в Айове. Сэма я тоже упомянул, но
распространяться о нем не стал.
Я поговорил по телефону со всеми семью профессорами и вольно цитировал фрагменты
их размышлений на обычные темы: любовь, жертвенность, дисциплина, трудолюбие,
поддержка, вера в Бога, вера в семью, амбиции, настойчивость, нетерпимость к лени и упорство
в доведении всякого дела до конца. Каждый из семерых имел свою историю успеха, которая
могла бы заполнить "Таймс" от первой до последней страницы. Каждый, учась в колледже и
университете, имел по меньшей мере одно, а большинство и два места работы, чтобы
обеспечивать себя. Старшие помогали младшим. Марио рассказал, что каждый месяц получал
пять-шесть чеков - пусть не на крупные суммы - от родителей, братьев и сестер.
Пятеро старших относились к учебе с такой серьезностью, что даже женились и вышли
замуж лишь годам к тридцати. Карлотта и Марио пока не связали себя узами брака. Рождение
детей тоже тщательно планировалось. Старшего внука подарил родителям Леон, мальчику уже
исполнилось пять лет. А всего внуков у мисс Калли и Исава было пять. Макс и его жена ждали
второго ребенка.
Я набрал столько материала о семье Раффин, что на той неделе напечатал лишь первую
часть очерка. Когда на следующий день я приехал в Нижний город, мисс Калли встретила меня
со слезами на глазах. Исав тоже оказался дома и приветствовал меня крепким рукопожатием.
Потом не удержался и горячо, по-мужски обнял. Угощаясь тушеным барашком, мы
обменивались впечатлениями о том, как был воспринят мой очерк. Излишне говорить, что в
Нижнем городе он стал главным предметом обсуждения. Всю вторую половину среды и все
утро четверга соседи заглядывали к Раффинам, чтобы выразить свое восхищение. Каждому из
профессоров я послал по полудюжине экземпляров.
Когда мы приступили к кофе и пирожкам с яблоками, преподобный Терстон Смолл
припарковал машину на улице неподалеку и направился к веранде мисс Калли. Меня
представили, священник был явно рад знакомству. Он, не чинясь, принял приглашение
разделить с нами десерт и повел длинную речь о том, какое важное значение имеет для всей
черной общины Клэнтона история семьи Раффин. Некрологи - это хорошо, потому что во
многих городах американского Юга черные граждане до сих пор лишены подобной
привилегии. Спасибо мистеру Коудлу за прорыв, который он предпринял на этом фронте. Но
публикация такого большого и достойного очерка о выдающейся семье чернокожих жителей
города на первой полосе местной газеты - это гигантский шаг на пути продвижения к расовой
терпимости. Мне такое, честно признаться, в голову не приходило. Для меня это была просто
интересная с человеческой точки зрения история о мисс Калли Раффин и ее незаурядном
семействе.
Угощение очень понравилось преподобному, он, как и я, оказался любителем хорошо
поесть. После второго пирожка его похвалы в адрес очерка стали повторяться. А поскольку он,
судя по всему, уходить не собирался, я в конце концов извинился и отбыл.
Помимо того, что оказывал санитарные услуги нескольким учреждениям,
располагавшимся на площади, Пистон имел еще одно занятие. Он служил неофициальным
курьером. Едва ли не каждый час он возникал на пороге контор своих клиентов - прежде всего
юридических, но в сферу его ответственности входили также три банка, несколько риелторских
и страховых агентств и, разумеется, редакция "Таймс" - и стоял там несколько минут в
ожидании корреспонденции на отправку. Достаточно было секретарше молча покачать головой
- и он отправлялся к следующему пункту своего маршрута. Если же учреждению требовалось
отправить письмо или пакет, ждали Пистона. Он хватал почтовое отправление, каким бы оно ни
было, и бежал трусцой в пункт назначения. Если бандероль весила более десяти фунтов, об
услугах Пистона можно было забыть. Поскольку он разносил корреспонденцию пешком, зона
его услуг выходила за пределы главной площади не более чем на два квартала. В любое время в
течение рабочего дня Пистона можно было видеть в центре города либо медленно идущим,
если руки у него были пусты, либо бегущим трусцой, если он что-то нес.
Основную массу доставляемой им корреспонденции составляли письма, которыми
обменивались юридические конторы. Такой способ доставки оказывался куда более быстрым,
нежели почта, и гораздо более дешевым. За эти услуги он ничего не брал, считая их своим
долгом перед обществом, хотя всегда был рад гостинцу в виде куска ветчины или пирога на
Рождество.
В пятницу утром он влетел в редакцию с рукописным посланием от Люсьена Уилбенкса.
Я почти боялся открывать конверт. А что, если внутри - тот самый миллионный иск, которым
грозил адвокат? Но в конверте оказалось лишь письмо следующего содержания:
"Уважаемый мистер Трейнор!
Мне очень понравился Ваш очерк о семье Раффин - весьма выдающемся семействе. Я
был наслышан об их достижениях, но Ваш очерк позволил мне узнать много нового.
Восхищаюсь Вашей смелостью.
Надеюсь, Вы будете продолжать в том же чрезвычайно положительном духе.
Искренне Ваш
Люсьен Уилбенкс".
Человек этот был мне неприятен, но кому не польстила бы подобная похвала? Он явно
хотел подтвердить свою репутацию широко мыслящего радикала либерального толка, не
боящегося поддерживать непопулярные начинания, и в этом смысле его поддержка не многого
стоила. К тому же я понимал, что она носила временный характер.
Других писем не было. Но не было ни анонимных звонков, ни угроз. Школьников уже
распустили на каникулы, на улице становилась все жарче. Зловещие, пугающие многих веяния
десегрегации набирали силу, так что у добропорядочных жителей округа Форд имелись более
важные причины для тревоги.
После десятилетия упорной борьбы за и против гражданских прав чернокожих многие
белые граждане штата Миссисипи со страхом предчувствовали ее близкое окончание. Если
федеральные суды вынесут-таки решение об интеграции школ, не настанет ли следом очередь
церквей и частных жилищ?
На следующий день Бэгги побывал на собрании, состоявшемся в одной из церквей. Его
организаторы хотели прощупать почву: поддержат ли горожане идею создания в Клэнтоне
частной школы для белых? Народу пришло много, все были напуганы, сердиты и решительно
настроены оградить своих детей от нежелательных контактов. Сделав краткий обзор решений,
вынесенных в последнее время федеральными судебными инстанциями, выступивший на
собрании адвокат пришел к неутешительному выводу, что окончательного приказа следует
ждать уже нынешним летом. Он считал, что чернокожие ученики десятого - двенадцатого
классов будут переведены в клэнтонскую государственную школу, а белые учащиеся седьмого
- девятого классов - в школу на Берли-стрит, в Нижний город. При этих словах мужчины
стали скорбно качать головами, а женщины - плакать. Мысль о том, что белым ребятишкам
придется пересечь железную дорогу, была для них абсолютно неприемлема.
Потому-то и возник вопрос об организации новой школы. Нас попросили не предавать эту
информацию огласке, по крайней мере до поры до времени. Прежде чем выходить с этим
решением на публику, организаторы хотели заручиться кое-какими финансовыми гарантиями.
Мы пошли им навстречу. Я всячески старался избегать любой конфронтации.
Мемфисский федеральный судья издал приказ разработать план массовых школьных
автобусных перевозок, которому предстояло изорвать в клочья привычную карту города.
Черных детей повезут в белые пригороды, а навстречу им поедут автобусы с белыми детьми.
Напряжение нарастало, и я поймал себя на том, что стараюсь реже появляться в городе.
Впереди было долгое жаркое лето. Казалось, все ждали взрыва.
Неделю спустя я опубликовал вторую часть очерка о семействе мисс Калли. В подвале
первой полосы мы поместили в ряд нынешние фотографии семи Раффинов-профессоров. В
очерке рассказывалось о том, где они теперь живут и чем занимаются. Все мои герои без
исключения клялись в любви к Клэнтону и Миссисипи, хотя ни один из них не собирался
возвращаться на родину. Они отказывались осуждать город, обрекший их на учебу в
сегрегированных школах, отсекавший их железной дорогой от своей белой части, лишавший их
права голоса, права посещать большинство городских ресторанов и даже пить из фонтанчиков
на лужайке перед зданием суда. Они вообще не хотели говорить ни о чем негативном. Вместо
этого они благодарили Бога за его щедроты, за то, что он послал им здоровье, замечательную
семью, прекрасных родителей, и за те возможности, которые им посчастливилось реализовать.
Их скромность и доброта глубоко трогали меня. Все семеро пообещали, что мы
непременно встретимся во время рождественских каникул на веранде у мисс Калли за
тыквенным пирогом и уж тогда наговоримся всласть.
В заключение очерка я приводил удивительную деталь. Каждому своему ребенку,
покидающему отчий дом, Исав наказывал писать матери минимум одно письмо в неделю. И
дети исполняли наказ, так что поток писем не иссякал никогда. Когда дом покинул Массимо,
Исав решил, что Калли должна каждый день получать по письму. Семеро детей - семь дней в
неделе. Альберто должен писать и отправлять свое письмо в воскресенье, Леонардо - в
понедельник. И так далее. Случались дни, когда Калли получала сразу два или три письма,
случались и такие, когда не получала ни одного. Но короткий поход к почтовому ящику всегда
был для нее волнующим событием.
И она хранила все письма. Как-то она показала мне каталожные ящики, стоявшие в
спальне в шкафу, набитые сотнями писем от детей.
- Когда-нибудь я дам вам их прочесть, - сказала она, но я ей почему-то не поверил. Да
мне и не хотелось читать эти письма. Они наверняка были слишком личными.
Глава 13
Окружной прокурор Эрни Гэддис подал ходатайство об увеличении резервного пула
кандидатов в присяжные. По словам Бэгги, который день ото дня становился все более
квалифицированным экспертом, для отбора присяжных по обычным уголовным делам
судебный секретариат рассылает приблизительно сорок повесток. Являются на заседание
человек тридцать пять, по меньшей мере пятеро из них оказываются либо слишком старыми,
либо слишком больными, чтобы принимать участие в работе жюри. Гэддис обосновывал свое
ходатайство тем, что убийство Роды Кассело получает все более широкую огласку и обрастает
слухами, а это затрудняет отбор присяжных. Он просил суд разослать минимум сто повесток.
Чего не содержалось в его письменном ходатайстве, но что всем и так было ясно, так это
то, что сто человек Пэджитам будет труднее запугать, чем сорок. Люсьен Уилбенкс энергично
возражал и требовал отдельных слушаний для решения данного вопроса. Судья Лупас не счел
это необходимым и утвердил расширенный пул. Он вынес еще одно необычное решение:
засекретить список кандидатов. Бэгги, его собутыльников и вообще всех, кто следил за
подготовкой к процессу, решение поразило. Это было нечто неслыханное. Прежде адвокаты и
прочие участники процесса получали список кандидатов в присяжные за две недели до начала
суда.
Большинство оценило решение судьи как серьезное осложнение для Пэджитов: если они
не будут знать, кто входит в кандидатский резерв, как они смогут кого-нибудь подкупить или
запугать?
Кроме того, Гэддис попросил, чтобы повестки были разосланы по почте, а не доставлены
лично службой шерифа. Лупасу понравилась и эта идея. Ему, судя по всему, был прекрасно
известен характер отношений между Пэджитами и нашим шерифом. Неудивительно, что
Люсьен Уилбенкс устроил по этому поводу грандиозный скандал. В своей весьма истеричной
апелляции он утверждал, что судья Лупас относится к его клиенту предвзято и несправедливо.
Читая жалобу, я удивлялся тому, как ему удается разводить демагогию на стольких страницах.
Становилось очевидно, что судья Лупас решительно настроен сделать процесс
беспристрастным и оградить его участников от давления. В пятидесятые годы, прежде чем
воссесть на судейской скамье, он был окружным прокурором и славился склонностью к
обвинительным приговорам. Пэджиты с их наследственной коррумпированностью явно
симпатий у него не вызывали. А исходя из собранных доказательств (и публикаций в моей
газете, разумеется) виновность Дэнни Пэджита представлялась неопровержимой.
В понедельник пятнадцатого июня в обстановке строгой секретности, секретарь
окружного суда разослал по почте повестки сотне зарегистрированных избирателей округа
Форд. Одна из них упала в весьма плотно набитый почтовый ящик мисс Калли Раффин. Когда я
явился в четверг на традиционный обед, она показала мне ее.
В 1970 году двадцать шесть процентов населения округа Форд составляли черные,
семьдесят четыре процента - белые, всяким "прочим" или тем, кто не мог себя точно
идентифицировать, здесь вообще не было места. Даже через шесть лет после бурного лета 1964
года с его массовым движением за предоставление чернокожим гражданам права голоса и через
пять лет после официального Акта 1965 года об избирательном праве все еще немногие из них
позаботились о том, чтобы внести свое имя в списки избирателей. В выборах, состоявшихся в
штате в 1967 году, участвовало почти семьдесят процентов белых граждан, имеющих право
голоса, и только двенадцать процентов черных. К кампании регистрации граждан в качестве
избирателей в Нижнем городе отнеслись большей частью равнодушно. Одна из причин,
видимо, состояла в том, что штат был настолько белым, что ни один черный не имел никаких
шансов быть избранным на какую бы то ни было должность. А коли так, к чему суетиться?
Вторая причина была связана с исторически сложившимся унижением чернокожих
граждан, коим сопровождалось составление каких бы то ни было списков. Сто лет белые
использовали всевозможные уловки, чтобы не допускать черных к любой законной
регистрации. Подушный налог, экзамен на грамотность - перечень препятствий был
оскорбительным и бесконечным.
Кроме того, черные испытывали недоверие ко всякого рода регистрациям, проводимым
среди них белыми. Регистрация могла означать введение новых налогов, усиление контроля,
новые формы надзора и вторжения в их частную жизнь. Следствием регистрации мог также
стать призыв в ряды присяжных.
По словам Гарри Рекса, который был чуть более надежным источником юридических
знаний, чем Бэгги, в округе Форд никогда еще не было черного присяжного. Поскольку имена
кандидатов в присяжные черпались из списка избирателей и ниоткуда кроме, даже среди
кандидатов черное лицо было редкостью. Но уж если кто и попадал в кандидатский резерв и
чудом проходил первый крут отбора, на последующих он неизменно отсеивался. В уголовных
процессах обвинение традиционно отводило черных кандидатов, опасаясь, что они будут
настроены в пользу обвиняемого. В гражданских - защита отводила их, так как боялась, что
они не устоят перед подкупом.
Так или иначе, ни та ни другая теория ни разу не получила в округе Форд шанса быть
проверенной.
Калли и Исав Раффин зарегистрировались в качестве избирателей в 1951 году. Взявшись
за руки, супруги проследовали в офис окружного прокурора и попросили, чтобы их внесли в
списки избирателей. Секретарша, имевшая на этот счет соответствующие инструкции, вручила
им ламинированную карту, в верхней части которой значилось: "Декларация независимости".
Текст был написан по-немецки.
Полагая, что мистер и миссис Раффин так же неграмотны, как и большинство черных в
округе Форд, секретарша сказала:
- Вы можете это прочесть?
- Это не английский язык, - ответила Калли. - Это немецкий.
- Вы можете это прочесть? - раздраженно повторила секретарша, начиная подозревать,
что с этой парой хлопот не оберешься.
- Я могу прочесть это настолько же, насколько и вы, - вежливо заметила Калли.
Секретарша забрала у нее эту карту и вручила другую.
- А это вы можете прочесть?
- Могу, - сказала Калли. - Это "Билль о правах".
- Что говорится в пункте восемь?
Капли не торопясь прочла указанный пункт и ответила:
- Восьмая поправка запрещает налагать чрезмерные штрафы и применять чрезмерно
суровые наказания.
Кажется, именно в этот момент - здесь мнения рассказчиков обычно расходились -
Исав склонился над столом, спокойно сообщил:
- Мы являемся владельцами недвижимости, - и выложил перед секретаршей купчую на
дом. Та внимательно изучила ее. Владельцы собственности при внесении в списки
освобождались от каких-либо предварительных условий. Для секретарши это было чересчур.
Не зная, что еще предпринять, она рявкнула:
- Так бы и говорили! Налог на регистрацию - два доллара с каждого.
Исав передал ей деньги, и чету Раффин внесли в избирательные списки. Но у Калли было
столько хлопот с восемью детьми, что она почти не пользовалась своим правом. В округе Форд,
как и почти во всем штате, расовые волнения не утихали, поэтому белые отнюдь не стремились
к тому, чтобы вовлекать черных в избирательные кампании.
Поначалу я не понял, встревожена мисс Калли или приятно взволнована. Думаю, она и
сама этого не могла решить. Черная женщина, первой в округе получившая право голоса, могла
теперь стать и первой черной присяжной. Она не имела привычки уклоняться от
ответственности, но у нее были серьезные сомнения относительно права одного человека
судить другого.
- "Не судите, да не судимы будете", - в который уж раз повторила она.
- Но если бы все следовали этой евангельской заповеди, все наше правосудие потерпело
бы крах, разве не так? - спросил я.
- Не знаю, - неуверенно произнесла она, глядя в сторону. Мне еще не доводилось
видеть мисс Калли такой озабоченной.
Мы ели жареных цыплят с картофельным пюре и подливой. Исаву вырваться на обед, как
обычно, не удалось.
- Как я могу справедливо судить человека, если заранее убеждена, что он виновен?
- Просто прежде всего нужно будет внимательно выслушать все показания, -
посоветовал я. - Вы человек широко мыслящий, вам это будет нетрудно.
- Но вы же знаете, что он ее убил. Вы почти открыто написали об этом в своей газете. -
Ее суровая честность каждый раз приводила меня в смятение.
- Мы лишь сообщили факты, мисс Калли. А если факты свидетельствуют о его
виновности, что ж поделаешь?
В тот день беседа часто прерывалась долгими паузами. Мисс Калли была задумчива и
почти ничего не ела.
- А как насчет высшей меры? - спросила она. - Они могут потребовать отправить
парня в газовую камеру?
- Да, мэм. Такое убийство карается смертной казнью.
- Кто решает, заслуживает ли обвиняемый смерти?
- Жюри присяжных.
- О Боже!
После этого у нее и вовсе пропал аппетит. Мисс Калли поведала мне, что после получения
повестки у нее поднялось давление. Пришлось даже обратиться к врачу. Я помог ей перейти в
гостиную, уложил на диван и принес стакан воды со льдом. Она настаивала, чтобы я завершил
свой обед, что я охотно и проделал в молчании. После того как ей стало получше, мы перешли
на веранду и уселись в кресла-качалки, болтая о чем угодно, только не о Дэнни Пэджите и суде
над ним.
Я поинтересовался ее итальянским прошлым, и это оказалось неожиданной удачей. Как
известно, еще во время нашей первой встречи она упомянула, что, прежде чем выучить
английский язык, говорила по-итальянски и что семеро из восьмерых ее детей носят
итальянские имена.
Теперь мисс Калли захотелось рассказать одну из своих длинных историй, а я никуда не
торопился.
В 1890 году в связи с возросшим во всем мире спросом на хлопок цены на него резко
подскочили. Климатически наилучшим образом приспособленные для этой культуры районы
Юга были заинтересованы в расширении производства. Крупнейшие землевладельцы Дельты ,
всеми силами стараясь расширить свои хлопковые плантации, столкнулись, однако, с острой
нехваткой рабочих рук. Много трудоспособных черных жителей южных штатов покинули
землю, где их предки томились в рабстве, и отправились на Север в поисках более достойной
работы и, разумеется, жизни. Те, что остались, понятное дело, не горели желанием возделывать
и собирать хлопок за мизерную плату.
И тогда плантаторы решили привезти для этой тяжелой работы трудолюбивых и готовых
на все бедных иммигрантов из Европы. Через итальянских агентов по трудоустройству в
Нью-Йорке и Новом Орлеане были налажены связи. Плантаторы не скупились на откровенно
лживые обещания, и в 1895 году первый корабль, набитый под завязку бедными итальянскими
семьями, поднявшись вверх по Миссисипи, прибыл в Дельту. Это были жители Северной
Италии, преимущественно из области Эмилия-Романия, из-под Вероны, большей частью
малообразованные и почти не говорившие по-английски. Однако и без знания языка они вскоре
поняли, что их жестоко обманули. Предоставив убогие жилища в здешнем субтропическом
климате, где приходилось пить гнилую воду и бороться с малярией, полчищами москитов и
змей, их заставляли выполнять такой объем тяжелой работы, какой никто выдержать не мог.
Они были вынуждены занимать деньги у собственных хозяев под немыслимые проценты и
покупать продукты и прочие необходимые товары в строго определенных магазинах по
бешеным ценам.
Поскольку итальянцы работали добросовестно, спрос на них среди землевладельцев
постоянно рос. Хозяева привлекали все больше итальянских агентов, расточали все больше
лживых посулов, и поток иммигрантов не иссякал. Кабальная система была отлажена идеально,
с итальянцами обращались хуже, чем с большинством черных батраков.
Со временем начали предпринимать кое-какие усилия для того, чтобы изменить
положение, - бедные семьи наделялись крохотными участками земли, за что были обязаны
отдавать хозяину определенную долю дохода, - но колебания на хлопковом рынке были столь
бурными, что подобные меры не могли изменить положения дел. После двадцати лет угнетения
и унижения итальянцы рассеялись по стране, эксперимент стал достоянием истории.
Те же итальянцы, которые остались в Дельте, еще несколько десятилетий считались
гражданами второго сорта. Их исключали из школ и, поскольку они были католиками, не
привечали в церквях. О загородных клубах и говорить не приходилось. Они были "дагос" ,
место коим на самой нижней ступени общественной лестницы. Но, поскольку многие из этих
людей трудились в поте лица и откладывали сколько могли, некоторые постепенно накопили
денег, чтобы купить землю.
Семья Россети осела неподалеку от Лиленда, штат Миссисипи, в 1902 году. До того они
жили в деревне близ Болоньи и имели несчастье попасться на удочку нечистому на руку агенту
по трудоустройству, промышлявшему в этом городе. Мистер и миссис Россети привезли с
собой четырех дочерей, старшей из которых, Николь, было двенадцать лет. Хоть в первый год
семья нередко голодала, голодной смерти им удалось избежать. Приехав без денег, по
истечении трех лет кабалы семья оказалась должна хозяину около шести тысяч долларов без
надежды когда-нибудь их отдать. И вот, вконец отчаявшись, однажды под покровом ночи в
вагоне для скота они бежали из Дельты в Мемфис, где их приютила дальняя родственница.
К пятнадцати годам Николь стала удивительной красавицей. Длинные черные волосы,
карие глаза - классическая итальянская красота. Она выглядела старше своих лет, поэтому ей
удалось, выдав себя за восемнадцатилетнюю, найти работу в магазине одежды. Через три дня
хозяин магазина сделал ей предложение: он был готов бросить жену, с которой прожил
двадцать лет, и навсегда распрощаться с детьми, если бы Николь согласилась бежать с ним.
Девушка ответила отказом. Тогда он предложил мистеру Россети пять тысяч долларов
"выкупа". Мистер Россети ответил отказом.
В те времена семьи зажиточных фермеров северного Миссисипи делали покупки и
общались в Мемфисе, обычно в районе отеля "Пибоди". Именно там мистер Захария де
Жарнетт из Клэнтона случайно встретил Николь Россети. Через две недели они поженились.
Зак де Жарнетт был бездетным вдовцом тридцати одного года от роду и в тот период
активно занимался поисками новой жены. А еще он был крупнейшим землевладельцем в округе
Форд, где земля, хоть и не столь плодородная, как в Дельте, приносила существенный доход,
если ее было достаточно много. Мистер де Жарнетт унаследовал от родителей более четырех
тысяч акров. Дед Калии Харрис Раффин когда-то был рабом его деда.
Брак представлял собой своего рода сделку. Николь, разумная не по годам, отчаянно
хотела помочь родителям и сестрам, на долю которых выпало столько страданий. Получив
шанс, она извлекла из него максимальную выгоду. Прежде чем получить ее согласие на брак,
мистер де Жарнетт пообещал не только взять на работу ее отца в качестве управляющего, но и
предоставить семье Россети благоустроенное жилье. А также оплатить учебу трех младших
сестер Николь. А также выплатить долги, накопившиеся у семьи в Дельте. Мистер де Жарнетт
был так влюблен, что согласился бы и на большее.
Итак, первые итальянцы прибыли в округ Форд не в вагоне для скота, а в вагоне первого
класса Иллинойской центральной железной дороги. Встречавшие вынесли из поезда их
новенькие фирменные чемоданы и погрузили их в два
...Закладка в соц.сетях
