Жанр: Детектив
Последний присяжный
...и подтолкнул его мне через стол. - Вас застукали, приятель, - заметил он со смехом.
На снимке я был запечатлен выходящим из номера Джинджер в мотеле. Я выглядел
усталым, с похмелья и словно бы в чем-то виноватым, но в то же время, как ни странно, и
довольным.
- Кто это сделал? - спросил я.
- Один из моих парней. Следил там за неверной супругой моего клиента, увидел вашу
маленькую коммунистическую машинку и решил позабавиться.
- Не он один.
- А она горячая штучка. Мой парень пытался снимать через занавеску, но не смог найти
подходящей точки.
- Хотите автограф?
- Нет, оставьте себе на память.
После трех часов обсуждения присяжные зашли в тупик, о чем и сообщили судье в
переданной через секретаря записке. Лупас объявил возобновление заседания, и мы ринулись
через улицу.
Если присяжные не пришли к единому мнению относительно смертной казни, значит,
согласно закону, судья назначит пожизненное заключение.
В ожидании выхода присяжных аудитория тревожно бурлила. Что-то пошло не так.
Неужели происки Пэджитов увенчались-таки успехом?
Лицо мисс Калли было каменным, я никогда еще такого не видел. Миссис Барбара
Болдуин явно только что плакала. Несколько мужчин выглядели так, будто побывали в
кулачном бою и рвались его продолжить.
Председатель жюри встал и нервно объяснил его чести, что мнения присяжных
разделились и за минувшие часы они не смогли достичь никакого прогресса в своих дебатах.
Он оценивал перспективу единогласного вердикта скептически, так что они готовы были
разойтись по домам.
Судья Лупас поименно опросил каждого присяжного: считает ли персонально он или она,
что вероятность единогласного решения еще существует? Все ответили на вопрос
отрицательно.
Я почувствовал, как в зале нарастает тревога. Люди взволнованно перешептывались, что,
разумеется, не способствовало спокойствию присяжных.
Тогда судья Лупас предпринял то, что Бэгги впоследствии назвал "взрывоопасным
решением": прежде чем отправить присяжных на новый тур переговоров, он без подготовки
прочел им лекцию об обязанности соблюдать требования закона и держать обещание, данное
ими во время процедуры отбора жюри. Это была суровая и пространная речь, начисто
лишенная каких бы то ни было признаков раздражения.
Не сработало. Два часа спустя ошеломленный зал слушал, как судья Лупас пытался снова
надавить на присяжных - с тем же результатом. Ему оставалось лишь ворчливо поблагодарить
всех и распустить по домам.
Когда присяжные покинули зал, судья велел Дэнни Пэджиту выйти вперед и под протокол
устроил ему устную казнь, от которой даже у меня мурашки побежали по коже. Он назвал его
насильником, убийцей, трусом, лжецом и, самое страшное, вором, похитившим у двух
маленьких детей единственного остававшегося у них в живых родителя. Его филиппика была
язвительной и испепеляющей. Я старался записывать все слово в слово, но красноречие Лупаса
оказалось столь захватывающим, что время от времени я невольно отрывался от блокнота и
просто слушал. Даже безумный уличный проповедник не смог бы обрушиться на грешника с
таким неистовым жаром.
Будь его воля, сообщил судья, он бы прямо сейчас покарал подсудимого смертью, причем
мучительной. Но закон есть закон, и он вынужден подчиниться.
Лупас объявил, что приговаривает Дэнни Пэджита к пожизненному заключению, и
приказал шерифу Коули немедленно отконвоировать его в Парчмен, тюрьму штата. Коули
надел на осужденного наручники и увел.
Шарахнув молотком по столу, Лупас ринулся прочь. В конце зала вдруг послышался шум
драки, это один из дядьев Дэнни схлестнулся с Доком Круллом, местным парикмахером,
горячей головой. Вокруг них тут же начала собираться толпа, из которой слышались проклятия
в адрес всех Пэджитов. "Убирайтесь на свой чертов остров! Чтоб вам сгинуть в своих поганых
болотах!" - кричали им. Вмешалась охрана и помогла Пэджитам покинуть зал.
Люди еще какое-то время не желали расходиться, будто суд не был окончен, поскольку
справедливость не восторжествовала. Наблюдая за охваченной гневом, беснующейся толпой, я
получил отдаленное представление о том, как проходили суды Линча.
Джинджер так и не объявилась. Она обещала заехать в редакцию попрощаться после того,
как заберет вещи из мотеля, но, судя по всему, передумала. Я мысленно представлял себе, как
она мчится по темному шоссе, плача и проклиная штат Миссисипи, считая мили до границы,
чтобы никогда больше сюда не вернуться. У кого повернулся бы язык ее осудить?
Наш трехдневный роман оборвался внезапно и резко, мы оба подсознательно ожидали
этого, но не хотели себе признаться. Я не думал, что наши пути еще когда-нибудь пересекутся,
а если все же пересекутся - что мы раз-другой снова окажемся в постели, прежде чем
окончательно разойтись. У Джинджер будет еще много мужчин, пока она не найдет того, с кем
останется навсегда. Я сидел на балконе, все еще надеясь увидеть, как ее машина паркуется
внизу, хотя в душе понимал, что Джинджер в тот момент уже, вероятно, где-то в Арканзасе. А
ведь еще этим утром мы проснулись вместе в постели, сгорая от нетерпения вернуться в зал
суда, чтобы увидеть, как убийцу ее сестры приговаривают к смертной казни.
По горячим следам я начал сочинять редакционную колонку об итогах процесса. Это
должна быть бичующая критика уголовного законодательства штата, честная и искренняя
статья, которая найдет горячий отклик в сердцах читателей.
Мой творческий порыв был прерван: Исав позвонил из больницы, куда доставили мисс
Калли, и попросил меня поскорее приехать.
Мисс Калли стало плохо, когда, выйдя из здания суда, она садилась в машину. Исав с
сыновьями поступили мудро, отвезли ее прямо в больницу. Давление поднялось до опасной
отметки, и врач опасался удара. Слава Богу, часа через два давление удалось стабилизировать, и
прогноз улучшился. Когда меня допустили в палату, я пожал ей руку, сказал, что горжусь ею, и
все такое прочее. Но больше всего мне хотелось узнать, что же произошло в совещательной
комнате жюри.
Однако эту историю мне скорее всего не суждено было от нее услышать. Мисс Калли не
проронила ни слова о спорах, которые вели между собой присяжные.
До полуночи мы пили кофе с Исавом, Элом, Максом и Бобби в больничном буфете.
Говорили о них, об их братьях и сестрах, об их детстве, проведенном в Клэнтоне, их детях и
карьерах. Когда я слушал эти удивительные истории, мне так и хотелось вынуть блокнот и
начать записывать.
Глава 20
В течение первого полугода своей жизни в Клэнтоне я обычно уезжал из города на
выходные. Здесь не было никаких развлечений, если не считать "козлиных пикников" у Гарри
Рекса; однажды мне довелось присутствовать на чудовищной вечеринке с коктейлями, с
которой я сбежал через двадцать минут после прихода. В основном молодые люди моего
возраста были женаты, и их представление о "шумных кутежах" сводилось к поеданию
мороженого по субботам в одной из бесчисленных городских церквей. Большинство тех, кто
уезжал учиться в колледжах, никогда сюда не возвращались.
От скуки я время от времени ездил на выходные в Мемфис, причем почти никогда не
останавливался дома - ночевал у кого-нибудь из приятелей. Несколько раз скатал в Новый
Орлеан, где обосновалась и вела развеселый образ жизни одна из моих школьных еще подруг.
Но, так или иначе, в обозримом будущем мне предстояло оставаться владельцем "Таймс" и
жителем Клэнтона, а следовательно, надо было врастать в жизнь городка, в том числе
проводить в нем унылые выходные. Спасение я находил в работе.
Я отправился в редакцию в субботу, на следующий день после вынесения приговора,
около полудня, собираясь написать несколько материалов, посвященных процессу. К тому же
моя редакционная колонка была еще далеко не окончена. На полу под дверью лежало семь
писем. Такова была многолетняя традиция: если Пятно печатал нечто, что вызывало отклик,
читатели приносили письма сами и подсовывали их под дверь.
Четыре письма были с подписями, три - анонимные. Два были напечатаны на машинке,
остальные написаны от руки, причем одно таким почерком, что я с трудом его разобрал. Во
всех выражалось возмущение по поводу того, что Дэнни Пэджит не поплатился за свое
преступление жизнью. Кровожадность горожан меня не удивила. Но я был встревожен тем, что
в шести из семи писем упоминалась мисс Калли. Первое, напечатанное на машинке и не
подписанное, гласило:
"Уважаемый редактор!
Если такой преступник, как Дэнни Пэджит, может изнасиловать, убить и при этом
избежать наказания, значит, общество наше опустилось еще ниже того уровня, на котором оно
пребывало до сих пор. Участие в жюри негритянки должно открыть нам глаза на тот факт, что
эти люди не мыслят в тех категориях законности, в каких мыслят законопослушные белые
граждане".
Миссис Эдит Карауэлл из Бич-Хилл красивым почерком писала:
"Уважаемый редактор!
Я живу в миле от того места, где произошло преступление. У меня двое детей-подростков.
Как мне объяснить им подобный приговор? В Библии сказано: "Око за око". Видимо,
библейские заповеди не распространяются на округ Форд".
Автор второго анонимного письма излагал свои мысли на надушенной розовой почтовой
бумаге с цветочной виньеткой.
"Уважаемый редактор!
Обратите внимание, что происходит, когда черным доверяют исполнять обязанности,
требующие высокой ответственности. Жюри, составленное только из белых, удавило бы
Пэджита прямо в зале суда. А теперь Верховный суд говорит нам, что черные должны учить
наших детей, следить за порядком на улицах в качестве полицейских и баллотироваться на
официальные должности. Господи, спаси нас и помилуй!"
Как редактор (а также владелец и издатель) именно я определял, что печатать в "Таймс".
Я мог отредактировать эти письма, мог проигнорировать, мог выбрать только те, которые
считал нужным. Спорные темы и события обычно разжигали страсти, и взволнованные
читатели обращались в газеты, поскольку для них это было единственной возможностью
широко обнародовать свое мнение. Газеты были свободны и призваны стать всеобщим
читательским форумом.
Ознакомившись с первой порцией писем, я решил не печатать ничего, что могло бы
огорчить мисс Калли. Меня взбесило, что люди априори сочли ее виновницей раскола в жюри,
не позволившего вынести смертный приговор.
Почему горожане готовы были обвинить в непопулярном вердикте единственную
чернокожую присяжную, не имея никаких доказательств? Я поклялся себе выяснить, что
именно произошло в совещательной комнате, и первое, что пришло мне в голову, - обратиться
за помощью к Гарри Рексу. Бэгги, разумеется, притащится в понедельник, как обычно, с
похмелья и будет делать вид, будто точно знает, как распределились голоса. Можно биться об
заклад, что он ошибется. Если кто-то и способен узнать правду, так это Гарри Рекс.
Уайли Мик заглянул поделиться городскими сплетнями. Народ в кофейнях бушевал.
Фамилия Пэджит звучала как ругательство. Люсьена Уилбенкса обливали презрением, впрочем,
в этом ничего нового не было. Ходили слухи, что шериф Коули уйдет в отставку; все считали,
что пятидесяти голосов ему не набрать. Два его конкурента уже начали шумную кампанию,
хотя до перевыборов оставалось еще полгода.
Почему-то распространилось мнение, что одиннадцать присяжных проголосовали за
газовую камеру и только один - против. Утром около семи часов при большом стечении
народа в чайной кто-то громко сказал: "Скорее всего это черномазая", - выразив мнение
большинства. Правда, нашлись такие, которые с чьих-то слов утверждали, что помощник
шерифа, охранявший совещательную комнату, шепнул кому-то, кого кто-то знал, что голоса
разделились поровну. Но около девяти часов этот слух был опровергнут в кофейне. Две теории
широко и возбужденно обсуждались в то утро в районе площади. Первая: мисс Калли спутала
все карты просто потому, что она черная. Вторая: Пэджиты сунули двум-трем присяжным
кругленькие суммы, так же как той врунье, суке Лидии Винс.
По наблюдениям Уайли, вторая теория имела больше приверженцев, чем первая, хотя
едва ли не все участники дискуссии готовы были поверить во что угодно. Я понял, что
чайно-кофейные слухи мне не помогут.
В субботу во второй половине дня я миновал железнодорожный переезд и медленно
въехал в Нижний город. На улицах было оживленно: повсюду сновали дети на велосипедах,
подростки играли в дворовый баскетбол, взрослые целыми семьями сидели на верандах, из
открытых дверей лачуг лилась музыка, перед магазинами стояли компании хохочущих мужчин.
Казалось, никто не оставался дома в субботний вечер, как того требовали правила пуританского
ригоризма.
На веранде мисс Калли тоже собралась большая компания: Эл, Макс, Бобби, преподобный
Терстон Смолл и еще один хорошо одетый священник. Исав оставался в доме, ухаживая за
женой. Утром ее отпустили из больницы, строго наказав не вставать с постели три дня и даже
пальцем не шевелить. Макс проводил меня к ней в спальню.
Она полусидела, обложенная подушками, и читала Библию. Завидев меня, широко
улыбнулась и сказала:
- Мистер Трейнор, как мило, что вы приехали меня навестить. Садитесь, пожалуйста.
Исав, принеси мистеру Трейнору чаю.
Исав, по обыкновению, беспрекословно бросился выполнять распоряжение жены.
Я сел на жесткий стул, стоявший у кровати. Мисс Калли производила впечатление вполне
здорового человека.
- Меня тревожит судьба обеда, предстоящего в ближайший четверг, - пошутил я, и мы
оба рассмеялись.
- Я в состоянии стоять у плиты, - заверила она.
- Ни в коем случае. У меня есть более плодотворная идея. Я принесу обед с собой.
- Почему-то меня это беспокоит.
- Не волнуйтесь, я принесу что-нибудь вполне съедобное, но легкое. Сандвичи,
например.
- Сандвичи - это прекрасно, - улыбнулась она и похлопала меня по колену. - А у
меня к тому времени поспеют помидоры.
Потом посерьезнела и отвернулась.
- Мы плохо выполнили свою работу, не так ли, мистер Трейнор? - В ее голосе звучали
печаль и смущение.
- Вердикт не встретил одобрения, - согласился я.
- Это не то, чего я хотела.
И это на много лет вперед оказалось единственным, что я услышал от нее по поводу
злополучного совещания присяжных. Исав позднее пояснил мне, что остальные одиннадцать
человек поклялись на Библии не разглашать тайны голосования. Мисс Калли не стала клясться
на Библии, но дала честное слово хранить секрет.
Я оставил ее отдыхать, а сам вышел на веранду, где провел следующие несколько часов,
слушая разговоры о жизни, которые вели священники и ее сыновья. Устроившись в уголке и
попивая чай, я старался не вмешиваться в беседу и время от времени отвлекался, поглощенный
вечерними субботними звуками Нижнего города.
Потом преподобный Смолл и другой священник ушли, на веранде остались только
Раффины, и разговор неизбежно коснулся суда, вердикта и того, какой резонанс он вызвал по
другую сторону железной дороги.
- Он действительно угрожал присяжным? - спросил меня Макс. Я подробно описал, как
это было, Исав по мере необходимости дополнял рассказ. Молодые люди были так же
шокированы, как и все мы, видевшие это своими глазами.
- Слава Богу, что он всю жизнь проведет за решеткой, - сказал Бобби. У меня не
хватило смелости открыть Раффинам правду. Они, как всегда, очень гордились своей матерью.
Тема преступления и процесса мне порядочно надоела. Я распрощался с хозяевами около
девяти и медленно, без определенной цели, прокатился по Нижнему городу. В одиночестве.
Тоскуя по Джинджер.
Город бурлил еще много дней. Мы получили восемнадцать писем, шесть из них я
опубликовал в очередном выпуске, половина которого была посвящена состоявшемуся
процессу, и это, разумеется, еще больше всколыхнуло общественность.
На протяжении всего лета мне казалось, что город никогда не перестанет судачить о
Дэнни Пэджите и Роде Кассело.
Но в один прекрасный день оба персонажа вдруг отошли в историю. В мгновение ока,
буквально в течение каких-нибудь суток, все забыли о суде.
По обе стороны железной дороги появился более важный повод для волнений.
Часть вторая
Безоговорочным предписанием, не оставлявшим места для сомнений и проволочек,
Верховный суд распорядился немедленно ввести в действие систему смешанного школьного
обучения. Больше никаких отсрочек, никаких апелляций, никаких обещаний. Перспектива
безотлагательной интеграции повергла Клэнтон, как и все остальные города Юга, в шок.
Гарри Рекс принес мне официальный текст предписания и постарался объяснить все
тонкости. Впрочем, особых сложностей для понимания он и не представлял. Все школьные
администрации обязаны были срочно приступить к проведению в жизнь плана десегрегации.
- Это значительно повысит ваш тираж, - предсказал Гарри Рекс, жуя свою
незажженную сигару.
Повсюду в городе тут же стали организовываться митинги, я освещал их в газете.
Однажды жарким вечером в середине июля такой публичный сход проходил в гимнастическом
зале одной из школ. Зал оказался битком набит взволнованными родителями. Уолтер Салливан,
юрисконсульт "Таймс", был также поверенным в делах школьного совета. Он-то, не будучи
лицом выборным, и держал в основном трибуну. Политики предпочитали прятаться за его
спиной. Мистер Салливан без обиняков сообщил, что через полтора месяца, когда начнутся
занятия, школьная система округа Форд будет полностью десегрегирована.
Собрание в школе для черных на Берли-стрит было менее многочисленным. Мы с Бэгги
посетили и его, прихватив с собой Уайли Мика, чтобы сделать несколько снимков. И здесь
мистер Салливан объяснил присутствовавшим, что предстоит. Его речь дважды прерывалась
аплодисментами.
Разница между двумя этими собраниями поражала. Белые родители были рассержены и
напуганы наступлением рокового дня, я видел даже плачущих матерей. В "черной" школе
царила атмосфера триумфа. Здесь родители тоже были озабочены, но и воодушевлены тем, что
их дети наконец получат возможность посещать хорошие школы. Хотя до приличных
жилищных условий, достойной работы и удовлетворительного медицинского обслуживания
было еще ой как далеко, интеграция в государственную систему образования представляла
собой огромный шаг вперед на пути их борьбы за гражданские права.
Мисс Калли и Исав тоже явились на собрание. Соседи оказывали им знаки глубокого
уважения, ведь еще шесть лет назад они отдали Сэма в белую школу, которая в те времена была
для черного ребенка все равно что клетка со львами. В течение трех лет он был там
единственным черным учеником, и семье пришлось дорого заплатить за это. Однако теперь
казалось, по крайней мере им самим, что страдания были не напрасны. Спросить у Сэма, так ли
это, возможности не представлялось, поскольку его здесь не было.
Еще одно собрание - только белых горожан, принадлежащих к верхушке среднего
класса, - состоялось в Первой баптистской церкви. Организаторы этого митинга еще раньше
начали сбор средств на строительство частной привилегированной школы, теперь же создание
фонда внезапно стало насущной и безотлагательной необходимостью. Присутствовали
несколько врачей и адвокатов, а также большинство членов престижных загородных клубов. Их
дети, судя по всему, были слишком хороши, чтобы ходить в школу вместе с черными.
Очень быстро было решено уже к началу учебного года открыть школу в заброшенной
фабрике на южной окраине города, сняв помещение на год или два, до тех пор, пока не будет
построено новое здание. А между тем организаторы наспех собирали деньги на оплату
учителей и закупку учебников, хотя гораздо больше, чем потребность избежать совместного
обучения белых детей с черными, их волновала судьба футбольной команды. Порой участники
собрания прямо-таки впадали в истерику, будто бы на три четверти процентов белая школьная
система грозила их детям смертельной опасностью.
Я написал длинные репортажи, снабдив их крупными заголовками. Гарри Рекс оказался
прав: наши продажи увеличились. К концу июля 1970 года тираж "Таймс" перевалил за пять
тысяч - прежде такое показалось бы невероятным. После дела Роды Кассело и кампании
школьной десегрегации я начал понимать то, что втолковывал мне в Сиракьюсе Ник Динер:
"Хороший маленький еженедельник в провинциальном городке печатает не статьи, он печатает
деньги".
Мне требовались новости, а Клэнтон поставлял их недостаточно. Когда случались недели
затишья, я печатал напыщенные статьи об апелляциях, которые подавали Пэджиты. Обычно,
помещенные в подвальном отделе первой полосы, они звучали так, словно парня могли с
минуты на минуту выпустить из Парчмена, но едва ли моих читателей это продолжало
волновать. Однако в начале августа газета пережила новый бум: Дейви Басс Болтун открыл мне
глаза на специфику традиций школьного футбола.
Уилсон Коудл спортом не интересовался. Это оставалось бы его личным делом, если бы
все остальное население Клэнтона каждый пятничный вечер не жило исключительно успехами
и заботами местных "Пантер". Коудл задвигал Басса с его репортажами на последнюю
страницу и почти никогда не публиковал спортивных снимков. Я же почуял запах денег, и
"Пантеры" стали у меня героями первой полосы.
Мою собственную футбольную карьеру прервал в девятом классе садист - отставной
морской пехотинец, которого почему-то наняли нас тренировать. Мемфис в августе - это
сплошной тропический кошмар; в это время года какие бы то ни было занятия футболом
должны быть вообще категорически запрещены. Тем не менее я вместе с товарищами
наматывал круги по тренировочному полю в полной амуниции, включая шлем, при девяноста
пяти градусах жары и чудовищной влажности, а тренер по некой загадочной причине
запрещал нам пить. Рядом находились теннисные корты, и однажды, после того как меня из-за
перегрева вывернуло наизнанку, я заглянул туда. Две девушки и два юноши перебрасывались
мячами. Присутствие девушек делало картину весьма привлекательной, но что по-настоящему
заворожило меня, так это большие бутылки с холодной водой, которую игроки пили, когда им
хотелось.
Я распрощался с футболом, сменив его на теннис и девушек, и ни разу в жизни об этом не
пожалел. В моей школе матчи проводились по субботам после полудня, поэтому я в отличие от
практически всего остального населения округа не был адептом религии Пятничного Вечернего
Футбола.
Теперь, однако, с готовностью стал ее новообращенным приверженцем.
Когда "Пантеры" собрались на первую тренировку, Болтун и Уайли отправились делать
репортаж. Мы опубликовали на первой полосе большую фотографию, на которой были
запечатлены четыре футболиста: два белых и два черных, а также еще одну, представлявшую
тренерский состав, в который входил и один черный. Басс написал репортаж на несколько
столбцов об игроках и радужных перспективах команды, несмотря на то что шла лишь первая
неделя тренировок.
Начало учебного года получило широкое отражение в газете: интервью с учениками,
учителями, представителями администрации и реплика от редакции, выражавшая
безоговорочно одобрительную позицию по отношению к десегрегации. Надо отдать должное
Клэнтону: город удержался от расовых волнений, которые в связи с началом занятий
прокатились по всему Югу.
"Таймс" публиковала пространные материалы о капитанах болельщиков, участниках
оркестра, командах младшей лиги - словом, обо всем, что только приходило нам в голову. И
каждая история сопровождалась несколькими фотографиями. Не знаю, были ли дети, не
попавшие на страницы нашей газеты, но если и были, то совсем немного.
Первый "домашний" матч "Пантеры" провели с командой соседей из Карауэя. Городок,
как известно, меньше Клэнтона, зато его футбольной команде посчастливилось иметь гораздо
лучшего тренера. Мы сидели вместе с Гарри Рексом и орали до хрипоты. На трибунах был
аншлаг, большинство зрителей составляли белые. И - о чудо! - те самые белые, которые
столь пламенно протестовали против смешанного обучения, на период игры абсолютно
преобразились. В тот день на поле блистал Рики Паттерсон, ставший новой звездой. Этот
черный парнишка не был великаном, но умел летать. В первом же таймс, получив первый же
пас, он птицей пролетел восемьдесят ярдов и послал мяч за ворота противника. Во втором
сделал то же самое с сорока пяти ярдов. И с того момента, стоило мячу оказаться в его руках,
трибуны вскакивали и начинали вопить изо всех сил. Всего через полтора месяца после того,
как город потрясло и повергло в ужас предписание о десегрегации, я увидел узколобых,
нетерпимых провинциалов орущими как одержимые и прыгающими до небес каждый раз,
когда мяч получала черная звезда.
Клэнтон выиграл со счетом 34:40, и мы не поскупились на беззастенчивые эпитеты в
своем репортаже. Материал занял всю первую полосу. Мы учредили премию в сто долларов
лучшему игроку недели, для чего обратились в некий фонд, концов которого, впрочем, не
могли сыскать несколько месяцев. Нашим первым лауреатом стал Рики, что повлекло за собой
еще одно интервью с еще одним портретом.
Когда команда Клэнтона выиграла первые четыре игры, "Таймс" сделала все, чтобы
взвинтить публику еще больше. Тираж достиг пяти с половиной тысяч экземпляров.
Однажды жарким сентябрьским днем я шел вдоль площади, направляясь из редакции в
банк. На мне была моя привычная одежда: вылинявшие джинсы, мятая хлопковая рубашка с
пуговками на воротнике и подвернутыми рукавами, мокасины на босу ногу. Мне было уже
двадцать четыре года. Являясь владельцем собственного дела, я начинал постепенно отходить
от студенческого образа мыслей и подумывать о карьере. Однако делал это очень неторопливо.
У меня все еще были длинные волосы, и одевался я как студент. В общем-то меня мало
заботило, что я ношу и какое произвожу впечатление.
Мою беспечность, как выяснилось, разделяли не все.
Мистер Митло, стоявший на тротуаре, схватил меня за руку и затащил в свою галантерею.
- Я вас поджидал, - сообщил он с сильным, экзотическим для Клэнтона акцентом.
Венгр по происхождению, он любил живописать историю своего бегства из Европы, где у
него остался ребенок. Ил
...Закладка в соц.сетях
