Жанр: Детектив
Проксима лжи
.... - Все ее документы на заднем сиденье
в сумке, так что времени у нас больше, чем достаточно.
- Тогда поехали скорее, - выдохнула дым Ольга. - От этого катафалка меня уже тошнит!
Федор в Геландевагене, навевавшем ему самые мрачные воспоминания, тоже
чувствовал себя не лучше, но во избежание совершенно нежелательных встреч с
ГАИшниками желание втопить до упора приходилось сдерживать. Только через сорок
минут в высшей степени осторожной езды они добрались до Ясенева, и то из
соображений конспирации Федор остановился с другой стороны оврага, где никто не
смог бы соотнести шикарный джип с Катиным домом.
- Выходите, - сказал он Ольге, - и наденьте мою куртку, а то замерзнете. Нужно
подождать минут пять, я приберу тут в салоне.
Федор имел в виду, что когда менты рано или поздно сопоставят брошенный
Геландеваген с двойным убийством в Южном порту, совершенно незачем, чтобы в
машине они обнаружили отпечатки пальцев здесь присутствующих. Он вынул из кармана
носовой платок и принялся методично протирать все поверхности в салоне. Но платок для
такой объемной задачи был явно мал, и в поисках чего-нибудь более подходящего Федор
открыл печаточный ящик. Удивительно, но там на самом деле валялось какое-то тряпье,
которое при ближайшем рассмотрении оказалось парой старых полушерстяных носков, и
с их помощью Федор быстро закончил "зачистку" салона. Не решившись выбрасывать
такую улику рядом с машиной, Федор сунул носки в карман шубы, укрывавшей Ирину, но
внезапно отдернул руку. В кармане лежало что-то металлическое, и не надо было быть
семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что это - тот самый револьвер. Для верности Федор
поднес пальцы к носу - от них тонко, но явственно тянуло порохом. Секунду Федор
размышлял, следует ли ему что-то делать с револьвером. Ведь, как ни крути, а это - орудие
убийства со всеми вытекающими! Но, не придумав ничего путного, Федор успокоил себя
тем, что решил переговорить об этом с Ольгой, как с хозяйкой оружия. Он осторожно
извлек закутанную в шубу Ирину из салона и локтем толкнул дверь. Ирина снова о чем-то
простонала во сне, обняла мужа за шею и затихла. Они двинулись в переход через овраг,
причем со стороны могло показаться, что это просто заботливый кавалер несет крепко
подвыпившую даму на руках домой. Только две вещи могли бы насторожить стороннего
наблюдателя: постоянно озирающаяся вторая дама в мужской куртке, сопровождавшая
пару, да то, что из-под полы дорогущей шубы, в которую была одета перебравшая леди,
торчали ее совершенно голые ноги. Но, к счастью, ясеневский овраг в такое позднее время
был совершенно безлюден, и скоро процессия была уже дома. Федор сразу открыл воду в
ванной, и они с Ольгой, сняв с Ирины то немногое, что на ней было, поместили ее под
умеренно горячую струю. Федор поливал Ирину из душа, пока ванна не наполнилась ей
по плечи, после чего Федор, памятуя, что эдак немудрено и захлебнуться, воду убавил до
тонкой струйки. Убедившись, что вода через сливное отверстие уходит не медленнее, чем
прибывает из крана, они с Ольгой вышли из ванной, на всякий случай оставив все же
дверь открытой. Сначала Федор повел Ольгу на кухню, и они даже сели так же, как
позавчера и вчера сидели с Катей. Но сердце Федора полоснуло, как ножом, - так
непривычно и невозможно было видеть здесь визави не Катино, а чужое лицо.
- Давайте перейдем в комнату, - глухо предложил он, и Ольга поняла, поднялась без
звука с табуретки.
Она села на софу, он - в кресло. "Я закурю?" - как у хозяина, спросила у него Ольга, и
он кивнул, принес с кухни пепельницу.
- Револьвер, это ведь вашего мужа? - решив начать объяснения с оружия, спросил он
Ольгу, поднося ей зажигалку. - Не объясните, как из кейса из нашей спальни в Коровино
он попал в карман вашей шубы?
- Если коротко - Шер-Хан передал мне кейс, не удосужившись проверить, что внутри, -
выдохнула дым Ольга. - А если не коротко, то это, Федор, очень длинная история. Будете
слушать?
- Буду, - кивнул Федор. - Зимние ночи длинные.
- Да, это мне хорошо известно! - грустно усмехнулась Ольга. - А выпить, случайно,
нечего?
Федор молча встал, снова пошел на кухню, достал из холодильника початую ими с
Катей вчера литруху "Русского Старндарта", из шкафа - два лафитника.
- Водку пьете? - спросил он Ольгу, показывая с порога бутылку.
- Такую - пью, - кивнула Ольга. - Да и любую сейчас выпила бы, лишь бы покрепче.
- Вот только насчет закусить небогато, - совсем по-хозяйски озаботился Федор. - Есть
плов вчерашний...
- Я пью без закуски, - перебила его Ольга. - Наливайте уже, а то меня всю трясет.
Федору и сам чувствовал, что нужно выпить. Он налил лафитники, поднял свой,
посмотрел на Ольгу.
- Да, за нее, - согласилась Ольга. - Она спасла жизнь не только вам с Иркой, но и мне.
Когда он начал целился в вас, я головой поняла, что я - следующая, что нужно стрелять, но
руки отказывались подчиняться. Очень трудно, оказывается, выстрелить в живого
человека, даже в такого, как Шер-Хан. Но когда он убил ее, все получилось само собой.
Как ее звали? Катя? Царствие тебе небесное, Катюша.
Ольга подняла рюмку и залпом, по-мужски, выпила. У Федора к горлу подступил
комок и, чтобы не дать слезам вырваться наружу, он тоже махнул свою, задавил соленое
горьким. Минуту Ольга сидела, закрыв глаза и сдавив пальцами виски, потом вздохнула,
откинулась в кресле.
- Так-то лучше, - сказала она, снова берясь за сигарету. - Ну, что ж, слушайте, Федор.
Имя Дочи было - Ольга. К тому времени из худенькой субтильной девочки-подростка
Ольга выросла в если не красавицу, то в весьма миловидную девушку, на которую
начинали не без интереса посматривать некоторые сверстники. Правда, Ольгу их взгляды
до поры до времени не трогали, и обществу юношей она предпочитала общение с однойединственной
задушевной подругой.
С Ириной Кротовой Ольга познакомилась еще на подготовительных курсах. Девушки
сразу близко сошлись, и к концу первого курса были уже не-разлей-вода. Трудно сказать,
что сближало белокурую красавицу Ирину с внешне простоватой Ольгой. Может быть,
некоторой сходство в биографиях - Ирина лет с тринадцати тоже росла без отца,
бросившего их с матерью. А, может быть, отсутствие интереса к ухаживаниям
однокашников, постоянно роившихся вокруг Ирины, а, поскольку девушки постоянно
были вместе, то и вокруг Ольги тоже. Но, как бы то ни было, до той поры, как на их
горизонте не появился Алексей Куницын, Ольга и Ирина были совершенно неразлучны, и
давали друг другу клятвы дружить вовек и до гроба.
Он перевелся в "универ" из другого ВУЗа. Чернобровый красавец, на год старше, так
как перешел он с потерей курса, Алексей Куницын сразу стал центром внимания всей
женской части своего потока. Разумеется, кроме Ольги с Ириной. Но с таким
пренебрежением со стороны неразлучной парочки записной сердцеед мириться явно не
хотел, и скоро стал оказывать недвусмысленные знаки внимания обеим девушкам, никого
из них в начале не выделяя. Прошло совсем немного времени, и Ольга вдруг поняла, что
влюбилась в Алексея по уши. И когда Ирина призналась подруге, что ей тоже нравится
новенький, для Ольги, имевшей все основания полагать, что любой парень предпочтет ей
красавицу Ирину, это стало неприятным открытием. И хотя в тот раз подруги решили, что
любовь ни коем не должна повлиять на их дружбу, в сердце Ольги впервые поселилась
ревность.
Каково же было счастливое удивление Ольги, когда Алексей вскоре начал усиленно
ухаживать за нею, а не за Ириной. Разглагольствования о "женской дружбе" и клятвы
верности "единственной на всю жизнь" подруге моментально забылись. Ольга была на
седьмом небе от счастья, а Ирина становилась все мрачнее и мрачнее. Как-то раз
случилась шумная и хмельная вечеринки, затянувшаяся настолько допоздна, что Ольга по
телефону умолила мать разрешить ей остаться на ночь. Все попадали спать, кто где был, и
утром Ольга проснулась в объятиях Алексея. Она плохо помнила, что было между ними
ночью, но Алексей с готовностью освежил ее память. За этим занятием и застала их
Ирина. "Ненавижу!" - в слезах закричала она, и выбежала из комнаты. Ольга бросилась
было за подругой, но той уже не было в квартире. А в понедельник, придя на лекции,
Ирина демонстративно села в другом от Ольги конце зала.
У Ольги было плохо, очень плохо на душе, но Алексей быстро утешил ее. А когда через
какое-то время Ольга вдруг поняла, что у нее трехнедельная задержка, ей совсем стало не
до страданий подруги. Особенно после того, как Алексей совершенно категорично сказал,
что она должна сделать аборт. Ольге было страшно, но она согласилась. Но взятые у нее
анализы показали, что аборт делать нельзя. Ольга со страхом ожидала реакции Алексея на
это известие, но тот только улыбнулся, поцеловал ее в лоб и сказал: "Ну, что ж,
прокормим!" Взял на руки, и понес в постель. Ольга была счастлива и начала готовиться
стать матерью. А потом Алексей вдруг резко перестал с ней общаться, и начал
встречаться с Ириной. Об этом Ольге сообщила сама Ирина, в доказательство рассказав
несколько таких интимных подробностей, которых, не побывав с Алексеем в постели,
просто не могла бы знать.
Второй раз в жизни Ольга почувствовала, как железнодорожные составы вздымаются в
ее голове, и рвутся наружу из черепной коробки. В себя она пришла только в больнице, и
узнала, что у нее случился выкидыш. Антонина Васильевна неотлучно была при дочери,
всячески поддерживая ее и пытаясь внушить, что Алексей не стоит и ее мизинца. Ольга
слушала, кивала головой, глотая слезы, но ничего не могла с собой поделать. Она любила
его, любила так, как Джульетта любила Ромео, любила больше жизни. Она перестала
есть, ни на что не обращала внимания, и врачи, исподлобья глядя на Антонину
Васильевну, в ответ на ее немую мольбу хмуро качали головами. Ольга медленно умирала.
Как-то мать пришла к Ольге в больницу и неожиданно спросила, на что бы пошла дочь,
чтобы Алексей вновь вернулся к ней. Не раздумывая, Ольга, глядя в белый потолок,
ответила, еле разлепляя бескровные губы: "На все, что угодно". "Что, абсолютно на все?"
- нахмурившись, уточнила мать, как будто речь шла о чем-то конкретном. И очень, очень
страшном. "Да", - ответила ей дочь и отвернулась к стенке. Мать, кивнула, молча встала и
ушла. А на следующий день к Ольге в палату вошел Алексей с огромным букетом цветов.
Он упал перед больничной койкой на колени и просил прощения. Он говорил, что Ирина
просто соблазнила его, но что на самом деле он любит только ее, Ольгу. И что он просит
ее, Ольги, руки и сердца. Ольга была вне себя от счастья и быстро пошла на поправку.
Вскоре они поженились. На свадьбе Ольгу познакомили с дядей Алексея, который был
ему за отца, и она поняла, что уже видела этого человека. Ольга смутно помнила, что
один раз, давно, вскоре после того, как арестовали отца, он был у них в гостях. Мать тогда
решительно выпроводила Ольгу из комнаты, но девочка мельком видела это круглое,
лучащееся, словно солнышко, жизнерадостностью лицо со смеющимися глазами. Звали
этого человека Евгений Эдуардович Дерябин. Но радостная суматоха свадьбы быстро
отвлекла Ольгу, и она не вспомнила того, что мать тогда после ухода гостя долго плакала.
Вскоре после свадьбы Ольга узнала, что Ирина резала себе вены, и что ее еле спасли. И
если Ольге, много пропустившей из-за болезни, все-таки удалось собраться и догнать
ушедших далеко вперед сокурсников, то Ирина был вынуждена взять академку, а потом и
вовсе уйти из университета. Ольга от природы была очень добрым, отзывчивым и
восприимчивым к чужим болям человеком, и острое чувство вины перед Ириной прочно
поселилось в ее сердце.
После окончания ВУЗа Алексей не пошел работать по специальности на нищенскую
зарплату молодого специалиста, а начал помогать дяде, который на территории одного из
московских заводов занимался каким-то бизнесом. Дела у дяди и, соответственно, у
племянника, шли успешно, и молодожены быстро обзавелись квартирой, обставили ее и
напичкали еще весьма редкой по тем временам бытовой техникой. В общем, в
материальном плане проблем не было, но вот семейная жизнь Куницыных не очень-то
складывалась. Быстро выяснилось, что выкидыш не прошел для Ольги даром, и стать
матерью она больше не сможет никогда. Алексей, который искренне хотел ребенка, начал
гулять от жены. Ольга безумно ревновала, и устраивала мужу бурные сцены. Во время
одной такой семейной "разборки" пьяный Алексей сорвался, и проговорился, что никогда
Ольгу не любил, и что "...если бы не дядька", он никогда не женился бы на ней. И хотя,
протрезвев, муж долго вымаливал прощения за эти свои слова, уверяя, что в беспамятстве
нес неимоверную чушь, Ольге они запали глубоко в душу. После этого она в первый раз
дала себе труда задуматься, что имела в виду тогда, в больнице, мать, спросив, на что дочь
готова пойти ради того, чтобы быть вместе с Алексеем. И не опрометчиво ли тогда Ольга
сказала, что, мол, на все согласна? И не чрезмерную ли цену и матери, и ей самой
пришлось в результате заплатить...
А тем временем Алексей все чаще не ночевал дома, привычно объясняя это вопросами
бизнеса. Ольга не верила, гадая, какой именно "бизнес" имелся в виду на этот раз - одна
из многочисленных любовниц, чьи телефоны в записной книжке Алексей даже не считал
нужным шифровать, новая секретарша или просто очередная проститутка. В ожидании
мужа она, как тень, ночи напролет бродила по их огромной квартире, сходя с ума от
ревности. Алексей появлялся под утро, а то и не появлялся совсем. Однажды его не было
трое суток. Все это время Ольга не спала, и у нее начались галлюцинации. Ей чудилось,
что в комнате кроме нее еще кто-то есть. Она долго приглядывалась, к смутной фигуре в
углу, и вдруг поняла, что это - Ирина. Она была в белом свадебном платье, а по ее
запястьям текла кровь, и капли ее мерно, как стук метронома, падали на пол. Ольга
закричала, и видение исчезло. Понимая, что так недолго сойти с ума, до того первый и
единственный раз пробовавшая алкоголь на свадьбе Ольга хлебнула коньяку, и ей удалось
забыться. Скоро она
уже пользовалась этим "снотворным" постоянно. Впрочем, спиртное скоро перестало
помогать, но к тому времени Ольга уже плотно "сидела" на коньяке. Одной такой ночью,
доведя себя бессонницей и коньяком до исступления, Ольга опять увидела призрак
подруги. Но на этот раз Ольга не стала кричать, а сняла трубку телефона, и набрала
знакомый номер. Ирина ответила сразу, как будто в три часа ночи ждала звонка. Как ни
странно, услышав голос Ольги, та трубку не бросила, и - слово за слово - подруги
проговорили, вернее, проплакали до утра.
После трех лет, проведенных в академическом отпуске, Ирине удалось все-таки
закончить университет. После выпуска она работала по специальности, получала на
работе гроши. Потом вышла замуж за офицера, который сейчас, уволившись из армии,
вроде начал нормально зарабатывать. В общем жизнь налаживается. Год назад у них
родилась дочка, назвали Полиной. "Дочка? Девочка?" - захлебнулась слезами по своему
несбывшемуся материнству Ольга. Поняв, чем вызваны слезы Ольги, разревелась и Ирина.
В общем, в эту ночь они совершенно помирились. Или - примирились? С той поры
общение подруг снова стало, как когда-то, регулярным. Хотя, естественно, в основном,
телефонным, ведь "дружить семьями" по понятным причинам они не могли.
Все эти годы, а особенно в последнее время, когда плохи стали дела у Ирининого мужа
Федора, она часто обращалась к Ольге за помощью. Та, несмотря на восстановление
отношений снедаемая все тем же болезненным чувством вины перед подругой, делала все
возможное, чтобы помочь. Это она через Алексея, даже не сказав ему, за кого хлопочет,
устроила на работу сначала Ирину, а потом и Федора, - уже в компанию к самому
Алексею.
А тем временем Алексей продолжал гулять, уже совершенно не скрываясь. Говорят,
что от любви до ненависти один шаг. У Ольги было в достатке и времени, и поводов
сделать много таких шагов. И как-то раз, заглянув в глубину своей души, она вместо
когда-то огромной, всепоглощающей любви к мужу обнаружила там - нет, не ненависть,
но пустоту. Ненависть пришла позже.
Два года назад внезапно слегла мать Ольги. Уже практически на смертном одре она
рассказала дочери, что на последнем свидании перед последовавшим самоубийством
Матвей Рюхин намекнул жене, что, скорее всего, виновником его ареста стал... Дерябин.
Ольга застыла, а мать поведала ошеломленной дочери следующее.
Евгений Дерябин мог бы стать известным художником - графиком. Еще в Суриковском
его работы сравнивали с гравюрами Доре, и прочили ему большое будущее. Но он был,
что называется "криминальный талант", и честные, даже весьма высокие заработки, не
привлекали его. По распределению Евгений попал в Ставрополь и там познакомился с
человеком, который позже, уже как фальшивомонетчик, прогремел на весь Союз -
Виктором Барановым. Это в паре со своим учеником и компаньоном Евгением
Дерябиным Баранов производил четвертные и сотенные такого качества, что спецы
Гознака не могли распознать подделку. Собственно, самую главную работу -
гравирование матриц-клише, с которых потом изготавливались фальшивки, сделал
именно Дерябин. Баранов занимался производством бумаги, печатным процессом и
отвечал за сбыт продукции. Они напечатали несколько пробных партий и, убедившись в
высочайшем качестве, готовились к массовому производству. Причем осторожный
Дерябин предлагал реализовывать подделки не напрямую, а "отмывать" их через систему
потребкооперации с тем, чтобы через продажу грибов, мандаринов и пучков чилиги, в
просторечии именуемых вениками, они возвращались не только настоящим, но и
преумноженными. Но Баранов над этими планами младшего компаньона смеялся, за что
и поплатился. Его взяли совершенно случайно, при попытке сбыть одну-единственную
сотенную купюру, которая по его же собственному недосмотру оказалась бракованной.
Баранову дали двенадцать лет. Подельника он не выдал, но планы Евгения Дерябина уже
тогда стать ни много, ни мало самым богатым человеком в СССР были похоронены.
Впрочем, мириться с этим Дерябин был не намерен. Вернувшись в Москву, он решил
развернуть уже собственное производство фальшивок, избежав при этом ошибок,
допущенных Барановым. Начинать пришлось с полного нуля. Но самым печальным для
его планов была даже не утрата мариц-клише, а то, что он не смыслил ровным счетом
ничего ни в производстве бумаги, ни в процессе печати. И Евгений Дерябин... поступает
одновременно на вечернее отделение "Керосинки" - Московского химикотехнологического
института, и на заочное обучение - в полиграфический и
лесотехнический техникумы. Через полтора года круглосуточного корпения над
учебниками Дерябин знал об интересующем его предмете все, а еще через год его бумага
превзошла по качеству Барановскую. С полиграфией дело обстояло хуже, но в конце
концов и в этом учитель был превзойден. Нужно было печатать пробную партию денег, и
Дерябин сел за изготовление клише, благо в этом ему просто не было равных. Но тут на
своих собственных Жигулях Дерябин попал в совершенно глупую аварию, и в ее
результате лишился указательного пальца на правой руке. Держать оставшимися штихель,
конечно, было можно, но о филигранной точности движений и силы нажима можно было
забыть. Но не таким был Дерябин, чтобы сдаться. Он придумал принцип действия
прецизионного строгального станка, который бы сам по принципу пантографа переносил
бы на металл движения гравера, который бы просто водил некоей иглой наподобие
древнего стилуса по рисунку оригинала. Причем чем сильнее гравер надавливал на
стилус, тем глубже рез делал бы станок. Но между принципиальной идеей и ее
воплощением иногда лежит пропасть, на преодоление которой уходит жизнь. Дерябин не
хотел тратить на это так много времени. Уже придумывая станок, который он заранее в
честь великого Доре назвал Гюставом, он знал, кто его может сделать.
Матвей Рюхин и Евгений Дерябин познакомились случайно. Дерябин жил недалеко от
московского завод "Конвейер". Гараж, где стояла его машина, вместе с несколькими
такими же приютился на пустыре у высокого заводского завода, опутанного колючей
проволокой. В этих-то гаражах и подхалтуривал время от времени Матвей Рюхин, благо в
Жигуленках, Волжанках и Москвичах обитателей гаражей ломалось что-то часто, а
запчасти были редки. Гениальному механику Рюхину все их самые серьезные поломки
были "на полчаса делов", а при необходимости он даже любую деталь мог выточить на на
своем единственном на заводе японском станке с ЧПУ. Задумывая Гюстава, Дерябин
знал, что сделает его Матвей Рюхин.
Дерябин умел и быстро сходиться с людьми, и знал, чем завоевать их расположение.
Матвея он очаровал быстро, и скоро нашел "подходец" к нему, поняв, что ради здоровья
дочери этот современный Левша и Кулибин в одном лице пойдет на все. Тонкий психолог
Дерябин не ошибся - в конце концов Рюхин согласился делать Гюстава.
Машина получилась просто фантастической. У нее было восемь сервомоторов с
фрезами, а функционально она была такова, что гравирование на плоскости было для нее
простой забавой. Если бы понадобилось вырезать клише на цилиндрической форме,
Гюстав легко бы справился с этой задачей. Он легко резал канавки шириной всего 10
микрон, а при желании мог бы делать и вдвое боле тонкую работу. Дерябин был в
восторге от машины и щедро рассчитался с Матвеем Рюхиным. Но тот не знал, что
единожды попав в лапы Евгения Дерябина, он был обречен.
Деньги, которые Дерябин заплатил Рюхину, были, конечно, по тем временам очень
большими, но все же недостаточными для того, чтобы решить, например, квартирную
проблему. Непрактичный Рюхин вообще не знал, с какой стороны к этому вопросу
подступиться. Дерябин подсказал, что нужно выкупить чей-нибудь пай в кооперативе, и
сам подыскал Матвею подходящий вариант. Но на это нужны были еще деньги, и Дерябин
приступил ко "второму раунду соблазнения" Матвея.
Дерябин давно решил, что лучшего места для печатания фальшивок, чем закрытый
режимный завод, ему не найти. Тем более, что для знающих людей обойти этот режим не
составляло никакой проблемы. В многокилометровой ограде завода были
многочисленные лазейки, хорошо известные заводчанам, через которые можно было
вынести все, что угодно. И выносили! Тот же Матвей Рюхин в рабочее время при
необходимости спокойно выходил для своей гаражной халтуры через такую лазейку. А в
помещениях, где стоял знаменитый станок Матвея, он вообще был один бог и царь, и в его
владения мог месяцами никто не входить. В общем, завод был идеальным прикрытием для
такого тайного производства. Дерябин начал уговаривать Матвея стать его компаньоном
и, разумеется, в конце концов уговорил, - ведь сделать второй шаг уже гораздо проще, чем
первый. И гораздо менее страшно. Решающим же аргументом для Рюхина стало то, что
Дерябин разработал схему реализации фальшивок через мандариновую Абхазию и
хлопковый Узбекистан, где в те времена крутился огромный объем неучтенной
наличности. По подсчетам Дерябина, с учетом высочайшего качества подделок и
отдаленности районов из распространения их должны были обнаружить не раньше, чем
через несколько лет, за которые из подпольного монетного двора должны были выйти не
двадцать с небольшим тысяч, как у Баранова, а несколько десятков миллионов рублей. Но
для большей безопасности Дерябин обещал использовать завод и, соответственно, Матвея
Рюхина не более года, а потом перевести производство в другое место. Матвей, у которого
никогда не было секретов от жены, честно рассказал ей все и на этот раз. Рюхины долго
думали. Но, в конце концов, они были всего лишь немолодые, усталые люди, и у них была
больная дочь, в которой они души не чаяли. Они решили согласиться.
Но криминальный талант Дерябина генерировал все новые идеи. Уже к началу
производства он был глубоко уверен, что подделка рублей - вчерашний день, и был
одержим идеей печатать американские доллары. Проблема была в бумаге, которая сильно
отличалась от советской, но Дерябин решил ее. Нужно было резать несколько клише,
чтобы методом проб и ошибок на нескольких партиях добиться необходимого качества
подделок. Но тут Рюхин встал насмерть. Он сказал, что "работать против родной страны"
не будет. Напрасно Дерябин доказывал, что печатая фальшивые доллары, они будут
подрывать экономику США, а не СССР, - у Рюхина были свои представления о предмете.
В общем, переналаживать Гюстава Матвей отказался. Но не таков был Дерябин, чтобы
менять свои планы. В конце концов, он мог переналадить Гюстава и сам, благо
конструкция последнего позволяла это делать довольно легко. Но Матвей "пошел в
разнос" и пригрозил свернуть производство. Тогда Дерябин сделал вид, что смирился. А
однажды Рюхин не обнаружил футляра с Гюставом на месте. Он бросился за
объяснениями к Дерябину, но оказалось, что тот срочно уехал в Ташкент с очередной
партией фальшивок, хотя должен был ехать только через несколько дней. А назавтра в
лабораторию к Рюхину пришли.
Рюхин имел все основания предполагать, что это Дерябин "заложил" его, но
доказательств этому не имел. Но не только поэтому Рюхин не сдал сообщника. Вопервых,
проходя один, а не "по предварительному сговору с другими лицами", он мог
рассчитывать на смягчение наказания. Но, главное, Дерябин всегда обещал, что "в случае
чего" не оставит семью Матвея. Вот и вскоре после ареста в камеру к Матвею "тюремным
телеграфом" пришла "малява" от Дерябина, где тот уверял подельника, что его семья не
будет знать материальных проблем. Несмотря на то, что, мол, у Матвея перед ним,
Дерябиным "рыло в пуху".
Дело в том, что Матвей, понимая, что имея Гюстава, Дерябин вполне один сможет
настроить его для производства долларовых клише, изготовил дубликат корпуса машины,
внешне неотличимый от оригинала, и упаковал его в такой же футляр. И, думая, что
похитил Гюстава, Дерябин на самом деле получил... "куклу". Об этом обо всем Рюхин на
последнем свидании рассказал жене. Рассказал он и то, где спрятал
...Закладка в соц.сетях
