Жанр: Детектив
ОХОТА НА ГАЗЕТНУЮ УТКУ
...решила, что
неплохо бы этот файл скопировать, чтобы позднее попробовать разобраться в нем под
руководством кого-нибудь из "шаманов".
На полочке рядом с компьютером стояла неполная коробка чистых дискет. Я взяла
одну и переписала на нее файл из корзины. К счастью, пароль у меня при этом не
потребовали, и вообще процедура копирования прошла без особых затруднений.
Спрятав дискету в карман, я выключила компьютер и еще раз осмотрела квартиру.
Больше ничего интересного на глаза не попалось, да и мне, честно говоря, было не
слишком уютно в чужой квартире, постоянно мерещились шаги за дверью и скрип ключа
в замочной скважине. Убедившись, что не оставила следов своего пребывания (не считая
одной убавившейся дискеты, но я надеялась, что Петр Ильич не станет их пересчитывать),
я тихонько открыла дверь и выскользнула на лестничную площадку.
Говорят, новичкам везет. Так и мне явно везло каждый раз. Ни на лестнице, ни возле
подъезда я никого не встретила и благополучно добралась до троллейбусной остановки.
Уходя из дому утром, я оставила мамулю и Петра Ильича спящими, потому что
спешила посетить его квартиру пораньше. Теперь дома никого не было. Очень удачно:
они собрались и ушли, и снова я избежала трудного разговора. Мамуля-то хотела со мной
побеседовать обо всем, она читала газеты, но Петр Ильич явно к этому не стремился. Что
ж, в этом вопросе наши желания совпадали, я просто не представляла, что ему сказать.
Притворяться дурочкой не имело смысла: никто не поверит, что журналистка, заварившая
такую кашу, полная идиотка. Дать понять Петру Ильичу, что я его подозреваю в
неблаговидных поступках, было бы преждевременно. Стало быть, все к лучшему... Пускай
мамуля еще немножко побудет в неведении, а уж потом я раскрою ей глаза на милого
дружка!
А пока еще есть время, нужно срочно ехать на Новоапраксинский химический
комбинат и выяснить, отчего же он так интересует нашего Петра Ильича, что даже на
компьютерных "обоях" он вывел фотографию комбината! Как говорится, "скажи мне, что
у тебя на "обоях", и я скажу тебе, кто ты..."
Вчера я успела повесить "жирафовое" пальтецо на место и сапоги почистила и тоже
вернула незаметно.
Комбинат находится за городом, а какие в нашей провинции дороги, известно
каждому. Небось увязнешь по колено в грязи...
Я надела свои собственные высокие ботинки на толстой подошве, джинсы и черную
кожаную куртку. Да, с переменой имиджа дела идут туго, но я знала совершенно точно,
что женщины, подобные моей мамуле, никогда в жизни не поедут на Новоапраксинский
химический комбинат, а стало быть, и в гардеробе у них нет ничего подходящего на такой
случай.
Я все же порылась у мамули в шкафу и выудила широкий яркий шарф, который мамуля
собственноручно связала позапрошлой зимой, повинуясь творческому порыву.
Теперь осталось только сложить в объемистую сумку походный набор журналиста:
диктофон, удостоверение, две ручки, бумагу для записей. Как там поется в песне? "С
"лейкой" и с блокнотом, а то и с пулеметом..."
Будем надеяться, что пулемет в Новоапраксино мне не понадобится.
- Один билет до Новоапраксино, - сказала я кассирше.
Она протянула мне бумажный квадратик, отсчитала сдачу. Взглянув на билет, я
убедилась, что за исключением даты, он как две капли воды похож на тот, что выпал из-за
подкладки у Петра Ильича. Тот же вокзал, та же зона...
Электрички в нужном мне направлении ходили часто. Только поезд отошел от
платформы, по вагонам потянулись вереницы разносчиков, предлагавшие пассажирам
резиновые перчатки и будильники, плащи-дождевики и инсектициды, газеты и
мороженое.
Пассажиры пытались дремать или читать детективы в ярких обложках, но каждые
полминуты у них над ухом раздавался оглушительный голос очередного коробейника:
"Разрешите привлечь ваше внимание! Я предлагаю вам приобрести вещь, совершенно
необходимую в любом хозяйстве..."
Периодически в поток разносчиков вклинивались нищие со своим классическим
припевом: "Мы люди не ме-естные..."
От всех этих криков у меня началась головная боль. К счастью, ехать пришлось не
очень долго, голос из динамика объявил мою станцию, и я направилась в тамбур.
Новоапраксино произвело на меня угнетающее впечатление. Если поселки, которые
поезд проезжал раньше, выглядели достаточно оживленными, участки - ухоженными, хоть
и осень, дома производили впечатление жилых, и даже уродливые бетонные коробки
новорусских особняков, при всем их безобразии, дышали жизнью, то здесь на всем лежал
отпечаток запустения и распада.
Два пристанционных магазина щеголяли заколоченными окнами и дверьми, прямо
посреди вокзальной площади явно не первый год ржавел брошенный за ненадобностью
экскаватор. Окружавшие площадь деревянные дома по большей части явно были
нежилыми, их давно не красили и не ремонтировали.
Я хотела было спросить у кого-нибудь из местных жителей, как добраться до
химического комбината, но эта надобность сразу же отпала: оглядевшись, я увидела
неподалеку от станции унылое промышленное здание с торчащими на заднем плане
красно-белыми дымовыми трубами - то самое, которое Петр Ильич разместил на экране
своего монитора.
К зданию вела грязная раздолбанная дорога, по которой, брели немногочисленные
пассажиры, сошедшие вместе со мной с электрички. Все вместе производило такое
тоскливое и безрадостное впечатление, что у меня невольно защемило сердце.
Во всяком случае, было совершенно ясно, куда идти. Перешагивая через ямы и
колдобины, стараясь не провалиться в глубокую лужу, полную грязной осенней воды, я
двинулась к комбинату.
Всех, кто шел вместе со мной по этой дороге, объединяло что-то общее в облике:
понурость, унылая сгорбленная осанка людей, ни на что не надеющихся, людей, которые
живут по привычке, встают сегодня, потому что вставали вчера. Все они шли поодиночке,
не разговаривая друг с другом и не обращая друг на друга внимания.
Я прибавила шагу, чтобы вырваться из этой тоскливой вереницы. Обогнать их не
составило труда, и через четверть часа я первая подошла к распахнутым настежь
металлическим воротам, над которыми громыхали на ветру ржавые железные буквы,
составлявшие название "Новоапраксинский химический комбинат".
В застекленной будке возле ворот дремала тетка-сторожиха в мрачной форме
вневедомственной охраны. При виде меня она даже не пошевелилась: ей было совершенно
все равно, кто и зачем входит на территорию комбината. В ее будочке половина стекол
была разбита и заменена фанерками. Рядом с охранницей на колченогой тумбочке стоял
чайник с торчащим из него кипятильником, и, по-видимому, тетка только на него
смотрела с интересом, дожидаясь, когда он вскипит.
- Тетенька! - Я постучала ногтем в треснувшее стекло. - А, тетенька!
- Кошка драная тебе тетенька, - ответила охранница, не задумываясь. - Чего надо?
- Где у вас здесь начальство какое-нибудь сидит?
- Начальство, оно пока еще не сидит, - недовольным голосом ответила вохровка, - хотя
и надо бы посадить. Начальство - оно небось где-нибудь на Кипре отдыхает.
- Что, так-таки никого из руководства на комбинате нет?
- Ну почему никого, - сторожиха потянулась к чайнику, который начал наконец
подавать признаки жизни, - Никита Андреич здесь.
- Кто это - Никита Андреич? - поинтересовалась я, убедившись, что охранница
посчитала наш разговор завершенным.
Тетка удивленно подняла глаза, увидела, что я все еще не ушла, и нехотя ответила:
- Известно кто. Замдиректора, Козодоев - Вот как? - Я почувствовала, что кровь
прилила к моим щекам, а сердце взволнованно забилось. Значит, это все-таки Никита
Козодоев! Козодоевых, конечно, на свете много, но Никита.., да еще, кажется, он поступил
тогда в Технологический институт, значит, химик... - Вот как! - повторила я, взяв себя в
руки. - А где бы его найти, Никиту Андреича?
- Да где же ты его найдешь? - в сердцах ответила тетка, вконец рассерженная моей
настырностью. - Нешто он в кабинете сидит? Бегает где-нибудь по цехам.
Пока я шла по заляпанному грязью двору к проходной главного здания, в душе у меня
расцветали воспоминания.
Не могу сказать, что Никита Козодоев был моей первой любовью - в первый раз я
влюбилась в семь лет в соседа по даче, ему было тринадцать, и он отлично ездил на
скейт-борде, - так вот, Никита, конечно, не был моей первой любовью, но слез я пролила
из-за него немало. Он был старше меня на два года, и когда по телевизору в очередной раз
показывали итальянский сериал про храброго и неподкупного комиссара Каттани, я вдруг
прозрела: да комиссар же - вылитый Никита Козодоев! Те же темные волосы, тот же
поворот головы, та же чуть мрачноватая улыбка...
К утру я поняла, что влюбилась в Козодоева.
Незачем вам объяснять, как относятся взрослые солидные учащиеся выпускных классов
к девятиклашкам. Никак они к ним не относятся, они их просто не замечают. Тем более
такую малопривлекательную личность, как я.
Очевидно, мамулины гены все же сыграли какую-то роль, потому что прежде, чем
начать вертеться перед Никитой и его приятелями на переменах, я поглядела на себя со
стороны и поняла с грустью, что это может привести только к тому, что вся школа будет
надо мной смеяться. Терпеть насмешки я не хотела, поэтому пораскинула мозгами и
вступила в научное ученическое общество имени Леонардо да Винчи, где Никита был
активным членом и даже один год занимал почетное председательское место.
Никита обожал химию и собирался поступать в Техноложку. Тут мне ничего не
светило, потому что к естественным наукам я испытывала не то чтобы отвращение, но
устойчивую неприязнь, и получать двойки не позволяло мне только сильно развитое
мамулей чувство долга.
В нашем школьном обществе была немногочисленная историческая секция. Я
приткнулась туда, выбрала тему по русской истории "Борис Годунов и царевич Дмитрий"
и надолго застряла в библиотеках.
Насчет убийства несчастного царевича в голове моей так ничего и не прояснилось.
Одни историки утверждали, что Борис Годунов его убил, но во имя будущего России,
другие - что не убивал, потому что не мог быть в то время в Угличе, третьи - что царевич
сам случайно закололся ножичком, а Борис мучился совестью совершенно зря.
С Никитой мы встречались нечасто, только на общих собраниях. Однако
перекидывались несколькими словами при встречах, и один раз он даже поручил мне
подготовить два плаката к его докладу. А потом год кончился, Никита сдал выпускные
экзамены и; пропал из виду, а после лета я его позабыла.
Не знаю, был ли Борис Годунов на самом деле злодеем или все ополчились на него,
прочитав трагедию Пушкина - "мальчики кровавые в глазах", - но мне он, несомненно,
помог сохранить перед Никитой лицо.
Мы не виделись почти десять лет, и сейчас я с любопытством ждала этой встречи.
Каким он стал, мой комиссар Каттани?
Проходная в главном здании была такая, как будто на дворе стоял не 2001-й год, а
1980-й. Правда, я в те времена еще посещала детский сад, но по рассказам очевидцев и
советским фильмам представляла себе проходную завода брежневского периода именно
так. Отличало ее только то, что в этой проходной было совершенно безлюдно, если не
считать тетку-охранницу, судя по всему, родную сестру той, с которой я общалась возле
ворот. Даже чайник, так же как и у первой, закипал рядом с ней на колченогой тумбочке,
Тетка не обратила на меня внимания, и только когда я, пройдя мимо нее, обернулась и
спросила, где можно найти Никиту Андреича, она бдительно поглядела на меня сквозь
маленькие круглые очки и поинтересовалась, кто я такая. Я ответила правду, что я
корреспондент газеты "Невский вестник", и даже помахала перед ней нераскрытым
удостоверением.
Тетка удивилась: судя по всему, пресса не жаловала предприятие. По поводу Никиты
Андреевича она раздумчиво ответила, что кто ж его знает, в кабинете он точно не сидит.
Я пошла по длинному полутемному коридору, освещенному лампами дневного света,
горевшими не то что через одну, а скорее через три-четыре. Унылое впечатление
усугублялось висящими на стенах полуоборванными портретами передовиков прошлого
века и графиками, отражавшими борьбу цехов химкомбината за какое-то переходящее
знамя.
Людей в коридоре не было и в помине, и из выходящих в него дверей не раздавалось
никаких звуков. Только откуда-то из дальнего конца здания доносились тяжелые и гулкие
удары металла по металлу.
Я пошла на этот звук, надеясь найти там хоть кого-нибудь.
Толкнув высокую обшарпанную дверь, из-за которой доносились удары, я оказалась в
огромном производственном помещении, где медленно двигалась по кругу зеленая
металлическая карусель, почти такая же, на какой я каталась когда-то в детстве, только
вместо карет и лошадок на этой карусели стояли большие железные бочки. Сверху к
карусели спускалась сложная система труб, по которым с журчанием и бульканьем что-то
текло. Сбоку от карусели ритмично подрагивал сложный агрегат, возле которого стояло
несколько человек в грязных спецовках. Один из работяг упорно бил по торчащей из
агрегата трубе тяжелой кувалдой, остальные чесали затылки, с интересом смотрели на
своего коллегу и подавали ему, судя по всему, бесполезные, но очень выразительные
советы.
Неожиданно в противоположном конце помещения распахнулась дверь, и оттуда, как
черт из табакерки, выскочил крепкий, коренастый и очень злой человек, в котором я с
некоторым усилием узнала Никиту Козодоева.
Подскочив к работягам, он замахал руками и закричал:
- Сидоров, мать твою, ты что же делаешь? Ты же загробишь агрегат, так твою, и
разэтак!
- Андреич! - обиженно воскликнул мужик с кувалдой. - Так ить не фурычит она,
сволочная хреновина! Процесс ить встает!
- Процесс встает! - передразнил его Никита. - А ты, Сидоров, сними кожух да проверь
внутри маслопровод, а не лупи по технике кувалдой!
- Так ить отвинчивать надо... - тоскливо проныл Сидоров, но, понимая, что отвертеться
на этот раз не удастся, достал отвертку и начал медленно отворачивать винты.
- А вы что без дела стоите? - рявкнул Никита на зрителей, с живейшим интересом
наблюдавших за трудовым процессом. - Берите отвертки, помогайте Сидорову!
Тут он заметил меня и в том же запале закричал:
- Почему в цеху посторонние?
Работяги как по команде повернулись и изумленно воззрились на меня.
- Это ктой-то? - басом спросил Сидоров, не отрывая глаз от мамулиного разноцветного
шарфа.
- Это я вас спрашиваю: кто она такая? - заорал Никита.
- Никита! - Я шагнула ему навстречу. - Ты меня не узнаешь?
Он застыл, удивленно хлопая ресницами, и стал удивительно похож на себя прежнего,
так что я чуть не прослезилась и задумала про себя: если сейчас он меня узнает, все будет
хорошо. Я не успела подумать, что именно будет хорошо, но у меня в мозгу именно так и
прозвучало: все будет хорошо.
А Никита сделал шаг мне навстречу, лицо у него сделалось удивительно глупым, и он
неуверенно сказал:
- Простите...
С памятью у Никиты Андреича обстояло неважно, так что я даже расстроилась: а вдруг
он и вправду меня не узнает? Ведь прошло столько лет...
- Общество имени Леонардо да Винчи, - нетерпеливо напомнила я Никите.
- Ой! - обрадовался он. - Я вспомнил!
Саша, да?
- Ну наконец-то. - Я вздохнула с облегчением: все-таки узнал.
- А что ты здесь делаешь? - спросил он не очень ласково - девочке из его школьного
детства не место было в этом обшарпанном цеху с работягами, да и Никите некогда было
предаваться воспоминаниям.
- Тебя ищу, - ответила я почти чистую правду, - ты не думай, я по делу...
Он почему-то слегка покраснел, потом оглянулся на работяг и сказал им совсем не
таким голосом, как раньше:
- Ну вы тут.., это.., разберитесь! - И, не сдержавшись, добавил:
- Сидоров... Чтоб у меня без кувалды!
- Андреич! - истово воскликнул Сидоров, ударив себя в грудь. - Обижаешь! Да чтоб я...
Да ни в жисть! Что же мы - не понимаем? - И снова углубился в нехитрый трудовой
процесс.
Мы с Никитой вышли в коридор, и он двинулся по нему, удивленно оглядываясь на
меня и собираясь с духом, чтобы снова задать волновавший его вопрос.
- Не мучайся, - усмехнулась я, - я вообще-то только недавно узнала, что ты здесь
работаешь, и решила соединить приятное с полезным. А так мне все равно нужно было на
этот комбинат ехать. Я вообще-то журналист, корреспондент "Невского вестника". У тебя
тут кабинет есть, или так весь день и бегаешь по цехам?
- Бегаю... - протянул Никита извиняющимся голосом. - Но кабинет, конечно, есть, мы
сейчас туда идем.
Мы свернули в боковой коридор, поднялись по металлической лесенке, похожей на
корабельный трап и подошли к двери с табличкой "Н. А. Козодоев, заместитель
директора".
Никита распахнул дверь. За маленьким столиком сидела невысокая полная женщина
средних лет в очках и вязала носок. При виде начальника она поспешно спрятала вязание
в ящик стола и уставилась на
Никиту преданным взором. Он махнул ей рукой, пробурчал что-то невразумительное и
прошел в следующую дверь, которая вела в сам его кабинет.
Кабинет был маленький и неуютный, видно было, что хозяин посещал его редко.
Никита пододвинул мне стул, сам уселся за стол, потом подскочил и спросил:
- Тебе, может быть, кофе?
- Нет-нет, - замахала я руками, подумав, что его секретарше снова придется оторваться
от вязания, а также о том, какую бурду может сварить эта грымза. Судя по обстановке в
кабинете, она совершенно не следит за своим начальником Никитой. Вон, пыль на
подоконнике, и вода в графине аж позеленела. Да и занавески некрасиво провисли, и
никому нет до этого дела. Нет, из рук этой женщины я не хочу принимать ничего, даже
кофе.
- Ну рассказывай. - Никита откинулся на спинку стула и посмотрел на меня с
любопытством, чуть склонив голову набок.
Мне показалось, что время пошло вспять, и я снова - влюбленная девятиклассница.
Снова сердце забилось неровно, захотелось опустить глаза в пол и дурацки захихикать.
Однако с девятого класса я все-таки немножко поумнела и не стала с ходу выкладывать
Никите лишнее. Я рассказала ему, что занимаюсь по поручению газеты расследованием
махинаций с недвижимостью и что по ходу дела узнала про интерес, который проявляют
по отношению к Новоапраксинскому химкомбинату, и решила приехать сюда и поглядеть
собственными глазами, какой интерес может представлять это предприятие для богатых и
влиятельных людей?
Этим осторожным вопросом закончила я свою тираду, невольно оглядевшись по
сторонам и вспомнив раздолбанную дорогу, полупустые коридоры и Сидорова с его
кувалдой.
Видимо, у Никиты накипело, я задела его за живое, и он заговорил горячо и
взволнованно:
- Наш директор.., не тем будь помянут, уже два года назад должен был выйти на
пенсию, и там ему самое место, но у него с прежних времен везде, где только можно,
остались связи и большая мохнатая лапа в Москве, в министерстве. Поэтому он сидит в
своем кресле насмерть, как двадцать восемь панфиловцев под Москвой, и никому свои
позиции сдавать не собирается. А комбинат он губит!
Он упорно и целенаправленно ведет его к банкротству!
Никита вскочил с места и забегал по кабинету. Я с трудом скрыла улыбку - такой он
был забавный.
- Два года назад уехал встречать Новый год на Канарские острова, не оставив
распоряжений по уплате налогов. Я сунулся в бухгалтерию, срочно нужно проплатить
большую сумму, а главбух без санкции и без подписи директора отказывается. Она тоже в
пенсионном возрасте и только на дружбе с Марленом Касьяновичем и держится, поэтому
без его приказа и пальцем не шевельнет. Это директора нашего так зовут - Марлен
Касьянович, - пояснил Никита и продолжил:
- В результате у нас появилась недоимка по налогам, на нее набежали пени и штрафы,
и все это растет как снежный ком!
Никита оглянулся на меня, требуя сочувствия, но его речи не произвели на меня
сильного впечатления. Потому что я не очень-то понимала, что такое недоимки, пени и
штрафы. То есть слова-то известные, но вот как их применить конкретно...
- Наш комбинат, - продолжал Никита, - закрытое акционерное общество, и этому
обществу принадлежат несколько зданий в Петербурге. Можно было вовремя продать
какое-нибудь из этих зданий, расплатиться с бюджетом и сохранить все остальное Вместо
этого Марлен помаленьку распродал все имущество за гроши, все вырученные деньги
распределил между главными акционерами, а налоговые долги продолжают расти, и все
идет к тому, что комбинат объявят банкротом и выставят на продажу.
- Но если ваш комбинат - акционерное общество, то вы можете переизбрать директора?
- вклинилась я в горячий Никитин монолог, потому что мне надоело слушать про бюджет,
налоги и акционеров.
- Как бы не так! - заорал Никита. - Марлен со своими приближенными набирает
пятьдесят один процент акций, контрольный пакет, а это значит, что он может провести
на собрании такое решение, какое хочет. А хочет он одного чтобы его оставили в покое,
чтобы он понемногу распродавал имущество комбината. Причем продает все за гроши,
лишь бы что-то каждый раз оседало в его личном кармане.
Внезапно я тоже ощутила, что хочу одного посидеть с Никитой где-нибудь в уютном
живописном месте и поболтать о прошлом.
А слушать про директора Марлена Касьяновича мне уже порядком надоело. Я
вытащила сигареты и огляделась в поисках пепельницы. Ее не было. Никита, поймав мой
взгляд, высыпал карандаши и скрепки и придвинул мне пустой пластмассовый стаканчик.
Несмотря на то, что я призывно помахала перед ним зажигалкой, прикурить мне рыцарь с
химкомбината не дал, пришлось обслужить себя самой.
- Если бы ты видела, какую он себе отгрохал дачу - продолжал Никита развивать
наболевшую тему про директора.
Я оживилась: про дачу стало гораздо интереснее.
- Это не коттедж, это дворец! Честное слово, Петр Первый жил в гораздо худших
условиях!
- Ну уж, - усмехнулась я, - а как насчет Екатерины Второй?
- Ты думаешь, я преувеличиваю? - Никита так разгорячился, что даже не заметил моего
сарказма - Во всяком случае, летний дворец Петра Первого, тот, который в Летнем саду, -
меньше, чем марленовский особняк!
Взъерошенный, он совсем не похож был на комиссара Каттани. Насколько я помнила
Никиту, завидовать чужим особнякам было не его амплуа. Я поняла, что тут все гораздо
серьезнее.
- Постой, дорогой мой, - мягко прервала я Никиту, - а какой интерес может
представлять ваш комбинат для больших людей?
Для очень больших людей? Я, конечно, понимаю, что тебя и тех, кто работает на
комбинате, все это очень волнует и расстраивает, ты болеешь душой за рабочих и за общее
дело, но ведь в масштабах города этот объект не представляет большого интереса? Старое,
запущенное здание, далеко от города, оборудование явно устарело...
- Ты не совсем права. - Никита внезапно успокоился и поглядел очень серьезно. -
Нищета, запустение, безлюдье, Сидоров с кувалдой - все это производит отталкивающее
впечатление, но нельзя на этом основании делать выводы о никчемности комбината. У
нас есть цеха с хорошим современным оборудованием, но оборудование это простаивает,
потому что поставщики приостановили отгрузку сырья. Сырье не отгружают, потому что у
нас нет денег, чтобы за него расплатиться. Нет сырья - нет продукции, нет продукции -
опять-таки нет денег... Получается порочный круг! - Никита подошел к окну и отвернулся.
- А если даже удается выбить откуда-то деньги, их снимают с нашего счета в качестве
штрафных санкций за налоговые недоимки!
Из-за отсутствия денег мы потеряли всех специалистов: людям же нужно семьи
кормить, они не могут сидеть здесь, в Новоапраксино, и ждать, пока улучшится
экономическая ситуация... Остались только Сидоровы...
Я прикинула, что можно выжать из всего горячего монолога Никиты на предмет
написания статьи. Получалось, что ничего. Статья получится самая обычная и дико
скучная. В самом деле, о таком уже писали, и не раз, и читают такие статьи только
бабушки-пенсионерки и отставники-ветераны. Я представила себе лицо Гюрзы, когда я
принесу ей такую статью. Лучше и не пробовать. Но отчего-то несчастный комбинат
привлек внимание Петра Ильича? Что он нашел в комбинате такого привлекательного для
себя? Хоть я и плохо его знаю, но успела убедиться, что Петр Ильич - это такой человек,
который зря ничего не делает...
- Из этого порочного круга нет выхода? - задала я вопрос чисто из вежливости.
- Я вижу только один выход, - печально произнес Никита, - нужно получить заем в
банке, достаточно долгосрочный, чтобы успеть поднять производство и выйти из
финансового пике... И мне удалось даже найти влиятельного человека, который проявил
интерес к нашим проблемам и начал подготовку кредитования...
Но его убили, убили в собственном подъезде...
- Кто же это? - спросила я с интересом.
- Трубин, Николай Васильевич Трубин.
- Я вспоминаю, это было заказное убийство, наша газета об этом писала. Это было ведь
летом?
- Ну да.., а после его смерти никто не хочет со мной даже разговаривать... Стоит мне
только заикнуться о кредитах, у всех банкиров просто отказывает слух! У меня создалось
впечатление, что кто-то за кулисами умело направляет наш комбинат к банкротству,
кому-то это очень выгодно!
- Но все-таки, Никита, - вернулась я к интересующему вопросу, - почему ваш комбинат
может интересовать финансовых воротил? Мало ли дышащих на ладан умирающих
предприятий? Никита, открой мне секрет, по старой дружбе, а?
- Может быть, все дело в ультрамарине? - задумчиво проговорил Никита, - В чем?
- В ультрамарине. Это редкий и очень дорогой краситель, который производится
только у нас в Новоапраксино.
- И больше нигде в России? - уточнила я - Обижаешь! - с гордостью ответил Никита. -
Больше нигде в мире!
- А сейчас вы его выпускаете?
- Какое там! Производство чересчур дорогостоящее! В нашем сегодняшнем состоянии
нечего и думать о такой трудоемкой технологии!
- А как же жить без ультрамарина? - задала я провокационный вопрос, но Никита
снова не понял сарказма.
- Вообще-то его покупали в небольших количествах одна голландская компания для
производства художественных красок и баварская фирма, которая использует
...Закладка в соц.сетях
