Жанр: Детектив
Лучше не возвращаться
...осприимчивы. Девушка
боялась, что лошадь придется усыпить, а ее папаша прыгал вокруг меня и орал:
"Сделайте же что-нибудь!" - чем тоже беспокоил пострадавшую. Они сами довели ее
до такого состояния, что сначала мне пришлось ввести ей транквилизатор и
подождать, пока она успокоится, что само по себе не очень хорошо. В конце концов
я заставил старика Нэгребба увести свою дочь в дом, так как мне вполне было
достаточно помощи конюха. Потом я извлек из ноги щепку и внимательно изучил
полученные повреждения. К счастью, задеты были только мышцы. Щепа повредила
несколько крупных кровеносных сосудов, но не затронула ни одной вены или
артерии. Я почистил и зашил рану, наложив прочный шов. Скобки, которые мы
использовали, когда оперировали кобылу, для такой раны не годятся. Я сказал
Нэгреббам, что нога на некоторое время воспалится и распухнет, но с помощью
антибиотиков она должна благополучно зажить. А через неделю я сниму швы. Они
хотели, чтобы я пообещал им, что нога будет как новенькая, но разве я мог? Я не
знал этого наверняка. Более того, я очень сомневался, но огорчать их тоже не
хотел. Я сказал, что должно пройти какое-то время.
Кен замолчал, окунувшись в воспоминания.
- И, как я уже рассказывал, нога благополучно заживала. Я несколько раз приезжал
к ним. Снял швы. Дело подходило к концу. Потом мне вдруг позвонили и попросили
срочно приехать. Нога раздулась, и бедное животное не могло подняться. Пришлось
привезти ее сюда, и уже здесь прооперировать, так как я боялся, что
воспалительный процесс заденет сухожилие. Но, как я уже рассказывал, сухожилие к
тому времени отошло от кости. Уже ничего нельзя было поделать. Я никогда еще не
сталкивался с таким тяжелым случаем. Я попросил Кэри приехать и взглянуть на
лошадь, потому что мне казалось, что Нэгребб скорее поверит ему, чем мне. Ведь
нам ничего не оставалось, как усыпить лошадь, а она очень славилась в округе.
Нэгребб застраховал ее, и мы сообщили страховым агентам, что лошадь нельзя
спасти. Они дали свое согласие на усыпление, и я сделал необходимую инъекцию.
Вскоре после этого старик Нэгребб начал сетовать, что это я каким-то образом сам
повредил сухожилие, когда вынимал щепку. Но я-то знаю, что это не так.
Кен замолчал и открыто посмотрел на меня.
- Я хочу рассказать тебе одну вещь, я ведь обещал, что ничего не скрою. Только
не считай меня сумасшедшим.
- Ты не безнадежен, - сказал я.
- Так вот, я буквально заболел этой лошадью, все думал, что же могло произойти с
сухожилием. И наконец я понял, что послужило причиной.
- И что же? - спросил я. - Есть такое вещество, называется коллагеназа, - он
тяжело глотнул. - После инъекции, скажем, двух кубиков коллагеназы в сухожилие
результат был бы аналогичным. - Что ты имеешь в виду? - Речь идет о ферменте,
разрушающем коллаген, из которого состоят сухожилия и хрящи.
Я пристально посмотрел на Кена. Он в ответ вопросительно посмотрел на меня.
- Ты не сумасшедший, - успокоил его я.
- Но коллагеназу просто так не купишь в магазине, - продолжал Кен. - Ее
поставляют химические предприятия, и она используется только в лабораторных
исследованиях. Это довольно опасное вещество. То есть оно разрушает и сухожилия
человека. Уж лучше не пытаться вкалывать его себе в вену.
"О Господи", - подумал я.
- Коллагеназу можно купить в концентрированном виде, в маленьких пузырьках, -
сказал Кен. - Я узнавал. Достаточно одного кубика воды, чтобы довести ее до
нужной концентрации. Потребуется только очень маленькая игла.
"О Господи", - снова подумал я.
- О чем ты думаешь? - спросил Кен.
Я думал о том, что он попал в серьезную переделку, но вслух сказал:
- Продолжай.
- Не забудь, - сказал он, - что в промежутках между этими случаями у меня были
десятки других лошадей - скаковых, охотничьих и так далее - и с ними все было в
порядке. На каждый несчастный случай приходилось много успешных операций.
Несколько раз нам присылали пациентов из других ветлечебниц, и ни одно животное
не погибло. Когда я рассказываю о смертельных исходах, то можно подумать, что
все они происходили один за другим.
- Я понимаю.
- Так-то. Следующей была лошадь, которая скончалась в боксе интенсивной терапии.
Я рассказывал тебе о ней сегодня утром.
Я кивнул. Он, похоже, не собирался повторять свой рассказ, но я спросил:
- Кто был владельцем?
- Один парень по фамилии Фитцуолтер. Порядочный человек. Он отнесся к этому
философски и меня не винил.
- У тебя есть какие-то соображения на этот счет? Или ты считаешь, что эта умерла
естественной смертью?
Он тяжело вздохнул.
- Я провел анализ крови этого жеребца, но я слишком поздно взял пробу. Результат
неизбежно был бы отрицательным.
Я внимательно посмотрел на его бледное взволнованное лицо.
- Даже если результат был отрицательным, у тебя ведь есть какие-то подозрения?
- Подозрения есть уже хотя бы потому, что это случилось.
Такой ответ казался резонным в сложившихся обстоятельствах.
- Вскоре после этого случая от Макинтоша поступила вторая лошадь и тоже
скончалась на операционном столе, как и первая. - Он покачал головой. - Только
тогда мне пришла в голову мысль об атропине. Зрачки были расширены, понимаешь? Я
не обратил на это внимания в первый раз или же просто не придал значения, потому
что еще не было оснований для подозрения.
- Ты прав, - вздохнул я.
- Потом, в четверг, в день твоего приезда мы потеряли лошадь Иглвуда, случай с
берцовой костью. Симптомы те же. Остановка сердца и падение давления. Перед
операцией я взял кровь для анализа, а Оливер еще раз сделал это, когда стало
ясно, что лошадь нельзя спасти. Но результатов мы уже никогда не узнаем, потому
что тесты лежали в холодильнике в лаборатории сгоревшего здания. Я собирался
послать их для анализа в специализированную лабораторию.
- Скажи, были ли какие-нибудь существенные отличия в случаях с двумя лошадьми
Макинтоша от той операции, которую ты проводил при мне, если не считать
отсутствия физического нарушения проходимости кишечника?
- Никаких, кроме того, что вместо тебя была Белинда. Скотт занимался наркозом, а
Белинда готовила инструменты. Мы всегда так работаем.
- Втроем?
- Не всегда. Бывает, присутствует кто-то еще. Например, Люси помогает во время
операций на пони. Часто ассистирует Оливер. Я, в свою очередь, помогаю Джею с
коровами и быками. Кэри всегда следит, чтобы все шло как нужно. Он при
необходимости может вмешаться, но последнее время он работает только с мелкими
животными. Айвонн, несмотря на все ее кокетство, замечательный тонкий хирург,
приятно смотреть, когда она работает. Я видел, как она, словно играя в разрезную
головоломку, по частям собирала кошек и собак, попавших под машины. Однажды ей
принесли любимца одного мальчика - маленького кролика. Она под микроскопом
пришила ему обратно лапку. Прошло немного времени, и крольчонок уже прыгал по
клинике. - Кен помолчал. - Клиника всегда была нашей гордостью и радостью,
понимаешь? Не всякая ветлечебница располагает таким хорошим оборудованием.
Поэтому к нам часто обращаются за помощью наши коллеги из других клиник.
- Давай вернемся к четвергу, - сказал я. - К тому времени все вы почувствовали
неладное и дрожали над каждой операцией, так?
Он молча кивнул.
- Поэтому вы все проверяли дважды. С вами был Оливер. Вы оперировали на
конечности, а не на брюшной полости. Постарайся вспомнить все до мельчайших
подробностей, начиная с того момента, как привезли лошадь. Смотри, ничего не
Упусти. Не спеши. Я подожду. У тебя есть время.
Кен не спорил. Пока он думал, я следил за ним, замечая мельчайшие движения
мускулов его лица, видя, как он переходит от одной процедуры к другой. Потом он
покачал головой, нахмурился и огорченно откинулся на спинку стула.
- Ничего, абсолютно, - отрезал Кен. - Ничего, кроме... - Он замолчал в
нерешительности, неуверенный в своей догадке.
- Кроме чего? - спросил я.
- Видишь ли, Оливер следил за экраном, как ты. Пару раз я тоже поглядывал на
него. Сейчас я не могу поклясться, но мне показалось, что кривая
электрокардиографа - линия, которая отражает частоту пульса, - несколько
изменилась. Стоять и следить за ней я не мог. Может, мне и следовало это
сделать. А потом, конечно, кривая заметно изменилась, так как была нарушена
работа сердца. - Кен нахмурился, серьезно задумавшись. - Мне нужно будет кое-что
проверить.
- Здесь? - спросил я, оглядываясь.
- Нет, дома. Все мои книги дома. И слава Богу, что они там. Кэри держал свои у
себя в кабинете, и все мы могли ими пользоваться, если наталкивались на что-то
такое, в чем мы сомневались. То, что не унес пожар, уничтожила вода, - он
покачал головой. - Некоторые из тех книг невозможно будет заменить.
- Не повезло вам, - сказал я. - И на этом неприятности не закончились. - Во
всяком случае, еще предстоит опознать труп, который обнаружили вечером.
Кен устало потер ладонями лицо.
- Поехали в Тетфорд.
- Ладно. Но, Кен...
- Что?
- До тех пор, пока они не выяснят, чье это тело, не ходи один по темным улицам.
Кен удивленно посмотрел на меня. Он как-то не задумывался над тем, что найденный
труп может служить сигналом опасности.
- Это наверняка поджигатель, - возразил он.
- Возможно. Но зачем ему понадобилось устраивать пожар?
- Понятия не имею. Этого никто не знает.
- У меня складывается впечатление, что поджигатель сам не знал, что начнется
пожар, до тех пор, пока уже ничего нельзя было поделать.
- Почему ты так считаешь?
- Растворитель, краска - они почему-то оказались там. Если бы ты собирался
поджечь здание, разве ты решился бы бросить спичку, зная, что вокруг полно
легковоспламеняющихся веществ?
Он подумал и сказал:
- Пожалуй, нет.
- Так что будь осторожен.
- Знаешь, ты напугал меня.
- Вот и хорошо.
Он пристально посмотрел на меня.
- Не ожидал, что ты окажешься таким...
- Каким?
- Таким... таким пронырливым.
Я криво улыбнулся.
- Как коварная игла? Но ведь никто из нас не может всего упомнить. Мы не сразу
придаем значение многим серьезным вещам. Понимание, что ты запомнил что-то
важное, часто приходит неожиданно и с большим опозданием. Поэтому, если ты
вспомнишь что-нибудь такое, что упустил из виду, обязательно расскажи.
- Хорошо, - сказал он твердо, - расскажу.
Викки старалась изо всех сил понравиться Жозефине, матери Кена. Но, что правда,
то правда - у них были несовместимые характеры. Викки, порывистой, щедрой,
внутренне молодой, несмотря на седину, приходилось искать общий язык с
обидчивой, скромно одетой, угловатой женщиной, для которой неодобрительное
отношение к тому, что ее окружало, было привычкой. Белинда, отбывающая срок
изгнания в кухне решила подзарядиться стаканчиком "Кровавой Мэри" (чтобы
успокоить нервы и перестать визжать как сказал Кен, который и приготовил для нее
напиток). Стаканчик возымел свое действие, и Белинда заметно подобрела. Мы с
Грэгом разговаривали о том о сем, не произнося ничего такого, что стоило бы
запомнить. Наконец все уселись за стол и принялись за жареного ягненка с
картофелем, горошком, морковью и подливой. Признаться, я уже стал забывать о
существовании подобных блюд. За столом все были настолько увлечены процессом
поглощения пищи - передавали, подливали, подклады-вали, - что я счел возможным
безо всяких прелюдий заговорить на тему блестящей работы Кена, встреченной
подозрительной неблагодарностью хозяина кобылы.
- Уникальный человек, - сказал я. - Винн Лиз, так, кажется, его зовут. Он мне
ужасно не нравится.
Жозефина Макклюэр, сидевшая рядом со мной, отвлеклась от вилки с аппетитным
кусочком, который она собиралась положить себе в рот, и посмотрела на меня. Я
как ни в чем не бывало продолжал:
- Он проявил удивительное равнодушие к своей лошади. Ему было наплевать на нее.
У меня даже сложилось впечатление, что он желал ее смерти.
- Это невозможно! Такая бессердечность! - воскликнула Викки.
Жозефина Макклюэр положила в рот свой кусочек.
- У некоторых это от рождения, - сказал я.
Кен в очередной раз рассказал о том, как он получил разрешение на операцию от
жены Винна Лиза. Он улыбнулся:
- Он сказал, что я не мог разговаривать с его женой посреди ночи, так как она
всегда принимает снотворное.
Жозефина Макклюэр язвительно вставила: - Быть женой Винна Лиза - тут без
снотворного не обойдешься.
"Вот ты и завелась, уважаемая", - подумал я и в один голос с другими
присутствующими спросил почему.
- Кен, - сурово обратилась она к сыну, - ты не говорил мне, что делал какую-то
работу для Винна Лиза. Одно это имя! То, что он вытворял, в голове не
укладывается. Я думала, он уехал за границу. Держись от него подальше.
Кен уязвленно ответил: - Я не знал, что вы с ним знакомы.
- Я с ним не знакома. Я его знаю. Это не одно и то же.
- А что вы о нем знаете? - спросил я, придав своему голосу такую
проникновенность, на какую только был способен. - Расскажите нам.
Она фыркнула.
- Он издевался над лошадьми, и за это его отправили в тюрьму.
Викки издала возглас, полный ужаса, а я спросил - Когда?
- Много лет тому назад. Возможно, лет сорок. Был ужасный скандал, потому что его
отец был мировым судьей.
Кен, открыв рот, уставился на нее.
- Ты никогда не говорила мне об этом.
- Не было повода. Я много лет не слышала его вмени. Уж забыла и думать. К тому
же он уезжал. Но если этот ваш владелец был так бессердечен наверняка это он и
есть. Не так уж много людей носят имя Винн Лиз.
- У вас хорошая память, - сказал я.
- Я ей горжусь.
- А еще у Кена были неприятности с Роном Апджоном, - сказал я. - А о нем вы
никаких скандальных историй не знаете?
- Ронни Апджон? - Она слегка нахмурилась. - Мой муж был с ним знаком. И с его
стороны было глупо упрекать Кена, что та лошадь выиграла скачки. Кен мне
рассказывал.
Я старался ее разговорить: - Он все еще работает? Наверное, у него есть
партнеры?
- А, вы имеете в виду старого господина Трэверса? Нет, он был партнером отца
Ронни.
Я затаил дыхание. Жозефина отрезала кусочек мяса и положила его себе в рот.
- Я прослушал, - сказал Кен. - О чем вы говорили?
- Старик Трэверс, - продолжала его мать, - был большим бабником.
Викки поразил контраст между высокомерностью Жозефины и скудностью ее словарного
запаса. При слове "бабник" Викки едва не рассмеялась. Но Жозефина говорила
серьезно. Грэг, наверное, улыбаясь про себя, подумал, что Жозефине уже нечего
бояться бабников. Но когда-то она была молодой и счастливой женой и, несмотря на
складочки вокруг рта, многое от той женщины оставалось в ней и сейчас.
- Апджон и Трэверс, - задумчиво произнес я. - Да, они работали вместе. -
Жозефина продолжала бесстрастно пережевывать свой кусочек. - И чем они
занимались? - спросил я.
- Не знаю. Что-то связанное с финансами. - В ее голосе можно было прочесть, что
финансы ее ничуть не интересуют. - Насколько я знаю, ронни Апджон не работал ни
одного дня в своей жизни. Его отец и старик Трэверс не имели постоянного дела.
- Вы столько можете рассказать! - восхищенно заметил я. - А имя Иглвуд ничего
вам не говорит?
- О, нет, только не Иглвуды! - взмолилась Белинда.
Жозефина злобно посмотрела на свою будущую невестку и сказала такое, от чего у
всех кусок в горле застрял: - Надеюсь, вы лучше, чем эта девка Иззи. Белинда не
могла не согласиться, тем не менее была ошарашена. Ей высказали комплимент,
который можно было расценивать как удар ниже пояса.
- А что не так с этой Иззи Иглвуд? - спросил я Жозефину.
- Дело в ее матери.
Викки чуть не подавилась горошком, и Грэг постучал ее по спине.
Когда переполох улегся, я спросил: - И что же у нее за мать?
Жозефина поджала губы, но не могла удержаться, чтобы не посплетничать на эту
тему. Она выпалила:
- Мать Иззи была и есть шлюха.
К счастью, в тот момент Викки успела проглотить свой горошек. Она довольно
улыбнулась и сказала Жозефине, что давно не получала такого наслаждения от
приема пищи. Бледные щеки Жозефины слегка порозовели.
- Мама, не будь такой, - возмутился Кен. - Иззи не виновата, что у нее такая
мать.
- Наследственность, - мрачно парировала Жозефина.
- А как звали ее мать? - ненавязчиво поинтересовался я.
- Рассет Иглвуд, - с готовностью ответила Жозефина. - Дурацкое имя. Иззи,
конечно, ее внебрачная дочь.
- Перестань, - взмолился Кен. Он посмотрел на меня: - Послушай, смени тему.
Я сделал ему одолжение: - А как насчет Зои Макинтош?
- Кого? Ах, да. Эта должна была родиться мальчиком. Насколько мне известно, она
никогда не пыталась строить глазки Кену.
- Я имел в виду... - Я покачал головой. - То есть не порадуете ли вы нас какойнибудь
скандальной историей о ней самой или о ее семье?
- Отец у нее, говорят, двинулся, если это можно назвать скандалом. Он всегда был
негодяем. Говорят, что букмекеры ему приплачивали за то, что он сообщал им,
когда его жоккей собирается придержать принадлежавшего ему фаворита.
- Это интересно, - увлеченно отозвалась Викки.
- Но жокей-клуб так этого и не доказал. Макинтошу удалось выкрутиться. Я
слышала, что несколько месяцев назад он потерял много денег. Никогда бы не
подумала, что можно потерять деньги, повысив арендную плату, но со многими в
округе это случилось. И мне их не жаль, не нужно было жадничать.
- А что произошло? - спросил я.
- Я точно не знаю. Мой сосед, например, потерял все. Он сокрушался: "Никогда не
давай взаймы. Я помню, как он это говорил. Ему пришлось продать свой дом.
- Бедняга, - сказала Викки. - Нужно было быть осторожнее.
- Даже миллионеры совершают ошибки, - сказал я.
Жозефина фыркнула.
- А что вы знаете о семье Нэгребб? - спросил я.
- Если не ошибаюсь, их девчонка принимает участие в показательных прыжках. Я
как-то видела ее по телевизору. Кен наблюдает ее лошадей.
- А... Фицуолтер?
- Никогда о нем не слышала.
- Она доела все, что было на тарелке, аккуратно сложила нож и вилку и
повернулась к Кену. - Этот человек, Нэгребб, - спросила она, - это не он был
замешан в истории о жестоком обращении с лошадьми во время тренировок?
Кен кивнул.
- А что он сделал? - спросил я.
- Он бил их по ногам палкой, когда они прыгали, чтобы заставить их прыгать как
можно выше, - ответил Кен. - Это трудно доказать. Лошади, принимающие участие в
показательных прыжках, часто сбивают ноги, как и стиплеры. У лошадей Нэгребба
всегда были ссадины на ногах. Но, после того как он получил предупреждение, это
случается все реже и реже.
Белинда сказала: - Дочь Нэгребба клялась, что он этого не делал.
Кен улыбнулся: - Она слушается его беспрекословно. Она ведь выступает с его
лошадьми и хочет победить, а папаша учит, как этого добиться. Нет, она не станет
на него стучать.
- В каком порочном мире мы живем! - печально вставила Викки.
Отец как-то сказал: "Определенная доля зла яляется нормой. Абсолютная
добродетель - это аберрация". - "А что такое аберрация?" - спросил я. "Посмотри
в словаре, лучше запомнишь. Аберрация - это отклонение от общепринятых норм.
Принимай мир таким, какой он есть, - сказал он, - и постарайся понять, сможешь
ли ты сделать его лучше. Работая за границей, лги, если это необходимо для блага
твоей страны". Эти обрывочные мысли были прерваны неожиданным пониманием того,
что я, как и дочь Нэгребба, в юности находился под сильным влиянием своего отца.
Когда обед закончился, я покинул Тетфорд и отправился в Риддлзкомб. Хотелось
увидеть, все ли я помню. Перед глазами проплывали лишь смутные картины. Но когда
я приехал на место, то удивился, насколько все оказалось знакомым. Почта, гараж,
пабы - все оставалось на месте. Время не разрушило коттеджи, не изменило
каменные дома. Пруд, в который я бросал камешки, теперь высох. А небольшое
деревце, на коре которого я вырезал буквы "П.П.", теперь превратилось в великана
с раскидистой тенистой кроной. Я припарковал машину и решил пройтись пешком,
вспоминая всех тех, кто жил здесь и кто теперь умер или уехал. Казалось, я
очутился в затерянной стране, которая в течение двадцати лет стояла,
пересыпанная нафталином. Небольшой магазинчик "Хенли" все еще продавал
разноцветные леденцы и комиксы. Козырек навеса на автобусной остановке попрежнему
был покрыт рисунками и надписями, предупреждавшими о большом штрафе за
мусор. Требовались добровольцы для отстройки игрового павильона. Все в поселке
оставалось знакомым, хотя красная телефонная будка исчезла, а на месте старого
дома, где жил врач, появилось новое здание медпункта. Нетронутая столетиями, не
говоря уже об этих двадцати годах, стояла небольшая древняя церквушка, в которую
я ходил на Рождество, но не чаще. Она стояла, по-прежнему окруженная невысокой
каменной изгородью, за которой простирался небольшой газончик, а дальше -
несколько покрытых мхом памятников безымянных могил. От нее по-прежнему исходил
дух немеркнущей надежды и вечной жизни. Я подумал, что в дни признания
нормальной дозы зла церквушка должна быть закрыта между службами. Я прошел по
ведущей в глубь двора усыпанной фавием дорожке, ни на что особо не надеясь, но,
к моему удивлению, старая щеколда звякнула, и тяжелая дубовая дверь подалась. Я
снова очутился в мире, где пахло старыми псалтырями, подушечками для
коленопреклонения и алтарными цветами - всем тем, что я считал присутствием
Божьим, когда мне было шесть лет.
Когда я вошел, пожилая женщина, поправлявшая стопку псалтырей, оглянулась и
сказала:
- Вы рано. Вечернее песнопение только через три часа.
- А можно, я пока просто побуду здесь, - спросил я.
- Отчего же нет, - сказала она, - если только не будете шуметь.
В моем распоряжении было десять минут, а потом она собиралась уйти и выключить
свет. Я присел на скамью и некоторое время наблюдал за женщиной, пока она
вытирала на кафедре пыль, пробегая влажной тряпкой по медной ограде, над которой
возникал бюст викария, и монотонным голосом он читал непонятные стихи, гулким
эхом отдававшиеся в зале, и которую я воспринимал как ширму кукольного театра.
"Помолиться сейчас было бы в самый раз", - подумал я, но, давно разучившись это
делать, я редко чувствовал в себе подобную потребность. Пусть церковные стены и
оказывали духовную поддержку, однако, чтобы ее получить, нужна была тишина и
много времени, а за десять минут этого не достигнешь. Я обошел церковь и снова
прочел маленькую медную табличку, едва заметную снизу: "Пол Перри", даты жизни и
смерти, "Покойся с миром". Мама уговорила викария поместить ее здесь, несмотря
на то что Пол Перри жил в Ламбурне. Каждое Рождество мама посылала табличке
воздушный поцелуй. Хотя сейчас я этого и не сделал, я все же пожелал добра юному
наезднику, который подарил мне жизнь.
Я поблагодарил старушку.
- Ящик для пожертвований у входа, - сказала она.
Я снова поблагодарил ее, заплатил дань своему прошлому и пошел дальше, вдоль
дороги к домику, в котором мы когда-то жили. Конечно, он казался маленьким и
выглядел бедным родственником среди других домов поселка. Краска выцвела, сад
был пустым, но опрятным. Ворота, на которых я любил раскачиваться, и вовсе
отсутствовали. Я остановился и засомневался, стоит ли входить во двор. Там,
наверное, живут совсем другие люди, и мне придется объяснять, кто я. В конце
концов я направился обратно к машине, решив более не тревожить свои
воспоминания. Однако, прежде чем уезжать, я хотел заглянуть в конюшни Иглвуда.
Воскресный вечер считался запретным временем для посещения конюшен скаковых
лошадей, но я все же оставил машину снаружи и вошел во двор в надежде, что ктото
увидит меня из окон. Я старался производить впечатление безобидного
заблудившегося туриста. Не успел я сделать и шести шагов внутрь двора, как был
остановлен властным голосом:
- Да? Чем могу помочь вам?
Я обернулся. Голос принадлежал худенькой сорокалетней женщине в джинсах и
свитере, стоявшей на стремянке и крепившей к стене конюшни табличку, которая
белыми буквами на свежелакированном дереве предупреждала: "Лошадей не кормить!"
- Э-э-э... Я бы хотел поговорить с мистером Иглвудом, - нашелся я.
- О чем?
Я прокашлялся.
- О страховке, - это было первое, что пришло мне в голову.
- Нашли тоже время для подобных разговоров. К тому же у нас есть все необходимые
страховки. Наклонив голову, она полюбовалась табличкой, удовлетворенно кивнула и
спустилась со стремянки. Еще две такие же таблички стояли внизу у стены.
- Я насчет страховки лошадей, - сказал я, начиная понимать цель своего визита.
- Уходите, а? Вы напрасно теряете время.
Легкое дуновение ветра сделало еще более прохладным и без того нежаркий
февральский день и набросило ей на лицо прядь густых рыжеватых волос. По тому,
как она убирала волосы, было ясно: она уверена, что выглядит хорошо. Ее
жизненная энергия и природный магнетизм создавали вокруг нее особое поле. В тот
момент она показалась мне очень привлекательной. Она взяла лестницу в одну руку,
а другой попыталась захватить обе таблички. Одна из них выскользнула, но я успел
ее подхватить.
- Спасибо, - коротко бросила она. - Вы можете помочь мне ее поднести, но это
позволит вам проникнуть не дальше противоположной стены.
Улыбнувшись, я проследовал за ней через двор, где из старой кирпичной стены на
высоте человеческого роста торчали два штырька. Установив стремянку, она
поднялась на несколько ступеней и начала двигать табличкой до тех пор, пока
штырьки не вошли в пазы. Табличка стала на место, и женщина, выразив свое
одобрение формальным кивком, спустилась на твердую землю. Потом, протянув руку
за следующей, которую я все еще держал, сказала:
- Спасибо. Дальше я сама справлюсь.
- Я помогу вам - отнесу табличку.
Она пожала плечами и прошла через арку в маленький задний дворик, а я поспешил
за ней. Я знал, где хранилось сено и как через маленький люк в потолке попасть
на чердак. И как потом подглядывать оттуда за конюхами, которые не подозревали,
что мы с Джимми сидим и исподтишка следим за ними. Самое страшное, что они
делали, так это мочились в стойлах, нас же с Джимми захватывала сама тайна
нашего присутствия. Третье требование "Лошадей не кормить!" также было повешено
на видном месте на заранее вби
...Закладка в соц.сетях
