Жанр: Детектив
Повести
...бе
ожидаемое чудо.
- Скорее встаньте, - испугалась Алевтина Олеговна. Все-таки ей уже
исполнилось сорок пять, и такие порывы со стороны двадцатилетнего
_мальчика_ казались ей неприличными. - Встаньте и сядьте... Что вы
придумали? Что за чудо? Поймите: я не фокусник.
Заинтересовалась, заинтересовалась серьезная Алевтина Олеговна, а ее
последняя реплика - не более чем отвлекающий маневр, защитный ложный
выпад, на который молодой человек, конечно же, не обратил внимания.
- Нужен дым, - деловито сообщил он. - Много дыма.
- Какой дым? - удивилась Алевтина Олеговна. И надо сказать, чуть-чуть
огорчилась, потому что в тайных глубинах души готовилась к иному _чуду_.
- Обыкновенный. Типа тумана. Смешайте там что-нибудь химическое,
взболтайте, нагрейте - вам лучше знать. В цирке такой туман запросто
делают.
- Вот что, молодой человек, - сердито и не без горечи заявила Алевтина
Олеговна, вставая во все свои сто шестьдесят три сантиметра, - обратитесь
в цирк. Там вам помогут.
- Не смогу. Во всем нашем доме нет ни одного циркового. А вы есть. И я
пришел к вам, потому что вы - одна из тех немногих, на кого я могу
рассчитывать сразу, без подготовки. Я ведь не случайно сказал о вашей
душе...
- При чем здесь моя душа?
- При том... - молодой человек тоже поднялся и осторожно взял Алевтину
Олеговну за руку. - Рано утром вы придете в школу, - он говорил монотонно,
глядя прямо в глаза Алевтине Олеговне, - вы придете в школу, когда там не
будет никого: ни учителей, ни учеников. Вы откроете свой кабинет, возьмете
все необходимое, вы начнете свой главный опыт, самый главный в жизни.
Пусть ваш туман выплывет в окна и двери, пусть он заполнит двор, пусть он
вползет в подъезды, заберется во все квартиры, повиснет над спящими
людьми. Вы сделаете. Вы сможете...
У Алевтины Олеговны бешено и страшно кружилась голова. Лицо молодого
человека нерезко качалось перед ней, как будто она уже сотворила туман,
чудеса начались с ее собственной квартиры.
- Но зачем?.. - только и смогла выговорить.
- Потом поймете, - сказал молодой человек. Взмахнул рукой, и туман
вроде рассеялся, голова почти перестала кружиться. - Все, Алевтина
Олеговна, сеанс окончен. Жду вас у подъезда ровно в пять утра, - и
молниеносно ретировался в прихожую, крикнув на прощание: - Мужу ни слова!
Хлопнула входная дверь. Алевтина Олеговна как стояла, так и стояла -
этакой скифской каменной бабой. Глянула на письменный стол с тетрадками,
потом - на обеденный с недошитым платьем. Медленно-медленно, будто в
полусне, пошла в кухню - к газовой плите. А молодой человек, оказывается,
не соврал: борщ и впрямь был готов.
Когда пресловутый молодой человек проходил по двору, старик Коновалов
по-хозяйски принимал уже пятую машину с кирпичом. Хорошо ему было,
радостно, будто вернулись счастливые деньки, когда он, солидный и
авторитетный, командовал своей автоколонной, в которой, кстати, и "КамАЗы"
тоже наличествовали. И тетрадка, кстати, пригодилась: Коновалов в ней
ездки записывал.
- Осаживай, осаживай! - кричал он шоферу. - Ближе, ближе... Сыпь!
И очередная кирпичная гора выросла на аккуратном газоне, заметно уродуя
его девственно-зеленый, ухоженный вид.
Коновалов увидел парня, споро подбежал к нему - именно _подбежал_! - и
торопливо спросил:
- Путевки шоферам подписывать?
- А как положено? - поинтересовался парень.
- Положено подписывать. И ездки считать. Они же сдельно работают...
- Подписывай, Пал Сергеич, - разрешил парень. - И считай. Но чтоб комар
носа не подточил.
- Понимаю, не впервой, - и помчался к "КамАЗу", откуда выглядывал
шофер, тоже на удивление юный работник.
А парень дальше пошел.
Исторический профессор Андрей Андреевич Топорин в текущий момент читал
лекцию студентам истфака, увлекательно рассказывал любознательным
студиозам о Смутном времени, крушил Шуйского и с одобрением отзывался о
Годунове.
- У меня вопрос, профессор, - поднялся с места один из будущих столпов
исторической науки.
- Валяйте, юноша, - поощрил его Топорин, любящий каверзные вопросы
студентов и умеющий легко парировать их.
- Имеем ли мы право термин "Смутное время" толковать в ином смысле? То
есть не от слова "смута" - в применении к борьбе за престол, и только к
ней, а как нечто неясное, непонятное, до сих пор толком не объяснимое?
- Термин-то однозначен, - усмехнулся Топорин, прохаживаясь перед рядами
столов, - термин незыблем, как своего рода опознавательный знак его
величества Истории. Но вот понятие... Обложившись словами-знаками, мы
зачастую забываем исконные значения этих слов. Да, смутный - мятежный,
каковым, собственно, и был доромановский период на Руси. Но вы правы,
юноша: смутный - значит зыбкий, нерезкий, неясный. Если хотите,
непонятный... Но тогда взглянем пошире: а что в истории человечества
предельно ясно? Факты, голые факты. Был царь. Был раб. Был друг и был
враг. Была война, которая продолжалась с такого-то года по такой-то. И
прочее - в том же духе. А каков был этот царь? А что думал раб? И был ли
друг другом, а враг врагом?.. Это уже область домыслов, а она, юноша,
всегда смутна. Человеческие отношения и сегодня для нас самих полны
смутности. Я уже не говорю о родной планетке - о любой семье такое сказать
можно. Сму-та... - поднял палец к небу, будто изрек нечто исторически
важное. Спохватился. - Но все это софизм и демагогия. История - наука
точная и по возможности опирается на те самые голые факты, которые мы с
вами обязаны одеть в строгие одежды не домыслов, но выводов. Мы,
историки... - тут он вгляделся в задавшего вопрос студента - коротко
стриженного блондина в белой спортивной куртке. - А вы, собственно,
откуда, юноша? Что-то я вас не припомню...
- А я, собственно, с параллельного курса, - скромно ответил юноша. - Я,
собственно, не историк даже, а скорей социолог-философ. Меня привлекла к
вам гремящая слава о ваших лекциях.
- Ну, н-ну, полегче, - строго сказал Топорин, хотя упоминание о славе
сладко польстило профессорскому самолюбию. - Мы с вами не на светском
рауте, поберегите комплименты для женского пола... Ладно, бездельники, на
сегодня закончим, - подхватил "дипломат"-чемоданчик и пошел к двери. Легко
пошел, _спортивно_, ничем не напоминая старика Коновалова, который, как мы
помним, был его ровесником. Но - теннис трижды в неделю, но -
сорокаминутная зарядка плюс холодный душ по утрам, но - строгий режим
питания, и вот вам наглядный результат: Коновалов - дряхлый
старичок-боровичок, а профессор Топорин - пожилой спортсмен, еще
привлекательный для не слишком молодых дам типа... кого?.. Ну, к примеру,
типа Алевтины Олеговны.
И студенты споро потянулись на перемену. И философ-социолог тоже влился
в разномастную толпу сверстников.
Давайте не станем гадать: был ли вышеупомянутый любознательный студент
нашим знакомцем из опять же вышеописанного двора. Давайте не станем
обращать внимания на явное совпадение примет: цвет волос, куртка, джинсы,
возраст, наконец... История, как утверждал знаменитый профессор Топорин,
должна опираться на голые факты.
А они таковы. Старик Коновалов запарился. Даже новые ноги гудели
по-старому. Хотелось есть. А машины шли и шли, красные кирпичные курганы
равномерно вздымались вдоль всего двора, старику Коновалову до чертиков
надоело давать любопытным жильцам туманные объяснения по поводу массового
завоза дефицитных стройматериалов. И ладно бы жильцы, а то сам домоуправ,
строгий начальник, подскочил: что? зачем? кто распорядился? Старик
Коновалов отговорился: мол, указание свыше, мол, в райисполкоме решили,
мол, будут возводить детский городок, спортплощадку, бильярдный зал. Но
домоуправ не поверил, помчался звонить в райисполком, но до сих пор не
вернулся. Либо не дозвонился, либо что-то ему там путное сообщили, либо
другие важные дела отвлекли.
Парень в куртке подошел к усталому старику.
- Пора шабашить, отец.
- А кирпич? - сознательная душа Коновалова воспротивилась неплановому
окончанию работ.
- Без тебя справятся. Да и осталось-то с гулькин нос. Пойди перекуси.
Есть что в холодильнике?
- Как не быть. Слушай, а может, вместе?.. Суп есть куриный, курицу
прижарим...
- Спасибо, отец, я не голоден... - парень ласково обнял старика,
прижался щекой к щеке, пошептал на ухо: - А после обеда поспи. Подольше
поспи, ночь предстоит трудная, рабочая ночка, - отстранился, весело
засмеялся. - Не заснешь, думаешь? Заснешь как миленький. И сон тебе
обещаю. Цветной и широкоформатный, как в кино.
Ирку Пахомову начальница с обеда отпустила. Ирка купила в "Гастрономе"
четыре пакета шестипроцентного молока, завернула в аптеку за горчичниками
и явилась домой - кормить и лечить больного супруга. Больной супруг спал,
свернувшись калачиком, дышал ровно, во сне не кашлял. Ирка попробовала
губами лоб мужа, слегка удивилась: холодным лоб оказался.
Позвала тихонько:
- Сеня, проснись.
Сенька что-то проворчал неразборчиво, перевернулся на другой бок, сбил
одеяло, выпростав из-под него худые волосатые ноги. Ирка одеяло поправила,
легко погладила мужа по взъерошенному затылку, решила не будить. Больной
спит - здоровье приходит. Эту несложную истину Ирка еще от бабушки знала,
свято в нее верила. Сенька зря сомневался: Ирка любила его и по-бабьи
жалела, до боли в сердце иной раз жалела, до пугающего холодка в животе, и
уж конечно, не собиралась навеки бросать, уезжать с Наденькой в теплый
Таганрог, к старикам родителям. А что пьет - так ведь мно-о-го меньше
теперь, с прежним временем не сравнишь, а зато когда трезвый - лучше мужа
и не надо: и ласковый, и работящий, и добрый. И еще - очень нравилось Ирке
- виноватый-виноватый...
Издавна в России считалось: жалеет - значит любит. О том, кстати,
заявила в известной песне хорошая народная певица Людмила Зыкина.
А между тем время к трем подбиралось, пустой с утра двор стал куда
многолюднее. Как отмечалось выше - да простится автору столь казенный
оборот! - "проблема кирпича" сильно волновала жильцов, вечно ожидающих от
местных властей разных сомнительных каверз. То горячее водоснабжение
посреди лета поставят "на профилактический ремонт", то продовольственный
магазин - "на капитальный", то затеют покраску дома в веселые колера, и
они, эти колера, логично оказываются на одежде, на обуви, и, как
следствие, на полу в квартирах. Веселья мало.
А тут - столько кирпича сразу!..
Старика Коновалова раскусили быстро: примазался пенсионер к
_мероприятию_, мается от безделья, занять себя хочет. Пусть его. Но
домоуправ-то, домовой - он все знать должен!.. Рванули к домоуправлению, а
там - замок. И лаконичная табличка, писанная на пишмашинке: "Все ушли на
овощную базу".
Кое-кто, конечно, в райисполком позвонил - но и там о предполагаемом
строительстве ничего не слыхали. Правда, обещали подъехать, разобраться.
И тогда по двору пополз слух о неких парнях в белых куртках, которые-то
и заварили подозрительную кашу. То ли они из РайАПУ, то ли из
Промстройглавка, то ли из Соцбытремхоза. Где истина - кто откроет?..
А один юный пионер голословно утверждал, что рано утром на Москве-реке,
в районе карандашной фабрики приземлилась небольшая летающая тарелка, из
которой высадился боевой отряд инопланетян в белых форменных куртках и с
походными бластерами в руках. Но заявление пионера никто всерьез не
принял, потому что ранним утром пионер спал без задних ног, начитавшись на
ночь вредной фантастики.
Но тут старик Коновалов, умаявшись руководить, ушел домой, грузовики с
кирпичом во двор больше не заезжали, и жильцы мало-помалу успокоились,
разошлись по отдельным квартирам. Известная закономерность: гражданская
активность жильца прямо пропорциональна кинетике общественных
неприятностей. Если возможная неприятность _потенциальна_, то есть ее
развитие заторможено и _впрямую_ жильцу не угрожает, то он, жилец,
успокаивается и выжидает. Иными словами, активность превращается в свою
противоположность.
В этом, кстати, причина многих наших бед. Надо душить неприятность в
зародыше, а не ждать, пока она, спеленькая, свалится тебе на голову.
Именно в силу означенной закономерности парень в белой куртке, никем не
замеченный, встретился в три часа с Павликом Топориным. А может, потому
его не заметили, что он, хитрюга, снял куртку, остался в майке, а куртку
свернул и под мышку устроил. Маскировка.
Но у парня, похоже, было другое объяснение.
- Парит, - поделился он метеорологическим наблюдением, садясь на
скамейку рядом с Павликом. - Как бы грозы не было.
- А и будет, что страшного? - беспечно спросил Павлик.
- Гроза - это шум. А мне нужна тишина.
- Мертвая? - Павлик был в меру ироничен. Но парень иронии не уловил или
не захотел уловить.
- Не совсем, - ответил он. - Кое-какие звуки возможны и даже
обязательны.
- Это какие же? - продолжал усмехаться Павлик.
- Плач, например. Стон. Крик о помощи. Проклятья. Мало ли...
- Ни фига себе! - воскликнул Павлик. - Вы что, садист-любитель?
- Во-первых, я не садист, - спокойно разъяснил парень. - Во-вторых, не
любитель, а профессионал.
- Профессионал - в чем?
- Много будешь знать - скоро состаришься, - банально ответил парень,
несколько разочаровав Павлика.
И в самом деле: несомненный флер тайны, витающий над незнакомцем,
гипнотическая притягательность его личности, остроумие и вольность
поведения - все это сразу привлекло Павлика, заставило отменить важный
теннис, а может - в дальнейшем - и кое-какие милые сердцу встречи. А тут -
банальная фразочка из репертуара родного деда-профессора. Ф-фу!
Но парень быстро исправился.
- Первое правило разведчика слыхал? - спросил он. И, не дожидаясь
ответа, огласил: - Не знать ничего _лишнего_, - голосом последнее слово
выделил.
- Что считать лишним, сеньор Штирлиц? - Павлик позиций не сдавал,
считал обязательным слегка покалывать собеседника - кем бы он ни был.
- Все, что не относится к заданию.
- К какому заданию? К чьему?
- К моему. А какое - сейчас поймешь. Ну-ка, пройдемся, - встал и пошел
вдоль школьного забора к выходу на набережную.
Павлику ничего не оставалось делать, как идти следом.
Поверьте, он никогда бы не поступил так, если б не обыкновенное
юношеское любопытство. И что ж тут постыдного - удовлетворить его?
Удовлетворим - и в разные стороны, никто никому ничем не обязан... Если,
конечно, помянутое задание не окажется адекватным желанию самого Павлика.
Так он счел. Поэтому пошел за парнем. И ходили они вдоль по набережной
минут эдак сорок.
А о чем говорили?..
Здесь автор позволяет себе применить до поры "первое правило
разведчика"...
Сеньке Пахомову снился обещанный сон. Будто сидел он, здоровый и
трезвый, на жестком стуле, мертво привинченном к движущейся ленте не то
эскалатора, не то какого-то специального транспортера. Движение
горизонтальное, плавное, неторопливое, поступательное. Ветерок навстречу -
теплый, слабый до умеренного, приятный. Как на Москве-реке утром. А
справа, слева, наверху, внизу - всюду, куда взгляд достает! - такие же
транспортерные ленты с такими же стульями, а на них - люди, люди, люди...
И все двигались горизонтально, плавно, медленно и поступательно - туда же,
куда и Семен. В ту же неизвестную, скрытую в сизом тумане сторону.
Где-то я читал про такую катавасию, подумалось Семену, где-то в
зарубежной фантастике. Может, у Лема?..
Но не вспомнил, не отыскал затерянное в вязкой памяти худпроизведение,
да и лень было напрягать мозг, совсем недавно еще подверженный высокой
температуре и гриппозным бациллам; просто расслабился Семен - везут, и
ладно! - ехал себе, глазел по сторонам, искал знакомых.
А вот, кстати, и знакомые!
На соседней ленте, метрах в пяти от Семена, плыла вперед строгая
учителка Алевтина Олеговна, аккуратно сложила на круглых коленях пухлые
руки - спина прямая, взгляд целенаправлен в туманную даль.
- Алевтина Олеговна! - радостно заорал Семен, даже со стула привстал, -
это ж я, Семен Пахомов!..
Но Алевтина Олеговна не услышала его, да и сам Сенька себя не услышал,
как будто и не орал он вовсе, а лишь подумал о том. Хотя - голову на
закланье! - в голос вопил...
Странное какое явление, решил он задумчиво. Видать, тишина во сне стала
тугой и плотной, _материальной_ тишина стала. Как вата.
А над Алевтиной Олеговной ехал на стуле тихий пенсионер Коновалов, с
которым Семену доводилось, бывало, пропустить в организм пузырек-другой,
но - давно, в доуказные времена, теперь-то Коновалов спиртного в рот не
берет, бережет организм... А вон и профессор Топорин Андрей Андреевич
стульчик себе облюбовал, знатный, обеспеченный человек, наяву на личной
"Волге" раскатывает, а здесь - как все, здесь, так сказать, - на
общественном транспорте... А там почему два стула рядом? Кому подобные
привилегии? Никак Павлуха Топорин, профессорский внучек, супермен и
джентльмен, красавец-здоровяк, юный любимец юных дам. Сенька не раз
встречал его темными вечерами то с одной прекрасной дамой, то с другой, то
с пятой-десятой. И тоже помалкивает, деда не замечает, и не крикнет: мол,
куда едем, дед? А может, тишина не дает?..
Сенька подставил ладонь: _тишина_ ощутимо легла на нее, потекла между
пальцами, холодила. Облизнул губы: вкус у _тишины_ был мятный, с
горчинкой, колющий - как у всесоюзно известных лечебных конфет "Холодок".
А на других лентах смирно ехали другие знакомцы Семена - милые и
немилые соседи по дому, _содворники_, если можно так выразиться. Вон -
чета артистов-эстрадников из первого подъезда. Вон - братья-близнецы Мишка
и Гришка, работяги с "Серпа и молота" - из двенадцатого. Вон - вся семья
Подшиваловых, папа-писатель, мама-художница, дети-вундеркинды, дед -
ветеран войны - из третьего. Вон - полковник из пятого подъезда, тоже с
женой, она у него завклубом где-то работает. А дальше, дальше плыли в
спокойствии чинном прочие жители родного Сенькиного дома, плыли, скрываясь
в тумане, будто всех их подхватил и понес куда-то гигантский конвейер - то
ли на склад готовой продукции, то ли на доработку - кому, значит, гайку
довинтить, кому резьбу нарезать, кому шарики с роликами перемешать.
Интересное кино получается: все с семьями, все, как в стихах, с
любимыми не расстаются, а он один, без Ирки! И Алевтина без своего
благоверного. Почему такая несправедливость?
Оглянулся Сенька - вот тебе и раз! Позади, в нижнем ярусе, едут двумя
сизыми голубками его Ирка и Алевтинин очкастый, сидят рядышком, хорошо еще
- тишина близкому контакту мешает! Как это они вместе, они ж не знакомы?..
Хотел было Сенька возмутиться как следует, встать с треклятого стула,
спрыгнуть на нижний ярус, физически разобраться в неестественной ситуации,
но кто-то _внутри_ словно бы произнес - спокойно так: не шебуршись
понапрасну, Семен, не трать пока силы, пустое все это, ненастоящее, не
стоящее внимания. А где стоящее, поинтересовался тогда Семен. И тот,
внутри, ответил: впереди.
И успокоился Сенька во сне, перевернулся с боку на бок, ладошку под
щеку удобно положил.
А туман впереди рассеивался, и стало видно, что все транспортеры
стекаются к огромной площади, похожей на Манежную, стулья с лент
неизвестным образом сближаются, выстраиваются в ряды, будто ожидается
интересный концерт на свежем воздухе. Сенькин стул тоже съехал в
соответствующий ряд, прочно встал - справа Алевтина Олеговна концерта
ждет, слева - пенсионер Коновалов.
Какой же концерт в такой _тишине_, удивился Сенька, да и сцены никакой
не видать...
Но тут впереди возник репродуктор-великан, повис над толпой на ажурной
стальной конструкции, похожей на пролет моста, кто-то сказал из
репродуктора мерзким фальцетом:
- Раз, два, три, четыре, пять - проверка слуха... И после секундной
паузы приятный, хотя и с некоторой хрипотцой, бас произнес непонятный
текст:
- Все, что с вами произойдет, - с вами давно произошло. Все, что
случится, - случилось не сегодня и не вчера. То, что строили, - строили
сами, никто не помогал и никто не мешал. А не нравится - пеняйте на себя.
Впрочем... - тут бас замолк, а мерзкий фальцет вставил свое, явственно
подхихикивая:
- Погодите, строители, не расходитесь. Еще не все.
А пока - гимн профессии, - и пропел без всякого присутствия
музыкального слуха, фальшивя и пуская петуха: - Я хожу одна, и что же тут
хорошего, если нет тебя со мной, мой друг...
Но в репродукторе зашипело, зашкворчало, громко стрельнуло. Усилитель
сдох, ошалело подумал Сенька.
- Прямо апокалипсис какой-то, - возмущенно сказала Алевтина Олеговна. -
Я в этом фарсе участвовать не хочу.
- Выходит, можно разговаривать! - обрадовался Сенька, вскочил с места,
закричал:
- Ирка, Иришка, ты где?
- А ну сядь, - одернул его за трусы старик Коновалов. - Сказано же: еще
не все.
Но Сенька ждать не хотел. Он начал пробираться вдоль ряда, наступая на
чьи-то ноги, опираясь на чьи-то плечи, слыша вслед ворчанье, кое-какие
ругательства, в том числе и нецензурные. Но плевать ему было на
отдавленные ноги, на соседей его недовольных, Сенька и наяву не слишком-то
с ними церемонился - подумаешь, цацы! - а во сне и подавно внимание не
обращал.
- Ирка! - орал он как оглашенный, - отзовись, где ты?
Но не отзывалась Ирка, не слышала мужа. Наверное, занес конвейер ее
невесть куда - может, в бельэтаж, а может, и вовсе на галерку.
А туман опять сгустился, укрыл спящих, отделил их друг от друга. Туман
буквально облепил Сенькино лицо, туман стекал холодными струйками по
щекам, по шее, заплывал под майку - она вся промокла насквозь. Сенька, как
пловец, разгребал туман руками, а он густел киселем, и вот уже мучительно
трудно стало идти, а кричать - совсем невозможно.
- Ирка! Ирка! - Сенька выдавливал слова, и они повисали перед лицом -
прихотливой туманной вязью, буквы налезали одна на другую, сплетались в
узоры, а нахальные восклицательные знаки норовили кольнуть Сеньку - и все
в глаза, в глаза. Он отщелкивал восклицательные знаки пальцами, они
отпрыгивали чуток - и снова в атаку.
А голос из репродуктора грохотал:
- Ищите друг друга! Прорывайтесь! Не жалейте себя! Выстроенное вами да
рухнет!.. И опять фальцетик нахально влез:
- Ой, не смогут они, ой, сил не хватит, ой, обленились, болезные,
привычками поросли...
- Ирка! - прохрипел Сенька.
А тот, тайный, внутри его, сказал тихонько:
- Неужто не сможешь, Сеня? А ну, рвани! И Сенька рванул. Разодрал
руками сплетенные из тугого тумана слова, нырнул в образовавшуюся брешь,
судорожно вдохнул мокрой и горькой слизи, выхаркнул ее в душном приступе
кашля...
И увидел свет...
И ослеп на мгновение от резкого и мощного света, но не успел
испугаться, потому что сразу же услышал внутри себя удовлетворенное:
- Теперь ты совсем здоров.
Сенька поверил тайному и открыл глаза. В комнате горела люстра, а Ирка
сидела на стуле перед кроватью и плакала. Слезы текли у нее по щекам, как
туман в Сенькином сне.
- Ты чего? - Сенька по-настоящему испугался, во сне не успел, а тут -
сразу: уж не случилось ли что? - Почему рев?
- Сенечка... - всхлипывала Ирка, - родной ты мой...
- Кончай причитать! Живой я, живой.
- Да-а, живой... - ныла Ирка. - Ты меня во сне звал, так кричал
страшно... Я тебя будила, трясла-трясла, а ты спишь...
- Проснулся. Все. Здоров, - Сенька сел на кровати, огляделся. - Где мок
штаны?
- Какие штаны? Какие штаны? Лежи! У тебя температура.
- Нету у меня температуры. Сказал: здоров.
- Так не бывает, - слезы у Ирки высохли, и поскольку муж выказывал
признаки малопонятного бунта, в ее голосе появилась привычная склочность.
- А ну ляг, говорю!
- Ирка, - мягко сказал Сенька, и от этой мягкости, абсолютно чуждой
мужу, Ирка аж замерла, затаилась. - Ирка-Ирка, дура ты моя деревенская,
ну, не спорь же ты со мной. А лучше собери что-нибудь пожевать, жрать хочу
- умираю. Наденька где?
- В садике. Я ее на ночь оставила. Ты же больной...
- В последний раз оставляешь, - строго заявил Сенька. - Ребенок должен
регулярно получать родительское воспитание.
Этой официальной фразой Сенька добил жену окончательно.
- Хочешь, я схожу за ней? - растерянно спросила она.
- Сегодня не надо. Сегодня я буду занят.
- Чем? - растерянность растерянностью, а семейный контролер в Ирке не
дремал. - Магазины уже закрыты.
- При чем здесь магазины? - Сенька разговаривал с ней, как будто не он
болен, а она, как будто у нее - высокая температура. - Некогда мне по
магазинам шататься, некогда и незачем. Все, Ирка, считай - завязал.
- Ты уж тыщу раз завязывал.
- Посмотришь, - не стал спорить Сенька, взял со стула джинсы и начал
натягивать их, прыгая на одной ноге.
И это нежелание доказывать свою правоту, спорить, орать, раскаляться
докрасна - все это тоже было не Сенькино, чужое, пугающее.
- У тебя кто-нибудь есть? - жалобно, нелогично и невпопад спросила
Ирка.
Сенька застыл на одной ноте - этакой удивленной цаплей, не удержал
равновесия, плюхнулся на кровать.
Засмеялся:
- Ну, мать, ты даешь!.. Дело у меня есть, дело, понятно?
- Понятно, Сеня, - тихо сказала Ирка, хотя ничего ей понятно не было, и
по
...Закладка в соц.сетях
