Жанр: Детектив
Тени исчезают в полночь
...х единиц. Вам
придется продать бабушкину дачу.
Деньги переведете на наш счет - мы сможем их получить лишь после вашего
подтверждения. Ждем вас через неделю.
- Жулики! - выругался я, оставшись один на лестничной площадке. - Бабушкину
дачу захотели! Да ее сам Иосиф
Виссарионович Сталин дедушке пожаловал! И откуда только он о ней знает?
И с такими мыслями побежал в редакцию. Но не успел усесться за свой стол,
как меня вызвал главный редактор и, глядя в
сторону, посоветовал искать работу. Я побрел домой и там, как вы уже, наверное,
догадались, нашел вместо ужина короткую
записку: "Ушла к маме. Через два дня чтобы ноги твоей не было в моей квартире".
Квартира, вообще-то, была моя... И редактор был не прав, просто доверял
всяким продажным проходимцам, которых я и
на дух не переносил...
Но что делать? И он, и жена всегда были для меня неподвластными стихиями.
Ну, допил я, что было в холодильнике,
послонялся по комнатам, как тень отца Гамлета, и пошел к другу поплакаться, но
он, сославшись на занятость, быстренько
выпроводил меня. И, в конце концов, я оказался у риелторов и продал бабушкину
дачу за двадцать пять с половиной тысяч
долларов, положил затребованную жуликом сумму на его счет, а на остаток загулял,
извините, до назначенного им дня
включительно.
Пришел я к экстрасенсу, извините, на автопилоте. Он встретил меня весьма
доброжелательно, предложил чашечку кофе, а
когда я отказался, предложил немедленно приступить к сеансу. Я сел в кресло и,
взглянув в его мгновенно окременевшие
глаза, заснул.
...Никаких чудес потом не было. Я просто переселился в каморку к своему
старинному приятелю-неудачнику и за месяц
написал книгу, не ту, субгениальную, а коммерческую, которую сразу же приобрел
"Шпрингер". Получив деньги, я пошел в
Петровский пассаж, купил себе костюм за 500 долларов и запросто познакомился с
длинноногой красавицей из хорошей
семьи (раньше я все деньги приносил домой, а ввиду понравившихся женщин немел
или, в лучшем случае, блеял). Через
неделю мой главный редактор предложил мне заместительство и только потому, что у
меня по определенным причинам
просто не стало недоброжелателей. Сейчас у меня нет никаких проблем, кроме,
конечно, проблем выбора".
- Ну как вам все это нравится? - закончив читать, спросил Альфа. - Помоему,
кто-то начал земной шар завоевывать.
- Да, ты прав... Очень похоже на историю Евгения Евгеньевича, - пробормотал
я, всей кожей предчувствуя дальнюю
дорогу. - После обработки Шуриными клещами я тоже стал "человеком".
Перестал комплексовать, рефлексировать, стыдиться. Врагов стал уничтожать,
женщин - трахать... Похоже, именно
Худосоков обокрал нас на Шилинке, потом переехал с нашими материалами в Москву и
нашел там людей,
усовершенствовавших микстурку Ирины Ивановны...
- А что в этом плохого? - удивился Альфа. - Я имею в виду улучшение людей?
- Не знаю, - сказал я задумчиво. - Понимаешь, это не лишение человека
недостатков, это - лишение возможности быть
несчастным, лишение возможности делать ошибки, глупости, мелкие, ненужные,
смешные пакости, лишение человека его
неуверенности в себе, то есть всего того, что делает его человеком. Несчастье
нужно человеку так же, как и уродство и
несправедливость.
Без них, мне кажется, не станет счастья. Люди перестанут в него верить.
- Ты думаешь, Худосоков все человечество собирается обработать? - спросил
Коля задумчиво.
- Рано или поздно эта химия войдет в жизнь всех, как анальгин и
слабительное...Представь, когда у тебя болит голова, ты
принимаешь анальгин, а когда несчастлив, принимаешь микстурку... Понимаешь,
голова либо болит, либо ты ее не
чувствуешь. Почти так же и с этим - или ты несчастлив, или счастья нет вообще...
- Драматизируешь как всегда! - махнул рукой Баламут. - И очень путано
драматизируешь. Но, признаюсь, когда после
энцефалита я пить совсем перестал, я как бы чего-то лишился, как будто, что-то у
меня внутри ампутировали... Короче, надо
дуть всем вместе в Москву и разбираться. Поехали?
- Да нас с тобой первый же мент повяжет! Мы же во всероссийском розыске! А
этого, якобы пропавшего без вести
международного преступника, - ткнул я пальцем в Аль-Фатеха, - бенладеновские
агенты опознают и шлепнут вместе с нами.
- А мы рванем по речке, - предложил Баламут, давно мечтавший о полном
впечатлений путешествии на плоту. - Мне тут
сказали, что на севере, за хребтом, Большая Уссурка начинается.
Сделаем плот и доплывем до Дальнереченска, там сядем на поезд и покатим до
Москвы. Поплыли, а? Заскочим за
Бельмондо и поплывем?
И мы поплыли.
13. Река, плоти смысл жизни
Перевалив через хребтик, мы оказались в долине Большой Уссурки. Продравшись
к реке сквозь оплетенный лианами
густой кустарник, мы увидели, что по ней вполне можно сплавлять плоты, но разве
только сбитые из десятка-другого спичек.
- До большой воды километров двадцать надо по течению топать, не меньше, -
проговорил я, расхаживая взад-вперед по
речке в подвернутых резиновых сапогах.
- А что? Потопаем! - виновато улыбаясь, пробормотал Баламут. - К вечеру
доберемся, факт! А по дороге рыбки наловим,
ушицы тройной сварганим, а?
И мы, сделав удочки, почапали вниз по реке. К середине дня пошел мелкий
дождик, стало холодно и тоскливо. Но мы не
стали ставить палатку, решили идти до сумерек. Рыбы к этому времени мы наловили
штук по пятнадцать на каждого.
Поймав еще штук по несколько хариусов и ленков, мы выкинули удилища, вышли
на дорогу, идущую вдоль реки, и
потопали по ней. Баламут поймал самых крупных рыб, и Альфа, чтобы скоротать
дорогу, стал интересоваться, как ему это
удалось.
- Однажды на Сардай-Мионе, в Центральном Таджикистане, пошли мы с Фернером,
завскладом нашей
геологоразведочной партии, форель ловить, - начал рассказывать Коля. - Через час
у него было штук десять, а у меня всего
одна, хилая, на кукане болталась. Подошел я к нему, стал спрашивать, на что
ловит. А он молчит, улыбается - немцы они все
такие, никогда опытом не поделятся, потому как он денег стоит. Ну, я сделал вид,
что обиделся, отошел в сторону, а потом
подкрался втихаря и стал за ним следить. И вот вижу, поймал Фернер очередную
рыбину, повесил на кукан, потом оглянулся,
увидел, что вокруг никого, под плавки пальчиками залез и, морщась от боли,
волосок вырвал. И намотал его на крючок, и тут
же форель на полкило вырвал! Я подошел к нему и говорю:
- Ну, все ясно, секрет у тебя, оказывается, хреновый!
И у него на виду вырываю волосок у себя, конечно, накручиваю на крючок и
удочку забрасываю. И ничего! А Фернер
поулыбался, поулыбался и ехидно так говорит:
- В следующий раз, Коленька, в следующий раз поймаешь! Потому как, чтобы
такую наживку приготовить, надо две
недели усиленно сношаться и в баньку потом не ходить!
Рассказав анекдот, Коля погрустнел и за всю дорогу не сказал больше ни
слова.
К вечеру, отмотав больше двадцати километров, мы дошли до большой воды,
поставили палатку и, поручив Ольге сварить
уху, принялись за сооружение плота. К ночи он был готов. Поев юшки под
непрекращавшимся мерзким дождем, улеглись
спать на сырых кедровых лапах.
Наутро позавтракали на скорую руку, переставили палатку на плот и поплыли.
Дождь еще ночью прекратился, тучи
развеялись, и установилась по-летнему душевная погода. Разлегшись на шершавых
смолистых бревнах, мы уставились в
небесную синеву и отдались витавшему в нем философскому настроению.
- Ничего мне не надо... - сказал я, повернувшись на бок, чтобы помимо
небесной синевы видеть и буйную зелень,
вплотную придвинувшуюся к реке. - Пусть они там друг друга зомбируют,
перезомбируют. Их не остановишь. Не один, так
другой что-нибудь придумает, потому как человечество - это исключение из
природы.
...И еще одна вещь меня настораживает. Понимаете, на заре перестройки я с
успехом показывал фокус - на улице, в толпе,
без всякого труда определял по лицам демократов, коммунистов, фашистов,
религиозных фанатиков. Есть у убеждений чтото
общее. И уверен я, что демократами, фашистами и прочее и прочее не
становятся, а рождаются. В генах все это сидит. И
убеждения зависят не от каких-то социальных причин и особенностей и условий
воспитания, а от индивидуальных
особенностей переваривания пищи, качества кровоснабжения мозга или вывода из
организма шлаков. А это тоскливо,
безумно тоскливо... И все, чего я сейчас хочу, так чтобы этот плот плыл вверх по
течению со скоростью реки.
- Я тоже этого хочу, - пробормотал Баламут, не открывая глаз. - Вот
только... Понимаешь, может быть, мы - просто
маленькие люди, букашки. Помню, однажды ехал я в метро в воскресный вечер...
Дачников полно было с сумками и сетками.
В них - кабачки, морковка, зелень всякая огородная. И вдруг под одной из таких
сеток я увидел маленькую зеленую гусеницу.
Ту, что вдвое складывается и так гуляет. Поначалу бодренькая была - туда-сюда
бегала вокруг модельных туфелек и пыльных
ботинок, цветущие свои шесть соток искала. Потом устала, обреченность в ней
появилась, неверие, но она все ползала по
пыльному полу, ползала, пока фифочка одна шпилечкой своей тонюсенькой гусеничку
эту неугомонную в пятно не растерла.
И мы такие же букашки. Ползаем под чьими-то большими ногами.
- Ты, дорогой мой, не прав. Ты - не букашка!
Это большинство больших, великих людей - маленькие противные букашки, -
начал разглагольствовать Аль-Фатех, болтая
ногами в воде. - Вот ваш Достоевский всю жизнь страшно от себя мучился и других
мучил. Играл до последней копейки, а
проиграв, немедленно в штаны струхивал и признавался потом жене, что большего
кайфа в жизни не испытывал. А Кафка?
Кафка - тот и не скрывал, что он букашка. Абеляр, о, мой бог, Абеляр! "Ничто не
уничтожит огня, который гложет мне грудь,
но он любовь не может в тебя вдохнуть!" - гениальные слова, не правда ли? А как
он, кастрированный, изощренно, как вошь,
мучил свою подругу? А Ницше? Жалкий, больной, измученный болезнями Ницше? А
Сталин с Гитлером? Жалкие,
трусливые, подлые... Не-е-т, по-моему, величие - это гниение при жизни.
Заурядные люди гниют после смерти.
- Альфа гниет и сочиняет "Оду Заурядности", - сквозь дремоту пробормотал
Бельмондо.
- Да, "Оду Заурядности"! - воскликнул Аль-Фатех и хотел было что-то сказать
о своей непричастности к здоровому
племени заурядных, но Баламут его прервал:
- Я знаю, что ты скажешь! Ты скажешь, что великие гниют и выделяют энергию,
которой живет заурядность. Пошло это,
давай, я лучше анекдот по теме расскажу. В общем, плывут по реке на плоту мужики
разного возраста. Вдруг видят - на
берегу бабы голые валяются. Ну, двадцатилетние с тридцатилетними в воду сразу
бросились и к ним наперегонки поплыли,
сорокалетние засуетились, замахали призывно руками и закричали: "Бабы, плывите
сюда!", а пятидесятилетние говорят
удивленно друг другу: "А зачем плыть-то? Ведь и так все видно?" Так и в жизни.
Кто может хотеть и добиваться, тот не
болтает, а сразу ныряет.
- В этой твоей реке жизни знаешь что плавает? - зевнул Баламут и, махнув на
нас рукой, принялся ловить рыбу.
Так, переговариваясь ни о чем, наслаждаясь природой, ушицей и жарехой, мы
доплыли до Дальнереченска. Там, чтобы не
привлекать излишнего внимания, мы разделились - я с Ольгой уехал первым поездом,
а оставшиеся пьянствовали в
привокзальном ресторане всю ночь и уехали только к вечеру следующего дня. И
ехали в отличие от нас с Ольгой с большими
приключениями...
Глава 3
СМЕРТЬ НА КЛЯЗЬМЕ
1. Виктор Хренов угощает коньяком. - Что делать с трупом? "Везти в Москву!" -
воскликнул Альфа
Баламут и Альфа устроились на верхней полке, а Бельмондо занял нижнее
место, так как четвертым пассажиром в купе
была молодая, еще совсем не противная женщина. Ребята уже подумывали о внесении
определенного разнообразия в
шестидневное путешествие, но на первой же большой станции женщина неожиданно
сошла с поезда.
Ее место занял общительный коренастый крепыш с обширной пушистой лысиной на
затылке.
Он назвался Хреновым Виктором Тимофеевичем, частным предпринимателем "с
ограниченной, очень ограниченной, хаха,
ответственностью", тут же достал из объемистого портфеля бутылку армянского
коньяка, копченую колбасу и,
естественно, жареную курицу. Посмотрев на все это, Альфа предложил перейти в
вагон-ресторан, но новенький бурно
запротестовал.
- В купе - это самое то! Полный интим и никакого вмешательства. А в
ресторане посидеть мы еще успеем.
И начал раскупоривать бутылку. Пили они до глубокой ночи, а точнее - до
самого утра. Хренов совсем не пьянел и
доставал из своего необъятного портфеля бутылку за бутылкой. Виночерпием с
самого начала пьянки вызвался быть Альфа.
Когда Бельмондо с Баламутом уже двоились в глазах друг у друга, Альфа с
Хреновым повздорили - Тимофеич сам хотел
разлить последнюю бутылку. Ссора кончилась тем, что вспыльчивый араб резким
ударом разбил ее о голову несговорчивого
попутчика. Коля на это пьяно захихикал, а Бельмондо, икая, похвалил явно
расстроенного Альфу:
- Мо., молодец, ик! Меня самого, ик, давно подмывало, ик, его долбануть,
ик, чем-нибудь тяжелым... Опасный он, ик, я
сразу почувствовал....
Зря, ик, ты только, ик, бутылку, ик, полную, ик, разбил... Я тебе, ик,
этого никогда, ик, не прощу, ик... - сказал он,
размазывая по лицу внезапно навернувшиеся слезы...
- У меня в голове чей-то голос сказал:
"Бей!" - и я ударил, - едва ворочая языком, пробормотал в ответ Альфа. -
Он, гад, отравить нас хотел. Я да-а-вно заметил и
следил за ним тихонечко. Из всех бутылок пил, а из последней отказался. Ой,
братцы, что-то я держался, держался, а сейчас
сам себе двоюсь...
И, пощупав пульс у Хренова, сочувственно вздохнул:
- Умер, собака...
Бельмондо, продолжая часто икать, обыскал мертвеца и в бумажнике нашел
российский паспорт. Раскрыв его, увидел
фотографию неожиданно сошедшей попутчицы. Под ней чернели пятна крови...
Отобрав у него бумажник, Аль-Фатех распотрошил его и, с трудом справляясь с
непослушными веками и разбегавшимися
глазами, стал просматривать документы.
- Давайте, любимые мои, вы-выпьем за...за мой, - начал он, закончив с
документами.
- За твой? Чего твой? - рассердился Баламут. - Ты эти свои семитские штучки
брось! У нас в России не принято пить за
половые органы, какими бы выдающимися они ни были. У нас в России принято
целоваться! Давай, Альфочка, поцелуемся.
- Да не-е-т, дурачо-о-к! - слюняво облобызав Колю, сказал Альфа нараспев
(его одолел сон). - Я не о свое-е-м пенисе
говорил. Давайте "вы-ыпьем за мой внутренний голос. Предста-а-ляете, два-а
паспорта у этого пьяницы оказались. Один
Хре-е-новский, другой - иностра-а-нный. С визами Ира-а-ка... Афга-а-нистана...
Пакиста-ана... И фами-и-лию его я знаю. Это
племя-я-нник моего любимого Али-Бабы. Рабо-о-тал в иракской контрразведке, пока
не исче-е-з куда-то. Отец у него ру-усский,
поэтому на ара-а-ба не похож.
- Ты хо.., хочешь сказать, что за нами охотятся? - проговорил Баламут,
пытаясь сфокусировать глаза хоть на ком-нибудь
из друзей. - Признавайся давай, пьянь болотная!
- Да, охотятся. И судя по всему - о-очень обстоятельно, если даже в
Дальнереченске у них человек был, - ответил АльФатех
и сразу же отключился.
Баламут аккуратно уложил его на полку, присел рядом и сказал Борису, подняв
указательный палец вверх:
- У меня есть идея! Нам надо.., надо срочно избавиться от этого хрена.
И он полез в сумку за бутылкой, намереваясь отметить удачную мысль.
- Как? - отреагировал Бельмондо, придвигая свой пустой стакан. - Сам
слышал, проводник говорил, что окно не
открывается.
Коля, отставив бутылку, полез на столик и, поддерживаемый Борисом за ноги,
начал возиться с окном. Бельмондо раньше
Коли понял, что окно не откроется, и, отпустив его, повалился на сладко спящего
Аль-Фатеха. Оставшись без поддержки,
Коля упал на труп Хренова, лежащий в проходе.
- А давай.., давай разрубим его на части, и потихоньку выбросим в сортир на
безлюдных перегонах, - предложил он,
поднимаясь и садясь на тело Хренова.
- Дурачок ты! А проводник? Он же милицию вызовет, когда узнает об
исчезновении пассажира. А мы, вдобавок, едем без
билетов. И пьяные до безобразия. Стыд-то какой...
- Может быть, просто смоемся на первой же станции? - просиял Баламут,
радуясь простой возможности навсегда
разлучиться с трупом. - Попьем пару дней и следом поедем?
- Тогда нам вообще хана будет, - горестно вздохнул Бельмондо. - Установят
по фотороботу и приклеят и этого и ту
женщину. До конца жизни будем зону топтать и пайку хавать.
- Так что же с ним делать?
- Везти в Москву! - пробормотал сквозь сон Альфа. - А там посмотрим. Страна
большая, дорога длинная. Давай, разливай,
Коля. Через минуту я просыпаюсь.
И действительно, через несколько минут Альфа уже сидел за столом, правда, с
еще не вполне разлепившимися веками.
- Так он же завоняет через несколько часов, - покачал головой Баламут,
разлив, наконец, водку по стаканам. - И весь вагон
сбежится посмотреть на нашего Хренова с душком. Ну, давайте, выпьем за упокой
его поганой души!
- А мы.., мы его заба.., забаль-за-ми-руем! - закусив хрустящим куриным
крылышком, воскликнул уже вторично
опьяневший Аль-Фатех. - Я на медицинском факультете учи.., учился и о... очень
интере.., ре-со-вался этим... Фа-ра-оны, какникак,
мои землячки. Мно-о-го литературы прочитал, в том числе по сохранению
тела вож-ждя мир-р-ового пр-р-олетар-риата.
Давайте, а? Я давно хотел! И всего-то мне ну-у-жно, так это ведро и из
вокзальной аптеки кое-что.
- А ведро тебе зачем? - спросил Бельмондо, очень медленно выцедив водку в
целях подавления икоты.
- Придется потроха с мозгами или, по-на-научному - органокомплекс, из него
удалять, да и кровь его под-д-лую надо
будет сл-л-ить. Сейчас город большой будет, стоянка полчаса, давайте в-выйдем и
все купим. Только вот вагон бы свой
потом найти.
Так они и сделали. Коля остался сторожить труп, Бельмондо побежал по
перрону искать ведро, а Аль-Фатех поскакал в
привокзальную аптеку.
Через пятнадцать минут покойник лежал на целлофановой пленке на нижнем
Колином месте, Аль-Фатех, совершенно
отрезвевший после прогулки, увлеченно копался в купленных им медикаментах, Коля
малодушно спрятался на верхней
полке, а Бельмондо, сидел рядом с арабом и ел соленые огурцы, которые в
количестве одного ведра купил на перроне у
бабушки в засаленной телогрейке.
Все подготовив к бальзамированию, Альфа понюхал нашатырного спирта и
предложил слабонервным удалиться на пару
часиков в вагон-ресторан. Коля с благодарностью согласился и, поправив пятерней
растрепавшиеся волосы, спешно покинул
купе. Вслед за ним ушел и Бельмондо, сказав Аль-Фатеху, что вряд ли будет
целесообразно оставлять одного очень уж
нервничающего Баламута наедине с винно-водочным буфетом...
Наверное, читателя передернуло от прочитанного и скорее всего он в данный
момент выкидывает книжку в мусорное
ведро. Но того, кто еще не сделал этого, я спрошу: а как поступили бы вы на
месте моих друзей? Представьте себе их
состояние - пьяные в стельку, труп под ногами и зона на горизонте... Может быть,
им следовало бы не торопиться и поискать
лучший выход, но алкоголь всецело овладел ими и они, уже невменяемые, схватились
за первую попавшуюся соломинку...
Через два часа Баламут и Бельмондо вернулись.
Аль-Фатех лежал на своей полке и впервые в своей арабской жизни жевал вялый
огурец прошлогодней засолки. Напротив
него сидел в расслабленной позе одетый в костюм Хренов со стаканом водки в руке
и внимательно смотрел в занавешенное
окно.
Бельмондо был так удивлен увиденным, что едва не опрокинул ведро, стоящее в
проходе. Оно было на три четверти полно
загустевшей кровью.
Пропустив Баламута в купе, Бельмондо чуть было не уселся на целлофановый
сверток с краснеющим внутри
органокомплексом.
- Его каждый день надо будет обрабатывать смесью формалина с тетрациклином
и еще всякой менее известной гадостью.
Снаружи и изнутри, - сказал Альфа, явно удовлетворенный проделанной работой. -
Но это я сделаю сам.
- Молодец! - похвалил его Бельмондо, затем помотал головой, возвращая
осциллирующее сознание на прежнее место, и
когда оно вернулось, взял ведро и пошел с ним в туалет. Там он не спеша вылил
кровь в унитаз, тщательно вымыл ведро и,
оставив его на мусорном ящике, вернулся в купе за органокомплексом. Когда он уже
приближался с ним к двери бытового
тамбура, она неожиданно распахнулась, и Борис немедленно оказался в окружении
целого отделения изрядно подвыпивших
десантников-дембелей, направлявшихся из своего пересохшего вагона в вагонресторан
за водкой. Увидев Бельмондо, один
из них, видимо, записной Василий Теркин, закричал:
- Ты чо, командир, бабу свою замочил и в сортир теперь спускаешь? Ты бы
лучше нам ее отдал!
Мы бы ее отдраили!
И все они заржали и захлопали Бориса по плечам.
- Да нет, - чуть смущенно улыбнулся Бельмондо. - Племянничек мой
туберкулезом в открытой форме страдает. Видите,
сколько за ночь накашлял...
И, показывая, поднял мешок перед собой.
- Гы-гы-гы! - отреагировали десантники. - Ну ты и шутник! Курить есть?
- Там, в пятой палате, у племяша моего возьмите, - указал подбородком
Бельмондо в направлении купейной двери. - Он
хоть и тубик безнадежный, но курит по-черному.
И, протиснувшись меж мускулистых тел, выбрался в тамбур.
Оставшуюся Россию они проехали без проблем. Правда, в их купе изрядно пахло
формалином, и дверь приходилось почти
весь день держать открытой. Хренов в это время либо смотрел в окно, либо лежал
на боку на верхней полке, либо просто
пьянствовал с попутчиками. Однажды он даже чокнулся с проводником. Последний, с
утра пьяный, удивился, почему Хренов
не открывает глаз.
- Водку он пьет с закрытыми глазами! - со значением ответил Баламут и
предложил проводнику не тянуть с наполненным
стаканом.
За сутки до прихода поезда в Москву Баламут позвонил нашему общему другу
Юрке Плотникову и попросил встретить
поезд в белом халате и с носилками. Привычный к вольтам нашей компании,
Плотников не удивился и обещал все
исполнить.
Лишь только поезд начал вползать на Ярославский вокзал, Бельмондо с
друзьями устроил в купе небольшое
представление с беготней, сильным запахом валерьянки и срочным вызовом "Скорой
помощи". Плотников с носилками
опередил, естественно, вокзальных врачей и благополучно вывез Хренова на мою
дачу. Там, на чердаке, среди сломанных
стульев, Виктор Тимофеевич находится до сих пор.
2. "Майн кампф" мага и экстрасенса. - Настоящему джигиту все равно на ком
ездить...
Через день после приезда в Москву мы пошли к Леониду Полносокову на прием.
Контора располагалась на Арбате, рядом
с рестораном "Прага". Оставив на всякий случай в кафе напротив Ольгу с
Бельмондо, мы с Баламутом и Альфой поднялись
на второй этаж и позвонили в описанную Макаром Вертинским дверь с табличкой.
Нам открыла высокая голубоглазая девушка с умопомрачительно длинными ногами
и такими же ресницами и сказала, что
записаться на прием к магу и экстрасенсу можно будет только на середину марта
будущего года.
- Мы и не собираемся записываться, - сказал Баламут, силясь оторвать глаза
от ног девушки. - Это твой маг к нам на
прием записался. Передай, что его ждут и пока в хорошем настроении.
Девушка кивнула и прошла в одну из дверей.
Через десять секунд из нее вышли двое дюжих охранников с резиновыми
дубинками. Один из них, верзила килограммов
на сто пятьдесят, ткнул меня дубинкой в живот и в оскорбительно грубой форме
приказал убираться вон.
- Хорошо, хорошо! - сказал я и внимательно посмотрел на Баламута, уже
оторвавшего глаза от стройных бедер секретаряреферента.
Баламут презрительно скривил губы, пожал плечами, вздохнул и очень
квалифицированно ударил охранника носком
ботинка в пах. Второй не успел ничего сделать - Альфа запрыгнул ему на спину,
схватил за горло, и они вдвоем начали
изображать родео, то есть скачку на необъезженном мустанге... Потрясенная
случившимся секретарша выбежала из
приемной и через минуту явилась с хозяином. Увидев его, мы поразились - в нем
мало что осталось от хорошо знакомого
нам Худосокова. Это был по-прежнему волк, но волк уже не простой, это был
интеллигентствующий волчий вожак, вожак
вожаков, это был фюрер...
Худосоков (по старой памяти станем называть его так) внимательно изучил
театр окончившихся не в его пользу военных
действий и разочарованно буркнул:
- Сразу видно - из тайги люди. Кошмар...
Как вы меня нашли?
- По статье в журнале, - криво усмехнувшись, ответил я.
- А! Макар Вертинский. Журналюга. Эту статью я его попросил написать еще до
зомбирования. Шустрый, все понял,
сделал как надо за копейку. А после зомбирования начал в свою дуду дудеть.
Указывать начал, засранец.
- И вы его... - почернел Баламут.
- Да... В бетон завернули. Но из этого случая мы сделали мето.., мето..,
методологические выводы. Шибко развитых
теперь не берем - их не переделать!
Еще раз обозрев разоренную приемную, он пригласил нас в гостиную, достал
коньяку, конфет и фруктов и начал
рассказывать.
Худосоков не погиб в Шилинской шахте. Зомберы вообще погибают с трудом
"Позже я узнал, что многие из зомберов,
"убитых" в ходе нашей операции по отлову Аль-Фатеха, до сих пор бродят в лесах
вокруг Кавалерова, наводя страх на
грибников и охотников.", а Ленчик был не последним из них. И бросался он в шахту
не для того, чтобы не быть
растерзанным зомберами Аль-Фатеха, а чтобы спастись наверняка.
Пролетев по стволу почти 40 метров, Худосоков вошел в воду руками вниз, как
заправский ныряльщик. Правда,
ударившись об воду затылком, он все же потерял сознание, но у зомбера, хоть и
бывшего, оно мало что решает в
критических ситуациях - весь разум сидит у него в спинном мозге и подсознании. И
Ленчик выплыл и упал отлежаться в
одной из сухих выработок девятого горизонта. Через день его нашел в одном из
своих первопроходческих походов один из
осевших в шахте корейцев. Он два с лишним дня отпаивал Худосокова настоем из
экзотических грибов и водорослей и в
конце концов поставил на ноги.
Совершенно придя в себя, Худосо
...Закладка в соц.сетях
