Жанр: Детектив
Повести
...а", - подтвердила Лялечка. - Он купил ее у кого-то по
случаю. Потом отремонтировал ее на станции технического обслуживания. А
сейчас она блестит как новенькая и дает на трассе, когда гаишников нет, по
сто шестьдесят. Вообще, удачливый человек Жорка. Вы с ним дружите - не
прогадаете. А поссоритесь - остерегайтесь. Я и сама его боюсь иногда, если
он не в духе. А человек полезный, уйму денег зарабатывает, и не только
советских.
- Валюта? - насторожился Чачин и тотчас же пожалел об этом. Но
Лялечка не заметила промаха:
- Бывает.
- Откуда же у него валюта?
- Откуда? - не без злорадства ухмыльнулась Ляля. - Не от верблюда,
конечно, а от богатых родственников из Америки. И не у него, а у Ягодкина.
- За что же такая милость?
- За услуги.
- Какие же услуги требуются врачу-протезисту?
Ляля даже не думала, что это открытый допрос. Она рассказывала
охотно, с вызовом: девчонка, а вот, пожалуйста, - могу многое рассказать.
- Михаил Федорович не только протезист, он еще и видный
коллекционер-филателист. Сие вам известно, конечно. А Жора Челидзе
помогает ему пополнять коллекцию. Находит ему клиентуру, то есть людей,
уезжающих за границу. Хороший зубной техник всем нужен - и таким, как вы,
и помоложе вас, если зуб выбит. И тут, как говорится, услуга за услугу. Он
- золотую коронку или мостик, а ему - почтовые марки из наиболее
редкостных. Он вам и адрес назовет, где марку достать, и саму марку
опишет. А у него валюты навалом.
Чачин внимательно слушал, но интереса своего не показывал. Дожевывал
цыпленка табака, лениво поглядывая на свою собеседницу. А Лялечка,
отставив цыпленка, уже не умолкала.
- С ним Жора меня и познакомил, когда наш Дом моделей уезжал на
парижскую выставку. "Нужный человек, - сказал мне Жора, - он тебе будет
полезен". Помню, я спросила: "А сколько лет этому человеку?" Жора сказал.
Я засмеялась и ответила, что моим зубам без единой червоточинки зубной
техник едва ли понадобится. "Но у него есть валюта, - сказал Жора, -
смотри не прогадай". Так я и попала в поликлинику к Ягодкину. Он оказался
не стариком, а просто пожилым человеком, вполне терпимым, - не для
романов, конечно, хотя пассия у него красивее меня в десять раз, но для
застольных встреч за ужином вполне на уровне. Тут-то он и попросил меня
оказать ему небольшую услугу. Он, мол, коллекционер марок и обменивается
ими со своими коллегами за рубежом. А посылать их почтой рискованно:
письма из Советского Союза в капиталистических странах вскрываются, и
конверт может прийти к адресату пустым. Поэтому он и просит провезти с
собой одну из новых советских марок, скажем, в кошелечке, куда не будут
заглядывать никакие таможенники, и послать ее письмом по такому-то адресу.
Кажется, в Марсель какому-то Жэнэ или Жаннэ, не помню. За это он, мол,
дает мне сто долларов, пятьдесят лично мне, а пятьдесят на покупку для его
пассии всякого бабского барахла. Каюсь, я согрешила. И доллары провезла, и
марку переслала. Обыкновенная, кстати, советская марочка, выпущенная ко
Дню космонавтики. Чистенькая, новенькая, без единой пометки, ну и
переслала я ее по указанному адресу. Пустяк для меня, а он полтинник
отвалил.
Джаз заиграл старое аргентинское танго, и Чачин без смущения
пригласил девушку. Танцевать он умел. Все шло чин чином: Лялечка
раскрылась, и можно было, перебросившись словами-пустышками, задать ей уже
колючий вопрос.
- А почему вы все-таки Лялечка, а не Оля? - спросил Чачин мимоходом
для начала.
- С детства прозвали. Вот и осталось. А вам что, не нравится?
- Нет, почему? К вам идет. Не нравится мне одно: и стодолларовая
бумажка Ягодкина, и ваши отношения с Челидзе. Да и связь его с Ягодкиным,
честно говоря, непонятна.
- Не думайте, что я продажная, - обиделась Лялечка. - Доллары я
взяла, почему не взять, если дают. Подумаешь, марку переслала по какому-то
адресу - тоже мне преступление. А Жорка обыкновенный хахаль, нежадный и
неревнивый. И что его связывает с Ягодкиным, меня не интересует. Ездил
куда-то недавно, говорит, на какую-то электростанцию под Москвой, и
помчался Ягодкину докладывать. А мы с Раей Немцовой - это пассия Михаила
Федоровича - как раз у него и были в гостях, пили кофе с ликером.
Позавчера, что ли? Ну да, позавчера. Жорка ворвался небритый, темный, как
ночь. "Ты бы хоть побрился, Жорка, - говорит ему Ягодкин, - неудобно ведь
перед дамами". А тот еще более взъерошился и бряк: не до бритья, мол,
теперь, Михаил Федорович, сорвалось дело - не вышло. "А ты у него был?" -
спрашивает Ягодкин. "Конечно, был. Он отказался. Все, - говорит, -
отрезано!" Мы в недоумении, сами понимаете, молчим, слушаем. А Жора
Ягодкину: "Убрали бы вы этих баб, Михаил Федорович, не до гостей нам
сейчас". Ягодкин сжал губы, посмотрел на нас, подумал, а потом вежливенько
так сказал: "Вы бы и вправду прошли в соседнюю комнату, магнитофон
включили, а нам с этим юным хамом надо поговорить как следует". Ну мы и
ушли. А потом Ягодкин объяснил, что речь шла о продаже крупной суммы в
долларах и что покупатель в последнюю минуту отказался. А паникует Жора
напрасно: ничего ему не грозит, никаких долларов нет и не было. Потом ко
мне Жорка пришел злющий-презлющий и говорит, что из-за Михаила Федоровича
он в такое болото залез - не вылезешь. Ведь это он какому-то Еремину
валюту возил, а не Ягодкин. "Тот, - говорит, - чист-чистехонек, от всего
откажется, а мне, дураку, отвечать". - "За что ж тебе отвечать, -
спрашиваю, - если твой Еремин долларов не взял?" - "Так ведь это я ему
предлагал, - кричит, - я! Если он заявит куда следует, Ягодкин вывернется,
а мне сидеть в лучшем случае за спекуляцию иностранной валютой. Ну, не
найдут у меня никаких долларов, а пятнышко на репутации останется. И
вообще, - говорит, - я у нашего Ягодкина в таком капкане сижу, что в пору
хоть без ноги, да уйти". - "Куда ж ты уйдешь?" - спрашиваю. "А у меня
брат, - говорит, - в Тбилиси. Мигом в горную Сванетию переправит.
Захолустье отчаянное, но прожить можно, пока шухер с валютой не уляжется.
И самое страшное, - говорит, - не валюта, а то, что я ее Еремину
предлагал". Я, честно говоря, ничего не поняла, только Жорку с тех пор не
видела. Может, и в самом деле на Кавказ сбежал.
Лялечка залпом выпила рюмку ликера, отхлебнула кофе, и по тому, как
зазвенела чашка о блюдце, можно было судить с взволнованности девушки.
Даже щеки у нее запали. Выложилась, как говорится, до последних глубин
души своей.
- Знаете что, Сережа, - вдруг сказала она, стирая потеки под глазами,
- расклеилась я что-то. Пойдемте отсюда. Неподходящее у меня сейчас
настроение.
Чачин молча встал. Он понял, что узнал все, что можно было узнать от
Лялечки. Сорвалась с обрыва девочка и захлебывается. А девушка неплохая.
Видимо, поняла, что связь с Челидзе была не просто временным увлечением, а
чем-то более серьезным и страшным.
- Только вы никому не говорите, Сережа, о том, что я вам сейчас
рассказала. Не сдержалась, крашеная дура. - И, резко повернувшись, пошла к
выходу.
Когда Чачин, расплатившись с официантом, нашел ее в раздевалке, он
вспомнил, что не ответил на ее просьбу. И даже обрадовался. Никаких
обещаний он ей не давал и сегодня же доложит обо всем Жирмундскому.
18
Итак, появилась новая фигура - Еремин. Надо его найти и как можно
скорее. А тут еще неожиданный звонок Линьковой.
- Рад вас слышать, Елена Ивановна. Что-то случилось?
- Случилось. Только что видела латыша, о котором вам тогда
рассказывала. Он отпустил бородку, но я его все-таки узнала. Это тот самый
Лимас, или Лимманнс, как его назвал Ягодкин. Они оба стояли вместе у
подъезда гостиницы "Националь" и вместе же вошли в холл, когда я подошла
поближе. Меня они не видели - это точно.
- Сложи так, - говорю я Жирмундскому, передав ему суть услышанного от
Линьковой, - и срочный розыск Еремина, и круглосуточное наблюдение за
Ягодкиным. Нам теперь важно знать и учитывать каждый его ход в игре. И
немедленно пошли кого-нибудь в "Националь". Пусть разузнает, какие
иностранцы поселились за последние дни в этой гостинице и не было ли среди
них худощавого человека с бородкой. Я не очень-то верю, что его зовут
Лимманисом, но выяснить имя совершенно необходимо. Кстати, учти, что
генерал через пару дней возвращается и мы должны быть во всеоружии. Ведь
речь идет уже не о гипотетической версии, а о цепочке достоверных
уличающих фактов.
- Бу сде, - говорит Жирмундский.
В кабинете его уже нет. А в приемной у меня ждет Шелест. Проходя к
себе, я уже заметил его: растерянный, щуплый юноша с длинными прямыми
волосами, в темном, видимо парадном, костюме и даже при галстуке, что
совсем излишне при такой свирепой жаре.
Но, прежде чем принять Шелеста, я вызываю по телефону Чачина.
- Сережа, - говорю я без предисловий, - слушайте и запоминайте. Пора
уже сообщить Ягодкину, что вы выезжаете за границу, скажем, послезавтра и
что паспорт и виза у вас уже на руках. Поэтому пусть он передаст вам то,
что хотел, завтра или в крайнем случае послезавтра утром. Затем
встретитесь с ним, когда ему будет удобно, лучше на улице, на остановке
троллейбуса или автобуса. От приглашения на дом уклонитесь: времени у вас,
мол, в обрез. Если на свидании он попросит вас, допустим, из любопытства,
что ли, показать ему ваш заграничный паспорт, скажите, что при себе у вас
его нет, оставили дома. Возможно, или даже вероятно, он предложит вас
подвезти, не отказывайтесь, но только до аэропорта. А у начальника
аэропорта, куда вы пройдете через служебный вход, найдете Жирмундского.
Ясно?
Остается Шелест.
Он входит решительно и спокойно - видимо, здравый смысл преодолел его
растерянность, подсказав ему, что ничего больше свидетельских показаний в
этих стенах от него не потребуют и, следовательно, тревожиться не о чем.
Входит он молча, без приглашения садится в кресло у стола против меня и
ждет.
Мне это нравится. Можно быть официальным без излишних любезностей.
- Шелест Яков Ильич? - начинаю я.
- Точно.
- Женаты?
- Холост.
- Живете с родителями?
- Нет. Они мне выстроили однокомнатную квартиру на улице Руставели.
- Где работаете?
- По окончании Московского автодорожного института оставлен на
кафедре.
- Год рождения?
- Тысяча девятьсот пятьдесят второй.
- Есть личная автомашина?
- Пока только о ней мечтаю. Средства не позволяют. На ставку младшего
научного сотрудника автомашины не приобретешь.
- Можно приработать.
- Я и пытаюсь. Готов к любому поручению, не предусмотренному
Уголовным кодексом. Не гожусь также для холуйства, подхалимажа, клеветы и
доносов.
Мальчик мне нравился все больше. Импонировала лаконичность и четкость
его ответов, его непоказная самоуверенность и убежденность в своей
правоте. Такой паренек, подумал я, ни увиливать, ни лгать не будет.
- Вы член Общества филателистов? - спрашиваю я опять.
- Давно.
- Нас интересуют ваши отношения с одним из членов того же общества. Я
имею в виду Ягодкина Михаила Федоровича.
Шелест отвечает сразу же, не обдумывая ответ:
- Отношения несложные. Работодатель и работник. Поручающий и
порученец. В общем, помогаю ему пополнять его отличную, кстати, коллекцию.
- Каким образом?
- Во-первых, я сотрудничаю в журнале "Филателия СССР" и все сведения
о новых почтовых марках получаю, так сказать, из первых рук. Знаком я и с
рыночной стоимостью любой редкостной марки. Кроме того, я одессит, и в
Одессе у меня в Черноморском пароходстве уйма знакомых. Есть среди них и
мои коллеги по страсти к почтовой марке. Вот я и связал Ягодкина с одним
таким собирателем, а именно с барменом теплохода "Колхида" Тихвинским,
которого все называют просто Кир. У Ягодкина связи с некоторыми
специализированными магазинами за границей. Он хотел послать несколько
новых советских марок, в частности блок "Союз" - "Аполлон", и обменять их
в Марселе на марки, посвященные Антарктической Америке и дрейфующим
полярным станциям США. Кир это сделал, и марки я Михаилу Федоровичу
привез, небесплатно, конечно.
- И без инцидентов?
- Вы проницательны, - смеется Шелест. - Инцидент был. Правда, не при
передаче, а два дня спустя у него дома на вечеринке. Я захмелел и
разболтал по дурости о том, что Кир ходил в Марселе в марочный магазин
вместе с механиком теплохода, и о том, что он в этом же магазине купил для
себя кучу разных экзотических марок. Узнав об этом от Кира, я нашел
механика и перекупил у него десяток марок из Нигерии, Конго, Камеруна и
Коморских островов. Две из них я уже здесь, в Москве, сменял на чудесную
датскую марку, выпущенную к двухсотлетию американской Декларации
независимости, номинальная стоимость 70 + 20 рэ, ну и я отвалил за нее
какую-то толику. Так вот, когда я рассказал об этом, Ягодкин буквально
рассвирепел. Оказывается, я обязан был показать ему все купленные и
обмененные в Марселе марки, он не претендовал на них, но обязательно хотел
их лицезреть. Ну, я привез их ему на другой же день, кроме тех двух,
обмененных уже здесь, в Москве.
- Марки со штемпелем или без?
- Нет, все новехонькие.
- Ну что ж, - говорю я, - будем считать, что о Ягодкине пока
достаточно. А что вы скажете о Челидзе? Он ваш друг, кажется?
- Друг? Вы хотите сказать: знакомый. Другом Челидзе может быть такой
же подонок, как и он сам.
- Интересно. А почему?
- Прежде всего потому, что он человек неинтеллигентный и нечистый.
Едва ли шибко грамотный. Когда-то застрял в шестом классе десятилетки, на
том и остановился. Диктанта ему не давайте: стыдно будет читать. К
географии он относится, как мадам Простакова, только вместо извозчиков
гоняет на собственной автомашине. Якобы коллекционирует марки, но отличить
Конго от Камеруна не сумеет. А почему нечистый? Потому что духовно
нечистоплотный, готовый на любую подлость, на любое преступление, если оно
покажется ему безнаказанным.
- Где же он работает?
- Говорит, что свободный художник, что-то лепит, что-то малюет.
Церковники его иногда приглашают - платят здорово. В мастерской у него,
по-моему, никто никогда не был, да и существует ли таковая, мне неведомо.
А зарабатывает он не меньше, чем какой-нибудь завмаг. Мастер утилизировать
потребности и чаяния современного мещанина. Может достать любой импорт: от
французских духов до американских джинсов. И притом не только шмотки.
Одному моему приятелю он достал, например, японский транзисторный
телевизор "Шарп", а я, например, купил через него пишущую машинку
"Оливетти".
- А валютой не балуется?
- Не знаю. Сертификатами он, правда, расплачивался как-то. Но
сертификаты были не его, а ягодкинские. А вот тайна их союза для меня
сокрыта.
- Значит, союз все-таки есть?
- Несомненно. Откуда, например, возникла Раечка - любовная страсть
почтенного Михаила Федоровича? Ее где-то разыскал и подготовил для этой
роли Жора. Откуда появилась Лялечка? Из того же источника. Оттуда же
"Волга", и мебельный антиквариат, и редкие марочки.
- А откуда валюта у Ягодкина?
- Врать не хочу. Не знаю. Но слыхал, что где-то за рубежом у него
есть родня, которая ему иногда что-то подбрасывает. Вот и нужен Челидзе,
чтобы денежки где-то пристраивать. Странный он человек, товарищ полковник,
порой даже и не поймешь, что и зачем ему нужно. На днях приходит ко мне и
просит: напиши мне сценку какой-нибудь научной конференции при испытании,
скажем, какого-то прибора. Нужно, мол, для одного розыгрыша. Он знает, что
я научную фантастику люблю и физику знаю: все-таки специальный институт
окончил. Напиши сценку как бы для радиопередачи: ничего не видно, а все
слышно. А я, мол, на магнитную пленку перепишу. Подробности объяснения за
мной, а гонорар полсотни. Ну какой же дурак откажется? Я и написал.
Кратенький диалог на испытании прибора для определения состояния вещества
в магнитном поле. Прочитал. Жора сказал: "Блеск", выложил полста и
умчался. Ну зачем ему понадобилась эта псевдонаучная размазня? Голову
сломаешь - не разгадать.
- А это, - говорю я, - мы у самого Челидзе спросим.
И в этот же момент в кабинет буквально врывается Жирмундский. Увидев
Шелеста, замедляет шаги и рапортует:
- Есть важное сообщение, товарищ полковник. Может быть, отложите пока
ваш разговор?
- А мы уже кончили. Давайте ваш пропуск, Яков Ильич. Только знаете...
- Все знаю, товарищ полковник, - говорит Шелест.
И когда он уходит, Жирмундский, не садясь, продолжает:
- Я разыскал Еремина.
- Где он?
- Убит. Сбит машиной. Вот рапорт инспектора ГАИ. Читай.
И я прочел.
- "Я, инспектор Кунцевского ГАИ, старший лейтенант Горелов И. М., 20
августа в 12 часов 35 минут находился на съезде Минского шоссе у гостиницы
"Мотель". В 12 часов 40 минут автомобиль ГАЗ-24 "Волга" с забрызганным
грязью номером сбил пешехода, стоявшего у обочины на проезжей части.
Убедившись, что к пострадавшему уже сбежались люди и первая помощь будет
ему оказана, я начал преследование автомашины, которая, сбив человека, не
остановилась. Включив сирену, я преследовал ее, шедшую со скоростью 160 км
в час до 21-го км, где у поворота от населенного пункта "Переделкино"
водитель ее, не успев затормозить, врезался в самосвал МАЗ-205 с гос.
номером ЮБА 32-17. При столкновении нарушителя отбросило в сторону. Машина
его загорелась, и водитель погиб. При осмотре тела были обнаружены
документы - паспорт серия ХСА ј 522423, выданный 75 о/м г. Москвы 30 марта
1968 г., и водительские права серия ААА ј 324672 на имя Родионова Филиппа
Никитича, механика станции технического обслуживания производственного
объединения "Мосавтотехобслуживание" ј 12 на Хорошевском шоссе".
- Что скажешь, Николай Петрович? - спрашивает Жирмундский. - Конечно,
жаль человека, но еще более жаль свидетеля, показаний которого было бы
достаточно, чтобы сразу же посадить Ягодкина на скамью подсудимых. А в
угрозыске мне сказали, что у Родионова, кроме документов, нашли еще
пятьсот рублей сотенными купюрами. Цена убийства, так, что ли?
Я молчу. Сказать, что я удивлен, не могу. Я потрясен. Выбит из седла,
как жокей на финише. Два возможных свидетеля выпали из следственного
процесса.
- Послезавтра возвращается генерал, - мельком вспоминает Жирмундский,
- а с чем мы к нему придем? С Лялечкой и Шелестом? Маловато. Правда,
отыскался латыш. Он действительно живет в "Национале". Только он не латыш
и не Лимманис, а Отто Бауэр из Вены. Представитель торговой фирмы
"Телекс". Судя по внешности, в точности соответствует описанию Линьковой.
Но вполне вероятно, что будет отрицать знакомство с Ягодкиным. Тем более
что Ягодкин за эти дни в "Национале" не появлялся.
- У нас есть еще Немцова и Чачин, - говорю я.
Чачин звонит мне домой в половине десятого:
- Я уже звонил вам, Николай Петрович, но телефон не отвечал. В
управлении вас тоже не было. Рейс во Франкфурт-на-Майне в десять сорок.
Как вы и предполагали, Ягодкин напросился меня отвезти в аэропорт. О
паспорте не спрашивал. Проводит он меня только до Шереметьевского
аэропорта. Я настоял, даже сказал вспыльчиво: я, мол, не маленький, меня
даже родители не провожают, а если он мне в чем-то не доверяет, то может
свои марки забрать: они у меня в бумажнике. Он пожурил меня за
мальчишескую вспыльчивость и, по-моему, очень неохотно согласился. Поэтому
полагаю, что он будет незаметно за мной наблюдать во время посадки. А я,
как мы условились, постараюсь скрыться в толпе и служебным входом пройти в
кабинет начальника аэропорта. Я уже договорился с товарищем майором, что
он будет меня ждать за десять минут до посадки. Там же я и передам ему
марки. Товарищ майор сказал, что отвезет меня домой прямо от служебного
входа, а завтра я могу уже возвращаться в свой отдел.
- Вношу поправку, Сережа, - говорю я. - Завтра вы целый день посидите
дома. Никуда не выходите, двери не открывайте, к телефону не подходите. А
на все справки о вас лично и по телефону пусть ваши родители отвечают, что
вы уехали за границу. Вот так. Ну а завтра доложите своему начальству, что
выполнили наше задание и откомандированы к себе в отдел.
Жду Жирмундского. По моим расчетам, если отправка самолета не
задержится, он будет у меня в первом часу. Жду, покуриваю, читать не
хочется, и я мысленно подвожу итоги сделанного. Если добытая таким образом
марка окажется шифровкой, это можно будет установить только завтра в
экспертизе, и с докладом генералу все будет в порядке. В нем остается
только один пробел - Немцова. Но и его мы завтра заполним.
В десять минут первого прибывает Жирмундский. Никаких объяснений не
требуется: они у него на лице, как некий вид лучезарности. Молча он
протягивает мне марки. Их две - "Аполлон" - "Союз", новехонькие, с
бесцветной клеевой поверхностью на обороте. Так же ни о чем не спрашивая,
возвращаю марки майору, добавляя только:
- Утром сразу же отдай Красовской. Пусть снимет клей. И если это
шифровка, тотчас же шифровальщикам. Пусть поторопятся. Не думаю, чтобы
шифр оказался таким уж сложным. Расшифруют и без источника.
У Красовской уже все готово. Клей смыт, и в лупу на оборотной стороне
каждой марки отчетливо видны миниатюрные цифры - почти прилегающие друг к
другу пятизначные числовые ряды. Как я и предполагал: шифровка. Немедленно
передаю ее шифровальщикам.
Генерал будет после трех часов дня, а до этого мы успеем побывать у
Немцовой. На работе ее сегодня нет: Жирмундский узнает об этом по
телефону. Решаем не вызывать ее в комитет, а нагрянуть к ней на квартиру.
Утром она наверняка дома.
Так мы и делаем.
И тут нас встречает полнейшая неожиданность.
Мы только успеваем представиться, как Немцова говорит:
- Проходите, товарищи, или граждане, как мне, наверное, нужно вас
называть. Я вас давно уже поджидаю. И то, за чем вы приехали, вас тоже
ждет - вон там, на столе.
На круглом полированном столике посреди комнаты лежит плоская
миниатюрная кассета с магнитной пленкой.
Я еще недоумеваю, но Жирмундский сразу находится:
- А давайте-ка мы присядем к столу, если позволите. И сами садитесь.
И рассказывайте обо всем с самого начала.
- Со знакомства с Ягодкиным?
- Зачем? Сначала о себе, о своей работе.
Я гляжу на Немцову и не вижу никаких следов беспокойства на ее
строгом, красивом, не приукрашенном косметикой лице.
- Зовут меня Немцова Раиса Григорьевна. Мне двадцать шесть лет.
Работаю в институте секретарем директора. Никаких секретных материалов у
меня на работе нет, или, вернее, они через меня не проходят. Для этого
есть другие люди и другие виды хранения.
- И Ягодкина это устраивало? - спрашиваю я, словно упоминание
Ягодкина в нашем разговоре само собой разумеется.
И Немцова не удивляется, сразу отвечает:
- Нет, конечно. Он очень настаивал, чтобы меня допустили в круг этих
людей.
- Перед кем настаивал?
- Передо мной, ясно. Ни с кем в институте он не был связан.
- И что же вы ему ответили?
- То, что я не физик, а у нас все сотрудники или доктора, или
кандидаты наук. У директора даже стенографистки со специальным
образованием. А у меня и высшего нет: с третьего курса пединститута ушла -
замуж вышла. Когда же муж умер - он тоже в этом институте работал, - меня
Анастас Павлович взял к себе личным секретарем. И никакой соучастницей
Ягодкина я не стала вот до этой штуки. - Она небрежным жестом указывает на
катушку с магнитной пленкой.
И опять мы не спрашиваем, что это такое, ждем, что расскажет сама, а
она говорит, говорит, говорит, словно хочет сразу выложить все, что
скопилось в душе, о чем она думала и передумала.
- Меня привлекла в Ягодкине не только его трогательная заботливость и
даже не чисто мужской интерес ко мне как к женщине, хотя в доме у него я
чувствовала себя неуютно рядом с ухоженной и красивой, но почему-то
завидующей мне Лялечкой. Привлекло меня в Ягодкине его внимание к моей
работе, даже к самым скучным в ней мелочам. Ну какой мужчина будет
интересоваться тем, как проходит мой служебный день в институте, кто
заходит к директору, кто даже просто проходит мимо меня. И я рассказывала
и радовалась, что есть у близкого мне человека не только интерес к моей
внешности или к одежде, хотя одевалась я всегда очень скромно, а интерес к
мелочам моей жизни, о которой-то и рассказывать было некому. А Ягодкин все
расспрашивал, и всем интересовался, и очень хотел, чтобы на работе меня
оценили и допустили в свой ученый круг. Он даже книгу мне подарил - вон
лежит так и нераскрытая. "Физика высоких энергий". Я в ней ни строчки
понять не могу. Да Ягодкин и сам не стал читать, не моя, говорит,
специальность. Вот, мол, прочтешь и будешь с ними на равной ноге. "Ну хоть
по страничке в день читай, что совсем непонятно, пропустишь, но картина-то
всей вашей работы тебе будет яснее, и с людьми легче сходиться будешь".
Что и говорить, приятно было мне такое внимание, такое участие в моей
личной жизни, только книжка эта не для меня писана. Но вот однажды
случился у нас такой разговор...
Она задумывается, приглаживая рукой свои светлые, чуть вьющиеся
волосы, и я смотрю на ее тонкие и длинные пальцы и думаю: этим бы пальцам
с тонча
...Закладка в соц.сетях
