Жанр: Детектив
Тени исчезают в полночь
...бины своей души. - Хочешь навести
на меня своих зомберов?
- А что прикажете делать? - вздохнул Худосоков. - Прошу вас, войдите в мое
положение и позвоните, пожалуйста.
- Ты сам туда пойдешь, - буркнул Коля. - Своими ногами. Я вас сейчас с АлиБабой
скопом зомбировать буду.
- А можно мне перед гражданской смертью последнее желание высказать? -
жалостливо попросил Худосоков. - Оно вам
должно понравиться...
- Выпить, что ли, хочешь? - догадался Баламут.
- Да. Налейте мне два стакана водочки, пожалуйста. И моему товарищу по
несчастью тоже.
- Коля не смог отказать Худосокову в этой просьбе, тем более что вчера он
купил не совсем понравившуюся ему водку
"На здоровье!". Сходил на кухню и принес две бутылки этой гадости и тарелку
венгерских маринованных огурчиков.
Споив своим пленникам по два стакана (с пятиминутным перерывом на
огурчики), он не спеша достал из сумки два
шприца с красной жидкостью и уколол сначала Худосокова, а потом и Али-Бабу.
Уколол, выпил полстаканчика водочки, с
кайфом покурил, потом отвязал новоиспеченных зомберов от вентилей и своим ходом
отправил их по домам, наказав явиться
к нему назавтра ровно в 14.00.
6. Баламут предлагает Куликово поле, а Гриша - Штирлица. В результате все летит
в тартарары
Когда Баламут в девять утра следующего дня продрал глаза, напротив него
сидел Гриша.
- А-а-ангел Гриша? - догадался Коля, с огромным усилием раздвинув в стороны
страшную головную боль. - Э-э-это ты?
- Да, - тяжело вздохнул Гриша и пошел к холодильнику искать для больного
водки.
- Не ходи, - простонал ему вслед Баламут. - Тут она...
И, поднявшись и запустив руку за диванную спинку, достал початую бутылку
какого-то иностранного пойла. Рассмотрев
ее на просвет, хотел было тут же выпить из горла, но, пригвожденный осуждающим
глазом ангела, обмяк, еле-еле затем
поднял голову и, чуть не плача, заканючил:
- Ну чего ты так смотришь? Как лев на свежее дерьмо? Ну, гад я нечесаный,
сволочь немытая.
Ну дай стакан, дай, видишь, я, как.., как понос, по краям разливаюсь?
Гриша взял с журнального столика стакан, давно забывший о своей
прозрачности, и понес его на кухню чистить. Когда он
вернулся с ним, сверкающим всеми своими гранями, Коля сидел на диване и довольно
улыбался. Ангел поискал
единственным глазом бутылку, но увидеть не успел - неуловимым движением пятки
Баламут отправил ее в далекое
поддиванное забвение.
- Презираешь меня, да? - спросил он потом, блестя ожившими глазами.
- Людей нельзя презирать. Если ты их презираешь - ты нелюдь или бог.
- Э-э! - пьяно обрадовался Баламут. - Ты не прав! Боженька людей любит!
Гриша, чернее тучи, промолчал. Баламут, искренне его жалея, начал
сочувствовать:
- Что-то ты злой, Гришенька, стал! Раньше круглый был, добрый, а сейчас -
как стрела.
Устал, что ли? Или переутомился?
- Нет... Просто я в вас ошибся, - поправляя повязку на выбитом глазе,
сказал ангел. - Я думал - вы поможете, а вы.., вы
погибли. У вас вместо любви - похоть, поражения ваши - без потерь, победы - без
надежды, жалости и сострадания. Ваши
сердца давно забыли, что должны бороться с собой "Перефразированная выдержка из
нобелевской речи У. Фолкнера,
обращенной к писателям.".
Николай переваривал неожиданные и невпопад сказанные слова ангела минуты
три. И все эти минуты лицо его тоже как
бы переваривалось - глаза потухли и обесцветились, нос и щеки обвисли, губы
обмякли - Баламут страдал...
- Время такое, Гриша, - сказал он наконец. - А что касается борьбы... Ты не
прав, Гриша. Вон ребята (Коля вытер рукавом
набежавшую слезу) естеством человеческим ради России пожертвовали, поди,
посмотри на них - не люди, а подлинные бяки
и мойдодыры...
На этих словах Баламуту опять захотелось выпить, и он решил чуть поприжать
своего визави агрессивностью.
- А чего, собственно, тебе надо? - прищурив глаза, придвинулся он к Грише.
- У меня тут все под контролем. Через час ко
мне наиглавнейшие враги народа явятся! То есть их главари, которые теперь мои
марионетки. Ты знаешь, я прямо
кутузовский план придумал! Я главарям этих непорядочных экстремистов прикажу к
завтрему всех своих на Куликовом поле
собрать. Ты, кстати, знаешь, где оно находится?
- Не знаю... - покраснел Гриша. - В России где-то, а может, на Украине, ой,
извините - в Украине.
- Ну, ладно, сами найдут. В общем, с рассветом, в два ноль ноль, когда
любимые города будут спать спокойно, сойдутся
они рать на рать и в два четырнадцать, ну, в крайнем случае к двум тридцати,
Россия будет спасена. Коля Баламутов
гарантирует! Ну, как тебе, Гриша, моя классная идея? Нет, ты оцени, Нельсон!
Одним махом всех побивахом! И фашистов с
газовыми камерами, и этих экстремистов с газаватом и джихадом!
- Другие придут, сменив уют на риск и непомерный труд, - грустно
продекламировал Гриша известные строки Высоцкого
(последний месяц он много и все подряд читал и потому несколько разучился
говорить своими словами). - Нельзя человеков
убивать. Надо их улучшать, чтобы они для всеобщей пользы были.
- Э-э-э, братан, да ты что-то словами Инессы и Шурика заговорил. Человека,
братан, улучшить невозможно, от этого он
только хуже становится, как учит нас горький опыт Великой Октябрьской
социалистической революции. Ты чо, паря, забыл
про революцию?
- А что же делать? - горестно воскликнул Гриша. - Неужели нельзя без
кровопролитиев обойтись? Не раздобыть надежной
славы, покуда кровь не пролилась? Или человек зачат в грехе и рожден в мерзости,
а путь его от зловонной пеленки до
смердящего савана?"Искаженная цитата из "Всей королевской рати" Роберта Пенна
Уоррена.".
- Нельзя, братан! - уверенно ответил Баламут. - Только Куликово поле!
- Ну, давай подумаем еще раз! Ты же, Николай Сергеевич, умный, в институтах
учился...
- Дурак ты, хоть и не учился! Никакого у тебя эстетического воображения
нету! Представь только картинку - перед битвой
Али-Баба с Худосоковым сходятся в смертельном единоборстве. Заря предутренняя,
нежная, рать против рати злобно
топчется, а они кудри друг другу рвут! Ренессанс!
- Плохо это. От смерти только смерть рождается. Ну, Николай Сергеевич,
придумай что-нибудь! Все разумное
действительно, все действительное разумно "Искаженная цитата из Гегеля."...
- Я вчера думал пятнадцать минут и придумал только это. Хотя послушай...
Эта гениальная идея пришла мне в голову
после кокосового ликера.
Может, тебе тоже выпить? И придумаешь что-нибудь получше кровопролития?
- Я же не пью совсем, - не вполне уверенно произнес Гриша.
- Так ты это для себя не пьешь! А во имя Родины попить немного - слабо?
Задав этот нелегкий для ангела вопрос, Баламут важно встал и с выражением
поступка во взоре направился на кухню за
водкой. Вернувшись с запотевшей бутылкой подарочной "Гжелки", с удовольствием
водрузил ее на середину журнального
столика и начал говорить в порыве эстетического умиления:
- Смотри какая красивая! Этикетка голубенькая, как лен или глаза московской
красавицы, бутылочка резная, как судьба
российская, а водочка, водочка-то - посмотри, полюбуйся! - прозрачная и добрая,
словно душа русская.
Гриша думал минут семь-восемь. Глаз его раз за разом возвращался к бутылке.
Углядев, что оппонент понемногу
созревает, Коля на цыпочках пошел к бару и принес маленькую хрустальную рюмочку.
Поставив ее перед ангелом, обозрел
глазом художника получившийся совсем уж рекламным натюрморт, удовлетворенно
кивнул и ушел на кухню за последними
мазками. Через пять минут натюрморт расцветился хрустальной вазочкой с красной,
зернышко к зернышку, икрой, и Гриша,
устав сопротивляться, выпрямился, выдохнул и довольно сноровисто опрокинул
рюмку.
- Ну как? - спросил Коля, с любопытством заглядывая в потеплевший глаз
ангела. - Появляется что-нибудь?
- Нет, - мягко проговорил Гриша, уже полностью отдавшийся сказочному теплу,
деловито распространяющемуся по телу.
- Но уже лучше думается.
- Вот-вот! - расцвел Баламут. - А ты знаешь, брательник, почему я пью?
Потому как выпьешь рюмочку - другим человеком
становишься. А ему тоже надо. Выпьешь другую - совсем другим человеком. А тому
тоже надо! Понимаешь?
- Понимаю! Наливай, Коленька, еще!
Когда Гриша выцеживал четвертую, его осенило. Не допив, он отставил рюмку и
сказал Коле с ликованием в голосе:
- Я придумал! Эврика! О, сколько нам открытий чудных готовит просвещенья
дух! "Строка из стихотворения Пушкина."
Никого убивать не надо! Надо их возглавить в нужном направлении!
- Ты - Ван Гоген! "Именно так (смешивая имена двух великих художников, Ван
Гога и Гогена) друзья Черного выражают
свое восхищение." - искренне восхитился Коля. - Или даже - Владимир Ильич
Березовский! А кто возглавит-то? Вот, к
примеру, худосоковцев ты на себя возьмешь?
Ангел не ожидал подобного развития своего предложения и на минуту застыл с
открытым ртом.
- Вот-вот! - горько признал Коля. - Только языком трепать горазд. Ля-ля,
тополя...
- Я.., я.., согласен! - с трудом смирившись с необходимостью поступка,
вздохнул ангел и со словами "а в окопы тебя, а
послать тебя в бой..." тяжело осел в кресле.
- Так-то лучше, Владимир Ильич! - одобрительно закивал головой Баламут и,
окинув собеседника оценивающим взглядом,
продолжил уважительно:
- А ты ничего будешь глядеться в коричневой рубашке... С этой мужественной
повязкой на глазу... Просто картинка.
Рассказывать станешь, что окривел в борьбе с коммунизмом. Не загордись только,
иначе в фюреры попадешь и забудешь,
что ты... Штирлиц!
И Баламут умер со смеху. Он упал на пол и, гогоча, и хохоча, и всхлипывая,
начал кататься по ковру. Отхохотавшись, а
вернее полностью охрипнув, он допил остаток водки и пошел к холодильнику за
следующей бутылкой. Поставив ее на стол и
напустив на себя серьезность, спросил ангела:
- А кого над Али-Бабой ставить будем?
- Я думаю, - начал ангел, отгоняя от себя ставшую очень уж назойливой
мысль: "Неплохо бы пропустить еще одну
рюмочку", - я думаю, что командовать мусульманскими экстремистами должен
умеренный мусульманин.
- Ван Гоге-е-н! Березовский! - опять восхитился Коля. - Ты что, на АльФатеха
намекаешь?
- А что?
- Не подведет, думаешь?
- Я беседовал с ним в Кирюхинске и Забаловке. Сатрап он еще тот, но муллой
будет хорошим.
Разговаривать любит и в роль быстро входит...
Можно попробовать...
- Конечно, попробуем... - согласился Баламут и потянулся за бутылкой.
- Может быть, Николай Сергеевич, сначала ребят обратно в человеков
переделаешь? - вдруг покраснев, попросил Гриша. -
Человек - это звучит гордо...
- А ты что как девушка зарумянился? - поинтересовался Коля, несколько
раздосадованный поступившим предложением.
- Понимаешь, когда ты за бутылкой потянулся, - став уже малиновым, начал
признаваться не умевший врать ангел, - я
чуть было руки свои потирать не начал.
- Ну-ну... Как ты там говорил? Человек зачат в грехе, и путь его, от
памперса "мини" до памперса "макси"? То есть от
инфантилизма младенческого до инфантилизма старческого?
- Да нет. Но почти, - вздохнул ангел и, чтобы поскорее уйти от неприятной
темы, начал уговаривать Баламута побыстрее
очеловечить своих товарищей.
Когда Баламут делал последний укол "Антизомбирантом 007", дверь прихожей
была выбита и в квартиру ворвалась
дюжина вооруженных людей. Через несколько секунд все ее постояльцы были жестоко
избиты, связаны и брошены друг на
друга в ванной комнате.
7. Опять двадцать пять! - Полемика перед смертью. - Али-Баба находит палача
- Опять двадцать пять! - сказал Бельмондо, раскрыв глаза и поняв, что он с
друзьями снова попал в переделку и, может
быть, - в последнюю. Ткнув коленкой лежавшего на нем Баламута, зло выцедил:
- Зря ты нас переделал!
- Это Гришка виноват, - проворчал Коля.
И они начали препираться друг с другом. А мы с Ольгой лежали лицо к лицу.
Она была спокойна и ласково улыбалась
мне.
- Ты такая любимая, - прошептал я. - Сидела бы в Англии у своего камина.
- Мы выберемся! - сказала Ольга решительно. - Обязательно выберемся.
- Ага! - вмешался голос Альфы. - В трубу вылетим.
Он хотел сказать что-то еще, но тут дверь ванной распахнулась, и в нее
ворвались зомберы.
Через минуту меня уже тащили за ноги в гостиную. Там перевернули пинками на
спину, и я увидел мирно сидящих в
креслах Худосокова и...
Али-Бабу.
- Здравствуйте вам! - деланно улыбнулся Худосоков.
- Привет! - буркнул я. - Какими судьбами?
- А я вашего Баламута вокруг пальца обвел! - ответил Худосоков с
нескрываемым презрением. - Попросил водки перед
уколом, а зомбиранты в спиртовой среде не усваиваются! Вообще, как я посмотрю,
люди вы простые, хоть и грамотные. Ну
какого, извините за выражение, хрена вы со мной боретесь? Я ведь того же, что и
вы, добиваюсь! Вы газеты почитайте! Вот
мой пресс-секретарь прочитал недавно в "Литературной газете", что Россия
неминуемо развалится - мол, те русские, которые
окают, не совсем тепло относятся к тем, которые акают (на этом месте своей речи
Худосоков принял две таблетки). А кто
готовит этот развал и в конце концов все развалит? Те, против которых мы
боремся! Те, для которых выгода и личная
безопасность выше патриотизма, выше идеи сохранения единой русской нации! Мы
просто говорим то, о чем вы думаете!
- Да, мы об этом думаем, - согласился я. - Ты знаешь, я сам какой-то
частичкой сердца если не национал-шовинист, то
параноидальный империалист, иногда мечтающий о возвращении Аляски. Но мозгами я
чувствую, что ни одна идея не стоит
и капли крови. Просто я - материалист, а вы с Али-Бабой - идеалисты. А один,
ныне почти совсем забытый, вождь мирового
пролетариата учил, что идеализм - это не какая-нибудь чушь собачья, а нездоровое
распухание маленькой черточки реальной
жизни. Вот и вы берете что-то действительно существующее и делаете из этого
идефикс, манию, требующую кровавых
жертв. Короче - вы сумасшедшие, если только не предприимчивые коммерсанты,
паразитирующие на неудачниках и
недоучках. Или продажные политики.
- А можно мне узнать, о чем вы так бурно полемизируете? - улучив паузу в
моем экспромте, спросил Али-Баба поанглийски.
- Я сказал, что вы с ним со своими идеями об исламской России и чистоте
русской нации либо придурки, либо деловые
люди.
- Ну зачем же так! - улыбнулся Али-Баба. - Просто все мы - зомби, всем нам
с рождения вкладывают в головы какие-то
идеи - коммунистические, фундаменталистские, сионистские, фашистские, рабами
которых мы становимся. И я, ваш
покорный слуга - раб своей идеи, а ваш приятель Худосоков - своей...
- И, похоже, вы - рабы-приятели... И жизнь друг без друга не представляете.
- И еще - без евреев! - залился рассыпчатым смехом раскрасневшийся АлиБаба.
Отсмеявшись, начал вытирать выступившие слезы цветастым платочком, обшитым
по краям немудреными восточными
кружевами. Когда он вновь взглянул на меня, я увидел в его влажных и красноватых
еще глазах свою смерть.
Насладившись моей понятливостью, Али-Баба приказал привести Аль-Фатеха.
Аль-Фатех вошел в гостиную, потирая затекшие, синие от веревок запястья.
Увидев его, Али-Баба встал, подошел к нему,
радостно улыбаясь, и они начали приветствовать друг друга троекратными
прикосновениями щек и объятиями с
похлопыванием по спинам. После этих обычных восточных приветствий они расселись
надо мной в креслах и минуты две
очень серьезно говорили по-арабски. Худосоков все это время внимательно
рассматривал свои ухоженные ногти.
- Ты должен это сделать, мой мальчик! - мягко сказал Али-Баба, перейдя на
английский.
- Я сделаю это... - ответил Аль-Фатех, удостоив меня взглядом никуда не
торопящейся кобры. - Но у меня, прости, дядя,
есть кое-какие существенные условия.
- Я выполню их все, клянусь аллахом! - воскликнул Али-Баба. - Что ты
хочешь, услада моей души?
- Во-первых, я хочу, чтобы завтра к вечеру мой самолет ждал меня в одном из
аэропортов Москвы.
- Он в Шереметьеве третий день. И твои верные пилоты ждут твоих приказов.
- Прекрасно. Во-вторых, я хочу, чтобы вы помиловали этого юродивого
Нельсона...
- Зачем он тебе? - удивился Али-Баба.
- Я хочу сделать из него евнуха для своего будущего гарема. Как только я
его увидел, я сразу понял, что лучшего евнуха
не сыскать на всем Востоке.
- И вправду... Как же мне самому не пришла в голову эта великолепная идея?
- протянул Али-Баба, припоминая
благообразного ангела. И, расстроенно покачав головой, согласился:
- Забирай его, мой мальчик...
- И в-третьих, - продолжал Аль-Фатех, - я хочу, чтобы вы и ваши слуги после
казни немедленно и навсегда оставили меня.
- Ты обижаешь своего любящего дядю. Я носил тебя на руках еще розовеньким
младенцем и многое для тебя сделал. Но я
согласен и на это.
Что еще?
- Это все. Казнь состоится завтра утром, - сказал Аль-Фатех и уставился на
меня глазами кобры, состарившейся на
должности воспитателя кроличьего детского сада.
- Что уставился, гаденыш? - взорвался я. - Зря я тебя в шахту вниз головой
не спустил!
- Господин Чернов! - ласково улыбнулся Аль-Фатех в ответ. - Я понимаю, что
вы раздосадованы предстоящими
переменами в способе существования. И поэтому прощаю вас. И более того, в
награду за вашу дружбу я предлагаю вам
выбрать место своей казни.
- Спасибо, благодетель, счас прослезюсь, - ответил я, чувствуя, что теряю
надежду, в том числе и на чудо.
- Поймите, я должен убить вас, чтобы спасти хотя бы себя... - продолжил
Аль-Фатех, разведя руками. - Согласитесь, что
это резонно. Но я успел полюбить вас и потому не хочу, чтобы вы гнили здесь, в
этой квартире, пока трупный запах не
вынудит уборщицу вызвать дежурных слесарей для взлома этих многострадальных
дверей. Вы лирик в душе, знаю... И не
может быть, чтобы вы где-нибудь в живописных окрестностях Москвы не восклицали
хоть раз в эстетическом порыве:
"Вот здесь я хотел бы окончить свои дни!"
- В Болшеве, на левом берегу Клязьмы! - вскричал я, поддавшись безотчетному
порыву.
Этот хрен моржовый угадал. Было у меня такое место... В свое время я,
тогдашняя моя жена Вера и ненаглядная дочь
Полина частенько проводили уик-энды и просто свободные вечера на окраине
Болшева, на правом, поросшем усталыми
липами берегу Клязьмы. Тихая, темная речка, желтые непритязательные кувшинки и
юдоль земная напротив - луга с травами
по пояс, счастливые семейки берез... И лишь только Альфа предложил мне выбрать
место захоронения, я сразу вспомнил эти
места. Я буду лежать в этих травах, а дочь моя будет приходить под липы и пить
кока-колу из красивой баночки и целоваться
с первым своим мальчиком... А потом они прикатят в коляске мою внучку.
- А можно там все проделать скрытно? - прервал мои размышления Аль-Фатех.
- Да, по утрам там никого не бывает, - ответил я, все еще взволнованный
возможностью такой незабываемой встречи со
своим потомством. - И подъехать можно. Я покажу на карте.
- Вот и договорились! Я так и думал. Надеюсь, друзья ваши будут не против.
Чернова с товарищами привезли на Клязьму в микроавтобусе. Худосоков
посоветовал Али-Бабе взять с собой своего
человека, старшего лейтенанта из московского ГУВД. Старший лейтенант за всю
дорогу не произнес ни слова (он явно не
любил "азиков"), ничего он не сказал и остановившим машину муниципалам, лишь
ткнул в их сторону своим
удостоверением.
На подъезде к Болшеву он показал водителю, как проехать на безлюдный берег
реки, и ушел, не прощаясь.
Удостоверившись, что место тихое, Аль-Фатех, приказал одному из охранников
Али-Бабы выкопать яму размером с
обычный конторский шкафчик. Когда яма была готова, пленников вытащили из машины
и бок о бок положили на траву.
Никто из них не дергался и не кричал - все смотрели в белесое утреннее небо и
жалели, что сейчас не день и оно не голубое.
И никогда не станет для них голубым...
Аль-Фатех начал с Баламута. Он подошел к нему, вытащил из-за пояса пистолет
с глушителем и тут же почти в упор
выстрелил Николаю в грудь. Последней он прикончил Ольгу. С полминуты
полюбовавшись плодами своего труда, не спеша
вынул перочинный ножик и принялся разрезать веревки, стягивавшие руки и ноги
убитых.
Закончив с этим, отошел в сторону, уселся на пожухлую траву под березой и
стал безучастно наблюдать за тем, как АлиБаба
проверяет качество его работы, а именно прощупывает у мертвых сонные
артерии.
После того как Али-Баба показал ему пальцами знак "о'кей", Аль-Фатех
поднялся, с помощью охранника сложил трупы в
яму, забросал землей и прикрыл сверху дерном. Последнюю пластину дерна он
укладывал уже в одиночестве - не сказав ни
слова, Али-Баба и его подручные сели в свой "вольвак" и уехали.
Глава 4
ПОДВОДНАЯ БОЙНЯ
1. Два ведра пустых бутылок. - Предлагают стать евнухом. - Любовь в гробу
- Послушай, ты можешь делать что угодно, даже идти в милицию, КГБ или
прокуратуру, но для твоих друзей было бы
лучше, если бы ты остался здесь до вечера, - сказал Аль-Фатех Грише, уезжая на
казнь Черного и его приятелей. - А вечером
за тобой приедут люди из нашего посольства и отвезут в аэропорт.
Несколько раз сфотографировав Гришу на заграничный паспорт, он уехал.
И Гриша не пошел ни в ФСБ, ни в милицию. И остался в квартире Ольги.
Укрепив дверь, которую за последнюю неделю
дважды выбивали, он весь день наводил в квартире марафет - одних пустых бутылок
из-под водки вынес два ведра.
Гриша знал, что Черного с Друзьями увезли на казнь, но в его душе царила
благодать - он чувствовал, что все
происходящее не принесет ему большого горя.
Вечером приехали два загорелых араба в белых бедуинских одеждах и увезли
Гришу. Через три часа он уже сидел в
салоне личного самолета Аль-Фатеха и внимательно рассматривал чудной для
русского глаза натюрморт, украшавший
десертный столик, а именно - блюдо с ананасом, апельсинами и.., огурцами.
"Наверное, это все-таки не огурец, а какойнибудь
похожий на него заморский фрукт, - думал Гриша. - Наверное, сладкий и с
мелкими косточками".
В тот момент, когда он все же решился попробовать этот заморский фрукт и
уже потянулся к нему рукой, в салон вошел
оживленный Аль-Фатех и упал в кресло напротив. Гриша отдернул от блюда руку и
испуганно уставился в его лицо.
- Ну, что? Поработаешь у меня евнухом с месячишко? Тысяча баксов, стол и
прочее? - спросил его Аль-Фатех, стараясь
выглядеть серьезным. - Ну, правда, будут и кое-какие издержки...
- Зачем я здесь? - ответил коротким вопросом уже взявший себя в руки Гриша.
- Я думал, - начал Аль-Фатех, надкусывая заморский фрукт, к разочарованию
его собеседника, оказавшийся банальным
огурцом, - я думал, что ты захочешь взглянуть на своих друзей.
- Они здесь? - встрепенулся ангел.
- Да.
- Живые?
Аль-Фатех пристально посмотрел в полный надежды глаз Гриши и ничего не
ответил.
- Пойдемте посмотрим... - тяжело вздохнул ангел и поднялся с кресла.
Ящики с телами Черного и его товарищей находились в служебном отделении
самолета. Они были доставлены туда
дипломатической почтой, и, наверное, поэтому каждый ящик был по объему меньше
обычного гроба раза в два. На их
верхних крышках чернели надписи "Demonstration maps, graphics and diagrams"
"Демонстрационные карты, графики и
диаграммы (англ.).".
- Как же вы их туда уместили? Руки небось отрезали? - почернев лицом,
спросил Гриша.
- Да нет. Так влезли, - ответил Аль-Фатех, пожав плечами, и принялся
срывать гвоздодером крышки ящиков.
Черный с товарищами были как живые. Казалось, сейчас они откроют глаза,
встанут и Баламут потребует спиртного,
Бельмондо поинтересуется, есть ли в самолете смазливые стюардессы, а Черный с
Ольгой кинутся друг другу в объятия.
Но они лежали чумазые от могильной земли и недвижимые. Трупы... Холодные,
серые трупы...
И ангел заплакал. Аль-Фатех с интересом посмотрел на него и, покачав
головой, вышел.
Гриша проводил его взглядом, полным ненависти, и, продолжая обливаться
слезами, достал носовой платочек из заднего
кармана брюк, склонился над Ольгой и начал бережно отирать грязь с ее лица. То
же самое он проделал и с остальными.
Закончив, сел на пол, положил голову на колени и забылся.
Вывел его из прострации мощный чих. Гриша моментально вскинул голову и
увидел сидящего в ящике Баламута.
- Опять похоронили, твою мать! Вот, блин, судьба - каждые полгода хоронят!
Скоро, блин, привыкну! - выругался
Николай отнюдь не раздраженно и, осмотрев все еще неподвижно лежащих товарищей
по смерти, пробормотал:
- А эти, без привычки, лежат еще...
Гриша осенил себя крестным знамением и хотел было что-то сказать, но слова
не шли с языка.
В это время вошел Аль-Фатех. Увидев ожившего Баламута, он удовлетворенно
кивнул и сказал, копируя голос
среднестатистической стюардессы:
- Прошу всех пристегнуть ремни! Наш лайнер взлетает через несколько минут!
- Привет, убивец! - удовлетворенно поздоровался Баламут, рассматривая АльФатеха
блестящими глазами. - Куда летимто?
- В Хургаду, на реабилитацию.
- А почему в Хургаду? Жарко там сейчас.
- Вряд ли туда кто-нибудь из людей Али-Бабы заявится. Непрестижно.
Коля хотел что-то сказать, но рядом заворочался Бельмондо.
- Вставай давай! - похлопал его Баламут по щеке. - Третьим будешь.
- А я? - обиженно протянул Гриша. - Я могу быть третьим...
- А ты молчи, гад! Из-за тебя всех нас постреляли. Ни грамма в ближайшие
два часа не получишь!
- Знакомый салон, - послышался голос Бельмондо. - Похоже, нам предстоит
вторая попытка по прыжкам без парашюта?
Опять, что ли, на Памир летим?
- Да нет, в Хургаду, - ответил Баламут, вылезая из ящика. - От Али-Бабы там
будем прятаться.
Встав на ноги, он потянулся и подошел к Ольге и Черному.
- Подъем! - закричал он, согнувшись над ними.
И они моментально раскрыли глаза.
- Я же говорила, что мы выберемся! - сказала Ольга, тут же перевесилась в
гроб Чернова и поцеловала его в щетинистую
щеку.
- А я еще не выбрался! - улыбнулся Черный и, обхватив девушку под мышками,
переместил ее на себя. - Ой, ой, ой!
Грудки-то какие холодные!
Дай-ка я их согрею.
И, прижав Ольгу к себе, начал обстоятельно целовать ее губы, щеки, носик, в
общем, все, что подставляла ему девушка.
- Любовь в гробу, - поджав губы, зак
...Закладка в соц.сетях
