АБЗАЦ: Повести / Абрамов Сергей / Детектив / Изящный просмотр

- Останови, - сказал Востоков.
- Неужто золото?
- Может, и серебро. Я уже тебе говорил, что золотая утварь тоже была. Специально хранилась для особых служений, когда, скажем, наезжий митрополит всенощную или обедню служил. Да и на сабашниковских иконах золотые ризы были.
- Это ж какие такие сабашниковские? - удивился Михеев.
- Был такой купец при Николае Втором. Так он здешнему собору иконы только в золотых ризах дарил. Отец рассказывал. А после революции было изъятие церковных ценностей. Вот я и думаю, что папахен мой, как настоятель собора, к этому золотишку руку вовремя приложил. И ценности сдал, и себя не обидел. А письма тещи твоей и моей мачехи мне на днях вернули в соборе. Золотили иконостас, а под образом в золоченом окладе тайничок с письмами. Среди них я и нашел счастливый для нас документик.
У Михеева в васильковых его глазах, из-за которых незамужние девки когда-то передраться готовы были, засветился огонек не интереса, а страха, пожалуй. Рассказанное Востоковым его явно обеспокоило.
- Что стоит твой документик, если по всему церковному причту его назубок выучили?
- Ни-ни, - покачал головой Востоков. - И отец давно умер, и старых клириков почти не осталось. А новых не занимают сердечные дела покойников. Да и старичок реставратор как нашел письма, так мне их и передал: увидал меня в окно, когда я проходил мимо. Все ведь знают, чей я сын и кого могут заинтересовать эти письма. К тому же письма лежалые, нетронутые, резиночкой перетянуты, а на запылившемся верхнем конверте крупными буквами выписано: "Его преосвященству, отцу Серафиму лично в руки". Не унывай, Васек, кроме нас с тобой, о сокровище никто и не ведает.
- Так-то оно так, - усмехнулся Михеев и почему-то подмигнул собеседнику. - А ты к чему? Чужая собака к ничьей косточке тянется. Только косточка не для нее припасена. Наследство-то Катьке оставлено.
- Было оставлено. А сейчас без меня вам делить его не удастся. Мой пай - половина. По-честному. А не согласны - государству отдам.
Михеев присел на перекладине стремянки. Если по-деловому, значит, без Востокова не обойдешься. Только почему половина? На троих делить надо.
- Не выйдет, - сказал Востоков, поймав на лету мыслишку Михеева. - Будет все как задумано Вы с Катериной одна половина, я - другая. И без меня вы ни грамма из стенки не вынете.

2

Тут-то и вернулись домой Марьяна с дочерью, не достояв ранней обедни в соборе. Марьяна уже не пела в хоре, давно потеряв голос, пела Екатерина, усвоив навыки матери и ритуал утренних и вечерних церковных служб. Но в этот день она только стояла у клироса, даже подпевать не могла: до хрипоты сорвала голос, глотнув поутру ледяного кваса из холодильника.
Возвращение жены и тещи Михеева застало обоих врасплох. Михеев едва со стремянки не упал, даже дрель не успел спрятать. Востоков тоже заметно смутился.
Но именно с него и начала свою язвительную увертюру Марьяна.
- Что-то я не звала тебя в гости, пасынок. Ты на черном ходу живешь и черным ходом к себе пройти можешь.
- Значит, по-вашему, я и к Василию зайти не могу? - с отменной вежливостью заметил Востоков. Андрей Серафимович не любил скандалов и давно знал, чем может окончиться разговор с полоумной бабой.
А она не унималась.
- У Василия своя комната есть, а ты у меня гостишь, родственничек. В моей комнате. Может, оценить мои вещи пришел, товарищ оценщик? Так ваша комиссионка на них не позарится, да и я продавать не собираюсь.
- Я попозже к тебе зайду, Васек, - сказал Востоков и, не прощаясь, вышел.
Наступило неловкое молчание. Поступь главы семьи и хозяйки дома была тяжелой и гулкой.
- Что это у тебя в стене торчит? - спросила она зятя, не повышая голос. Электропровод от застрявшей в бревне дрели извивался по полу, как бечевка.
- Дрель, - откликнулся робко Михеев.
- Зачем?
- Сверло застряло. Там металлическая прокладка, должно быть.
- Зачем сверлил, херувим, спрашиваю?
От неловкости у Михеева даже лицо вспотело. Он действительно походил сейчас на потолстевшего ангела. Нетрудно было понять, почему он приглянулся Екатерине, когда она еще ходила в невестах.
- Зачем же так с родней разговаривать, Марьяна Федоровна?
- Феодоровна, - поправила она с ударением. За "фео" она боролась со всеми, кто проглатывал эту гласную, несмотря на то, что произносить так привычное русское отчество было не легко и не верно. Но именно так и называл ее покойный сожитель, протоиерей Серафим. - Что вы искали с Андреем, я догадываюсь. Так вот послушайте, - прибавила она с вызовом. - Эта "металлическая прокладка" останется в стене до моей кончины. А если вы изымете ее вопреки воле моей, я тут же извещу уголовный розыск. Государство сумеет о сем позаботиться.

3

Андрей и Василий, заранее сговорившись, встретились в кафе, где водки не подают. Для трезвого разговора сухой закон требуется.
- Может, коньячку возьмем?
- Плохой здесь коньяк. Сухого грузинского стребуем. Грамм триста. С пастилкой.
- Не люблю я эту кислятину. Зачем?
- Разговор у нас длинный будет. И трудный. Его сивухой не облегчишь.
- Что ж, послушаем.
- А задумывался ли ты, Васек, как мы с тобой дальше жить станем? Ты до пенсии будешь тянуть физкультуру в школе, если мускулы к шестидесяти не ослабнут, а я оценивать мебель в комиссионке. Зарплату нам не прибавят, а выгнать могут, если проштрафимся. Деньги со сберкнижки мы распылим, новых сбережений не вложим, что ж останется? Играть в спортлото до получения "сокровища" после смерти твоей Кабанихи? Только она, по-моему, умирать не собирается. Может, с тещей твоей в открытую поговорить, без ругани, по-хорошему? Вдруг снизойдет?
- Не снизойдет. Катька вчера уже пробовала.
- И как?
- Никак. Дар протоиереев, мол, дар опасный, богом не освященный, государству противный. А что за дар, не говорит.
Помолчали. Подумали. Каждый по-своему понимая, что надо искать клад умеючи, с воображением, с выдумкой.
- Вот что, Васек... а не приходила тебе в голову мысль о том, что это препятствие можно, в конце концов, и устранить?
- Приходила. Только риск большой. Страшновато.
- А ты помозгуй. Конечно, зверь баба, вся улица знает. Только отец с его иезуитской хваткой и мог с ней совладать. И вот что может получиться: значит, поссорились. Вошла колом в горло слепая ярость. Не сдержался и - нокаут, как говорят на ринге. И не надо считать до девяти. Финиш.
- Что-что?
- "Конец" по-латыни. Преставилась. С одного удара.
- Это с твоего-то удара?
- Почему с моего? Я боксу не обучен.
- Значит, мне - в тюрьму, а ты с кладом останешься?
- Клад в стене будет до твоего возвращения. Катерина проследит. А ты сразу с повинной. Ну, посидишь малую толику. По сто шестой статье Уголовного кодекса - за неосторожное убийство. От одного до трех лет. Суд все учтет: и неумышленность убийства, и добровольное признание, и отличную характеристику с места работы. Плюс зачет срока следствия и хорошее поведение в колонии. Больше года не просидишь.
Еще помолчали. Один - нахмурясь, с опущенными глазами, другой - с настырным, обжигающим собеседника взглядом.
- С одного удара, Андрей, даже на ринге не выйдет. Не убьешь.
- А ты зажми в кулаке что-нибудь металлическое. Хотя бы медную наковалешку с комода. Будто сгоряча схватил - что под руку подвернулось. Ты с Катериной поговори предварительно. Усек?

Преступление

1

Михеевы спали на широкой двуспальной кровати, еле втиснутой в четырехметровой длины пенальчик, как называл Василий свою комнатку, выкроенную из большой трехоконной комнаты тещи. Но в эту ночь ему не спалось. Разговор с Востоковым щемил сердце.
- Ты так ворочаешься, что всю простыню из-под меня вытянул, - жена проснулась.
- Задумался.
- О чем?
- Так, всякая муть в голову лезет.
- А тебе идет: строгий ты с лица в задумчивости. Не зря тебя мать херувимом зовет.
- Я ведь о ней все время и думаю. Вот она где у меня сидит, - Михеев показал на горло.
- Не канючь, - остановила его Катерина. - Я тоже с характером и тебя ей в зубы не дам.
Михеев растерянно посмотрел на жену. Говорить или не говорить? Все-таки старуха ей - мать родная. Связь кровная, а о том, чего Андрей добивается, даже вслух произнести не решишься.
- Ты о кладе поповском забыла, Катя? - спросил он ее с укоризной.
Катерина вздохнула уступчиво - без надежды, даже без сожаления. Будто смирилась с необходимостью ждать.
- Клад у нее в стене замурован. Отдать его нам она не захочет. А силой возьмешь - государству выложит, как пригрозила. Вот ты в безбожниках ходишь, а я верующая. И как верующая скажу: блаженны нищие духом. Ты даже не знаешь, что это одна из заповедей Христовых. Только блаженства у нас давно нет, обнищали мы духом, ни воли его, ни силы убеждения уже не осталось. А ведь отец, бывало, одним словом мать укрощал, а мы, нищие духом, только казнимся. Терпеть да ждать - вот наш удел, Василий.
Нет, думал Михеев, рассказать ей о черном замысле никак невозможно.

Придется стерпеть эту муку-мученическую в одиночку, пока терпится. Что такое нокаутирующий удар - он знает. Лежишь на полу, а судья над тобой всю роковую десятку отсчитывает. Можно и совсем не встать от удара - как ударить. Он всегда помнил об этом, когда ходил в тяжеловесах и не помышлял, что станет когда-нибудь рядовым учителем физкультуры.
А если рискнуть? С одного удара, без предварительной подготовки. Размахнись рука, раззудись плечо. Чистенькое неосторожное убийство. Ни одна живая душа, кроме Андрея, знать не будет, что оно спланировано. А не выйдет, так не выйдет. Пусть Андрей додумывает.
Михеев погасил ночник и закрыл глаза.

2

Отверстия, высверленные электродрелью в двойных стенах дома, снизу не видны и не замечены никем из присутствующих. А присутствуют многие - во главе со старшим инспектором капитаном милиции Саблиным. Они сидят здесь уже второй час, заканчивая первые протоколы допросов по делу. Тело убитой уже отправлено в морг.
По словам ее дочери, убийство произошло в одиннадцать утра, что и подтверждено медицинским экспертом во время осмотра трупа.
- Смерть, судя по ссадине на виске, - сказал врач, - последовала от удара кулаком, нанесенного убийцей с большой силой. Об этом же свидетельствуют и сбитая кожа на суставах правой руки убийцы, и запекшаяся кровь на его пальцах. Это удар боксера-тяжеловеса, который в данном случае оказался смертельным.
Эксперт-трассолог высказалась еще короче:
- Все отпечатки пальцев в комнате принадлежат троим: убитой гражданке Вдовиной, ее дочери продавщице магазина "Мясо - рыба" Михеевой и обвиняемому в убийстве Михееву, преподавателю физкультуры средней школы номер тринадцать. В комнате у черного хода - она сейчас заперта - проживает еще один член семьи убитой, сводный брат Михеевой Андрей Востоков, оценщик комиссионного магазина на Белой горке.
- Как свидетель Востоков пока отпадает: его не было дома во время убийства, - резюмирует Саблин. - Пригласите Михеева.
Входит Василий. Он испуган и удручен. Облизывает сбитую кожу на пальцах.
- Я же вам уже объяснил все.
- А мы сейчас это и запротоколируем, - откликается следователь прокуратуры. - Повторите, как все это произошло.
- Все начало со ссоры.
- Из-за чего?
- Мы тратим сто пятьдесят на стол. Я с женой вношу сотню, а она добавляла пятьдесят. Сегодня же утром вдруг отказалась: больше тридцатки, говорит, не дам. Я, мол, и ем меньше, и разносолов не требую. Убеждаю ее, как умею, у меня, говорю, все подсчитано, а она свое: зверь-баба.
- А дальше?
- Говорю же, зверь-баба! С кулаками на меня... Ну, меня как повело, в глазах помутилось. Замахнулся сплеча, стукнул, она и упала... Сначала решил: притворяется. А Катерина к ней бросилась, кричит: убил, убил! Не смотрел я, куда ударил, а оказалось - по виску попал. - Михеев всхлипнул, растерянно осмотрел свой кулак. - Ручищи-то у меня... Забылся... - Он опять всхлипнул, что странным казалось: бугай здоровый, чуть не плачет. - Виноват, кругом виноват. А все характер мой дурацкий. Катерина сколько раз твердила: сдерживай себя, дурак, сдерживай... Вот и сдержал. Как по закону положено, так и отвечу...
Следователь прокуратуры Глебовский приглашает жену Михеева. Она сквозь слезу подтверждает все сказанное мужем.
- А не было ли у него корыстных побуждений? - спрашивает Глебовский.
- Не понимаю.
- Ведь ссора-то произошла из-за денег?
- Василий считал, что все члены семьи должны вносить на жизнь поровну.
- Может быть, у вашей матери были солидные сбережения?
- Ну какие же заработки от пения в церковном хоре? Да и покойный муж ей почти ничего не оставил.
- У меня больше нет вопросов, - заключает Глебовский. - Других свидетелей, видимо, тоже нет.
- Есть, - говорит Саблин и обращается к участковому: - Введите гражданку Хижняк Марию Антоновну.
Входит немолодая некрасивая женщина с большой рыночной сумкой. Глебовский берет новый бланк протокола, заполняет паспортные данные, спрашивает:
- Каким образом вы оказались свидетельницей убийства? Вас же в комнате не было.
- Я мимо на рынок шла, а окна у них были настежь открыты. И они так кричали, что на другом конце улицы было слышно.
- О чем же они кричали?
- Ругались, как на базаре. Всячески обзывали друг друга. В три голоса орали: две бабы, один мужик. Я постояла, послушала, да разве поймешь, когда люди собачатся.
- Все-таки постояли и послушали. Что же дошло до вас?

- Брех один. Шурум-бурум семейный. Они что-то хотели от старухи, а она отругивалась. Какую-то мелочь требовали: не то десятку, не то двадцатку. А потом мужик старуху по морде как звезданет! Она сразу бряк на пол. Молодка нагнулась к ней, потрясла ее, по щекам похлопала и кричит, мужу должно быть: "А ведь ты убил ее, Васенька!" Тут я нашего участкового увидала: навстречу по улице шел. Он разобрался во всем и задержал меня как свидетельницу. Вот я и сижу здесь второй час, не обедамши.
- Ничего не добавите?
- А что добавлять, ругань? Хотя погодите: словечко одно неподходящее слышала. Сокровище. Это старуха сказала, а к чему, не помню.
Екатерина Михеева, уже уходившая и остановившаяся в дверях, немедленно откликается:
- Это мать так иронически о Василии говорила: "Убила бобра Катька, нашла сокровище".

Розыск

1

Служебные совещания начальник уголовного розыска подполковник Князев любил проводить с утра, поэтому дело Михеева после его ареста обсуждали на следующее утро, когда заключения экспертов и протоколы первых допросов обвиняемого и свидетелей были уже в папке, поименованной как "Дело об убийстве гражданки Вдовиной Марьяны Федоровны". Да и следователь прокуратуры не торопился с расследованием: слишком уж ясным казалось ему это дело.
Подполковник не терпел опозданий, и с утра уже все были на месте: оба эксперта - врач и трассолог, следователь прокуратуры, два инспектора угро Саблин и Веретенников и секретарь-стенографистка Верочка.
- Дело я просмотрел, - начал Князев, перелистав немногочисленные ею страницы. - Все проведено, по-видимому, вполне добросовестно. Я говорю о предварительном расследовании...
- Ошибки потом обнаружатся, - сказал Саблин.
- Вы думаете, они допущены?
- Бывали случаи.
- Дело поручено вести мне, - вмешался Глебовский, - и никаких ошибок я не вижу. Свидетелей и задержанного Михеева допросили. Экспертизу провели. Соседи Михеевых утверждают, что скандалы в доме были и раньше И до рукоприкладства дело доходило: Михеев вообще сдержанностью не отличается... Михеева показывает: он замахнулся, а старуха отшатнулась, так что удар неожиданно в висок пришелся. А Михеев - бывший боксер, тяжеловес. Не то что больную женщину - быка уложит. Арифметическая семейная ссора, где алгеброй и не пахнет.
Саблин решил поспорить со следователем:
- Любую задачу можно упростить до арифметической. Только выиграет ли от этого математика?
- У вас есть свои соображения? - заинтересовался Князев.
- Нет, спор чисто теоретический.
- Тогда слово - следователю прокуратуры.
- Скажу кратко, - начал Глебовский. - Поскольку обвиняемый тут же сознался в преступлении, а рассказ его полностью подтверждают и медицинская экспертиза, и свидетели, предлагаю считать следствие законченным и дело передать в суд.
- Есть возражения, - предупредил решение подполковника Саблин.
Стало тихо, как бывает, когда на собрании кто-то вдруг выступит с поражающей неожиданностью.
- Я возражаю, - сказал Саблин, - против слишком уж поспешной передачи дела в суд. Следствие, по-моему, еще не закончено.
- Почему? - спросил Князев.
- Позвольте, я объясню это попозже.
- Тогда разрешите вмешаться и мне, - сказал Глебовский. - Саблин, вероятно, настаивает на дополнительных версиях. Конечно, проработка версий - необходимое условие нашей профессии. Но ведь они возникают не сами по себе. Их создают обстоятельства преступления, мотивированные подозрения, сравнение и сопоставление обнаруженных деталей, прослеженный путь розыска. Но какие же версии в деле Михеева? Их можно придумать, конечно, искусственно выстроить, но все они опровергаются сразу.
- Может быть, вы сформулируете все-таки свое мнение о следствии? - поинтересовался Князев.
- Я бы хотел это сделать наедине.
- Хорошо, отложим пока решение. Зайдите ко мне минут через десять.

2

- Явился по вашему приказанию, Матвей Георгиевич, - отрапортовал Саблин.
- Садитесь, Юрий Александрович. Что у вас?
- Меня заинтересовал допрос свидетельницы Хижняк, вернее, ее слова о

сокровище. По-моему, о них стоит подумать.
- Но я же читал запротоколированное замечание Михеевой. Слова эти относились к ироническому высказыванию убитой об обвиняемом: "Это мать так иронически о Василии говорила: убила бобра Катька, нашла сокровище".
- Екатерина Михеева умна и находчива: эти слова ее могли быть и прикрытием правды.
- В таком случае, Михеева, по-вашему, сообщница? Не слишком ли? Ее мать убита...
- Может, и слишком... - Саблин пожал плечами. - А все ж слова о сокровище выкинуть из головы не могу. Не имею права, пока все не проверим.
- Проверка, конечно, не помешает... А не затянем ли дело?
- Постараемся не затянуть.
- А Глебовский?
- Что Глебовский?.. Он мужик умный, не первый раз с ним работаем. Согласится.
- О каком же сокровище, по-вашему, могла идти речь?
Саблин задумался. Как потолковее объяснить все это начальнику? Ведь у него - только предположения, основанные на одной-единственной реплике. Ведь Михеева могла сказать правду: ироническое издевательство старухи над ненавистным ей зятем - и только. И тогда весь воздушный замок, построенный им, разлетится в дым от улыбки начальника. Но рассказать все-таки надо.
- В квартире живет еще и третий жилец, Андрей Востоков. Это пасынок убитой Марьяны Вдовиной и сводный брат Екатерины Михеевой, сын от первой жены покойного протоиерея Серафима Востокова, бывшего настоятеля городского собора. Сокровище, о котором шла речь, быть может, и существует. Из истории Советского государства мы знаем, что в период тяжелых хозяйственных трудностей, которые переживала страна, было произведено изъятие ценностей у церкви. Серафим, тогда еще молодой протопоп, не мог, конечно, избежать этого изъятия, но вполне возможно, что сохранил кое-что и для себя. Такие случаи были, и отмахиваться от них нельзя. А если допустить как раз такой случай, значит, можно допустить и наличие каких-то ценностей, по закону принадлежащих государству и посему оберегавшихся убитой. А вот мы и получаем совсем другое дело об убийстве, может быть, даже коллективно задуманном, отнюдь не случайном и обусловленном вполне корыстными мотивами.
- Но вы же производили осмотр...
- Только поверхностный и только в доме. Ни подвальных помещений, ни двора, ни сада мы не осматривали. А такие ценности, наличие которых можно предположить, надо искать не в доме. Есть и погреб, и не разбиравшиеся поленницы, и колодец, почему-то засыпанный, и бездна других возможностей спрятать похищенное. У меня есть предложение, Матвей Георгиевич. Получим санкцию - поручите обыск Веретенникову, а я думаю совершить экскурс в прошлое.
- Конкретнее. Что именно?
- Узнать, как и какие изымали ценности в нашем соборе. Познакомиться с личностью отца Серафима: его, наверное, в храме хорошо помнят. Выяснить, сохранились ли какие-нибудь документы этого времени. Поинтересоваться частной жизнью отца Серафима: ведь убитая Вдовина была его сожительницей, вторичные браки священникам запрещены церковным уставом. А в этой частной жизни было многое, что нас может заинтересовать. Прежде всего - наличие сводных брата и сестры, проживающих, кстати, до сих пор в одной квартире: их взаимоотношения следствию пока неясны. Словом, есть многое, что можно разглядеть в лупу времени и сопоставить с нынешним днем.
Князев долго молчал. Конечно, мысли Саблина более чем спорны, но отвергать их - нерасчетливо и даже неразумно, и в конкретных предложениях старшего инспектора многое заслуживает внимания. В частности, и тщательный обыск, и расследование личной жизни настоятеля собора Петра и Павла отца Серафима могут не только помочь следствию, но и решительно повернуть его, изменив статью и меру взыскания.
- Убедили. Юрий Александрович, - наконец вымолвил он, - начнем следствие заново, а версию вашу проследим до конца.

В церкви

1

С утра Саблин пошел к обедне. Перед этим он долго раздумывал: идти ли ему в форме? Штатское для такого посещения давало свои преимущества: он бы не выделялся, не привлекал внимания. Появление милиционера в форме во время богослужения - зрелище, вероятно, не частое. Зато форма сразу определяла цель посещения. Маскироваться ему было незачем: он шел по служебному делу - получить необходимую ему информацию, и форма лишь упрощала задачу.
Богослужение на страстной неделе носило особый характер, но Саблину было все равно: он шел в церковь впервые. Пришел он рано, встал у клироса, даже не зная, как называется место, где он стоит, а встал здесь потому, что рядом была площадка для хоровой капеллы, а пение и музыку он очень любил, хотя с церковными напевами и мелодиями знаком не был, вырос в семье, знавшей церкви только музейные.
Но торжественная напевность хора его заинтересовала, он вслушался, тем

более что во время богослужения ни за какими справками обратиться к причту было нельзя. Служебное дело, которое привело его сюда, приходилось временно отложить. И Саблин стоял, с любопытством оглядываясь. Все ему было занятно: и монотонное чтение протоиереем главы из Евангелия - пудовой книжки в серебряном окладе, возложенной на высокую подставку, и парчовые ризы дьякона и священника.
"Да исправится молитва моя, яко кадило пред тобою..." - пел хор, пел красиво, чисто, и Саблин, даже не зная церковнославянского, с интересом слушал. Обедня уже кончалась, и назойливое внимание к милиционеру в форме постепенно таяло; народ начал расходиться.
Саблин шагнул на ступеньку клироса, как вдруг заметил, что ему дружелюбно улыбается дьякон.
- А ведь я узнал вас, - сказал он.
- Не имею чести, - холодно возразил Саблин: дьякона он видел впервые.
- Забыли. Давненько виделись, - усмехнулся тот. - Вы у нас были, когда я в театре служил, в опере. Вы тогда совсем молоденький кражу у нас расследовали.
Саблин вспомнил.
- А как же вы из театра здесь очутились? - спросил он.
- Бас-то у меня не сильный, ну и зарплата здесь малость повыше. Вот и соблазнился. Я и прежнего нашего участкового знаю.
- Я не участковый, - сказал Саблин. - Я из уголовного розыска.
- Значит, сигнал был? - заинтересовался дьякон.
- Никакого сигнала не было. Просто справки кое-какие хочу у вас получить. Кстати, меня интересует не сегодняшний день, а давнее времечко. Тогда еще протоиереем у вас был отец Серафим. Знали такого?
- Ну, как же не знать. Еще мальчишкой у него в стихаре при богослужении прислуживал. Отчасти это и повлияло на мой уход из театра в церковь. И обедню и всенощную знал назубок. А почему вы заинтересовались отцом Серафимом? Ведь он уже десять лет как богу душу отдал...
- Меня интересует более старое время, - пояснил Саблин. - В первые годы Советской власти был такой декрет об изъятии церковных ценностей. Может быть, у вас в соборе есть люди, которые это время помнят?
- Я-то не помню, конечно. В то время еще не родился. Но люди такие есть. И прежде всего протоиерей наш, отец Никодим. Вы подождите немного, он сейчас из алтаря выйдет. Тут я вас и представлю...

2

Саблин сидел в гостиной у отца Никодима. Познакомившись, протоиерей тотчас же пригласил его завтракать, и отказываться было неудобно, потому что протоиерей после обедни шел именно к завтраку, а старший инспектор рассчитывал на долгий и содержательный разговор.
Протоиерей был высокого роста - почти как Саблин, не сгорбленный старостью, худощавый лицом, с тщательно расчесанной седой бородой. Ему даже восьмидесяти не дашь, думал Саблин, так - лет семьдесят с лишним, и руки у него не венозные, а сухие и гладкие, с длинными, аккуратно ухоженными ногтями. Дома он был в шелковой темной рясе и мягких тапочках, говорил чистым московским языком, как говорили в дни его молодости, не злоупотреблял славянизмами, отвечал сразу, не переспрашивая.
Саблин начал разговор не с деловых вопросов, а с чистосердечного признания: он-де впервые в церкви и ему было небезынтересно увидеть службу. Ответа он не получил, сразу отметив, что отец Никодим умен и отлично понимает, что с инспектором уголовного розыска следует говорить не о церковных делах. Но деловых вопросов протоиерей не задал, терпеливо ожидая их от Саблина. И тот спросил:
- У меня к вам любопытное дело, отец Никодим. Небольшой экскурс в прошлое. В первые годы Советской власти появился декрет об изъятии церковных ценностей. Может быть, и вам пришлось тогда с отцом Серафимом работать?
- Пришлось. Был священником, в звании, как у вас говорят, немного пониже. Все это происходило при мне, я сдавал ценности вместе с отцом Серафимом. А что вас, собственно, интересует?
Саблин помолчал. Как объяснить отцу Никодиму свои подозрения, высказанные полковнику Князеву? В лоб нельзя: для отца Никодима это прозвучало бы оскорбительно. Надо было заходить со стороны, говорить о времени и его особенностях в связи с заинтересовавшим уголовный розыск делом. Так он и поступил, стараясь обойти скользкие обстоятельства.
- Мы ведем следствие по одному делу, среди свидетелей - бывшая сожительница протоиерея Востокова Марьяна Вдовина, ее дочь от отца Серафима Екатерина Михеева и пасынок, сын от первой жены протоиерея Андрей Востоков. Дело сложное, и не о нем речь. Меня интересует лишь время, когда проходило изъятие церковных ценностей, и как все это в вашем соборе было.
Отец Никодим разгладил бороду и понимающе улыбнулся:
- Давайте уж говорить прямо, не вводя друг друга в заблуждение. Город наш хоть и считается районным центром, но, по сути дела, провинция: все из ряда вон выходящее тут же становится известным каждому. Так что позвольте вас поправить: Марьяны Вдовиной уже нет в живых. Она убита в семейной ссоре зятем своим Василием Михеевым. Извините за поправку, но она, полагаю, для дальнейшей беседы необходима. Вас, как и меня, товарищ старший инспектор уголовного розыска, интересует только правдивая информация.
Густо покрасневший Саблин, однако, тут же нашелся:

- Извините меня, отец Никодим, я никак не думал, что любое уголовное событие в городе тут же становится известным даже лицам вашего звания. Я не счел нужным информировать вас о деле, вас не затрагивающем, и потому только ограничился упоминанием лиц, о которых придется, может быть, вскользь коснуться в нашей беседе. Меня действительно интересует не сегодняшний день, а очень давнее время, когда меня и на свете не было.
И опять улыбнулся отец Никодим, иронически даже улыбнулся:
- Я стар, молодой человек, но не глуп и связать невысказанный ваш вопрос даже при очень большой натяжке с изъятием церковных ценностей, хотя прошло с тех пор более шестидесяти лет, тоже сумею. Проследить мысль изобретательного следователя не так уж трудно. Да и удовлетворить ваше любопытство тоже очень легко. Был я тогда молодым священником, помогал отцу Серафиму и полностью, что называется, в курсе дела. Кампания по изъятию ценностей у нас в соборе прошла, как говорится, без сучка и задоринки, все документы сданного можете проверить у нас в архиве, да и ценная церковная утварь, не говоря уже о ризах с икон, так велика, что их запросто и не спрячешь, тем более что изъятие проходило у нас, как и везде, внезапно, без предупреждений. Сдачей руководил отец Серафим, и ни единая ценность утрачена не была. Документы, повторяю, вы можете сегодня же проверить.
Сказано это было сухо и официально. Саблин понимал, что протоиерей отлично сознает, что имеет в виду инспектор уголовного розыска и что разговор "о времени и его особенностях" не удался. Ответ был достаточно исчерпывающ и точен. И Саблин поспешил, не отказываясь от своих предположений, сразу же переменить тему.
- Вы не поняли меня, отец Никодим. Я отнюдь не собираюсь проверять у вас какие-то давно зарегистрированные ценности. И мысль моя была, скорее, мыслью не следователя, а историка, интересующегося не тем, что изъяли, а тем, что осталось. Ведь у нас не было Ренессанса, а были свои двенадцатое и последующие столетия, не было Рафаэля и Леонардо да Винчи, а были Рублев и Феофан Грек, историческая ценность которых едва ли ниже.
- То, что осталось, трудно счесть ценностью, - уже значительно мягче сказал соборный протоиерей. - Ни Рублева, ни Грека в соборе не было, купцы, дарившие нам иконы, интересовались дорогими окладами, а не древней живописью. Каюсь, и я по молодости лет больше соблазнялся надетым на них серебром и золотом. Да и сейчас возьмите: иконопись знаю, пожалуй, неплохо, а собирать иконы - не собираю. Художники куда дальше меня пошли: мой иконостас ценностями не блещет. Не увлекаюсь. А коли вы увлекаетесь, то я вам не завидую. По-моему, дело это не ваше. Ну, марки, монеты, значки - это я понимаю, но ведь иконы собирают в большинстве глубоко равнодушные к религии люди. А что такое икона? Прежде всего религиозный символ, раскрытие верующего ума и сердца. Разве можно предположить, что Феофан Грек не верил в то, что создавал своей кистью? У любого, даже посредственного иконописца были, конечно, свои модели, но гениальная живопись немыслима без вдохновляющей ее веры...
Саблин выслушал протоиерея, в свою очередь убежденный в том, что гениальная иконопись вдохновляется не верой в бога, а талантом иконописца, но спорить не стал.
- Боюсь, что вы опять не поняли меня, отец Никодим, - сказал он. - Я интересовался временем и обстоятельствами, а не изъятыми у вас соборными ценностями. А икон я тоже не собираю. Так что будем считать, что мы друг друга не поняли, а потому позвольте откланяться и поблагодарить вас за дружескую беседу.
Отец Никодим встал все с той же не сходящей с губ иронической улыбкой.
- Разрешите один вопрос, старший инспектор уголовного розыска?
- К вашим услугам, отец Никодим.
- А все-таки, какое же отношение может иметь к нашей беседе то, что произошло в доме Михеевых?
- Никакого, - пожал плечами Саблин и, поклонившись, вышел из комнаты.

Саблин упрямится

1

Саблин привык с утра взвешивать и оценивать все происшедшее накануне. Что узнал? Что сделал? Успех или неудача? Заштатный оперный бас в роли дьякона - мелочь, конечно, но знакомство все же полезное для дальнейших розысков в администрации здешней епархии. Протоиерей Никодим, несомненно, умен, сообразителен и находчив, судя по тому, что и как им сказано во вчерашней беседе. Дело было даже не в глупом промахе Саблина, не в неудачной попытке вывернуться из него, сославшись на "тягу к истории". Запомнилось другое. Настоятель собора заранее знал, зачем пришел к нему инспектор уголовного розыска, что именно интересовало его в этой встрече, и откровенно поспешил его об этом уведомить. Что же могло заинтересовать его? Само по себе убийство в доме Михеевых? Едва ли. Конечно, смерть ревностной прихожанки, к тому же хористки, должна была привлечь внимание протоиерея, но интерес к беседе с инспектором угрозыска был вызван не только единством веры и близким знакомством с Марьяной Вдовиной. Тут было что-то еще.
Из кабинета Князева вышел Веретенников, усталый и огорченный.

- Старик еще под утро вызвал, как с обыска вернулись. Тебя еще не было, - объяснил он.
- Как с обыском? - заинтересовался Саблин.
- Плохо.
- Почему?
- В доме никаких следов ценностей. В подвале и погребе - аналогичная картина. Поленницу разобрали - не нашли. Весь двор вскопали. Ничего не нашли и на огороде.
- С миноискателем?

- Конечно.
- Какие-нибудь ключи обнаружили?
- В подвале и погребе все проверено.
- А в комнатах?
- Тоже. Все ключи на местах. И ни одного спрятанного.
- Что сказал Князев?
- Рекомендовал пошарить по всем камерам хранения. Проверить, не хранила ли что-нибудь убитая Вдовина и не сдавал ли кто-нибудь из членов семьи ящика или чемодана в ближайшие дни после преступления?
- Ну что ж, действуй. Пощупай вокзал, пристань и аэропорт.
К полковнику Саблин не пошел, решил: понадоблюсь - вызовет. А в кабинете его уже поджидал Глебовский.
- Ищем новую версию? - спросил он.
- Зачем? - сказал Саблин. - Еще старая не прослежена.
- А то есть одна. Убила, скажем, Екатерина Михеева, а муж взял вину на себя.
На нескрываемую насмешку Саблин не реагировал. Ответил сдержанно:
- Такую версию слишком легко опровергнуть. Несерьезно, Виктор Петрович.
Тут уже Глебовский взорвался:
- А ваша серьезнее? Обыск же не удался...
- Знаю. Не удался и первый визит в собор. Изъятие церковных ценностей прошло, по-видимому, без отклонений.
- Проверили лично?
- Для чего? Соборные архивы, если они сохранились, ничего не покажут. Регистрация приема и сдачи? Что она скажет? Меня интересовали условия процедуры и настроения причта. Об этом я и беседовал с новым протоиереем отцом Никодимом.
- Что-нибудь подтвердилось?
- Ничего. Новый настоятель собора тогда был священником. Сдавал ценности вместе с Серафимом Востоковым. Обман или мошенничество полностью исключает.
Саблин видел, что его сообщение вполне удовлетворило следователя. Но добавил:
- Но мой экскурс в прошлое отца Серафима еще не завершен. Никаких подробностей о нем от нового протоиерея я не узнал. Но кое-что заметил. Во-первых, кто-то его информировал об убийстве Марьяны Вдовиной, он знал о нем до моего посещения. Во-вторых, он заинтересован в окончании следствия.
- Почему?
- Хотя бы потому, что Михеева - его прихожанка. О "сокровище" он может и не знать, но к судьбе ее небезучастен.
- Вы все еще не отказались от версии о "сокровище"?
- Нет. И намерен продолжать розыск.
Глебовский провел пальцем по коротко подстриженным усикам, взял "дело" в картонной папке, пошел к двери. Уже на пороге обернулся, бросил:
- Ох, не верю я в ваше "сокровище". Но коли версия возникла, проверить обязаны. Действуйте, Юрий Александрович, как говорится - бог в помощь. Подходящая терминология для "церковного" дела?
- Не очень, Виктор Петрович. Бог - помощник никакой. Проверено веками. А вот слуги божьи...

2

Андрей Востоков слез со стремянки, вытер испачканные замазкой пальцы.
- Теперь прочно замазал. Под цвет. И хорошо, что с миноискателем они прошлись только по полу.
- И во дворе, - задумалась Екатерина. - А может, все это лучше вынуть из стенки? Второй раз с обыском не придут.
- Кто их знает, - замялся Андрей. - Лучше потерпим еще месячишко. Ценности в стенке сохраннее. И нам спокойнее. А Василий к тому времени уже свой срок получит. Полтора-два года - больше не потянет. А мы к тому времени уже покупателя найдем. Носа не вешай.
- Я не вешаю.
- Странная ты баба, Екатерина. Все ж мать убита, а ты хоть бы слезу уронила...
- Мать? - Екатерина усмехнулась. - По паспорту. Много ли я от нее добра видела? Мать... Она, кроме бога и папашки моего липового, никого не любила. Бог, бог, будь он неладен.
- Не богохульствуй, красавица. Он тебя кормит. И неплохо.

- Кормит, - согласилась Екатерина. - А она мне лоб расшибла, чтоб я в него верила. Знала, что не верю, потому и не любила меня.
- А ты ее?
- И я ее.
- Ай-яй-яй, как нехорошо - о матери-то.
- Ты бы лучше помолчал, жалетель... Подумал бы, что милицейские подозревают.
- Другой версии у них нет, Катя. А обыск они сделали для проформы. Это им тетка, стоявшая за окном, сболтнула о сокровище.
- Я же им все объяснила, Андрей.
- Правильно. Но у них ведь служба такая: проверить надо. Ну и проворили. Убийство неумышленное, мотива нет. Отцовские бумаги они у меня взяли, но ведь в них ничего нет. Марьянино письмо отцу о его "бесценком даре" у меня в бумажнике.
- Так ведь это улика, Андрей.
Востоков порылся в карманах пиджака, достал из бумажника пожелтевшее от времени письмо мачехи и, помахав им перед глазами сводной сестры, сказал с кривой усмешкой:
- Единственная улика, сестричка А сейчас и ее не будет.
Щелкнул зажигалкой, подождал, пока злополучное письмо не сгорит, вздохнул облегченно:
- Теперь нам уголовный розыск не страшен. Даже если они за нас возьмутся.
Екатерина вздрогнула:
- Уже думал об этом?
- Милицейские с высшим образованием - люди дошлые, Катька Смотря кто из них и как дело поведет.
- Мне этот милиционер что-то не нравится.
- Который со следователем приезжал?
- Нет, теперешний. Молчун.
- Этот не страшен. Службист. Приказали обыск сделать - сделал. На рассвете нас поднял, ключи к замкам проверил, двор вскопал. Не-е, меня больше первый интересует. О котором рассказывала. Капитан. Видно, по его думке и обыск делали. В первый раз не додумался, по второму кругу пошел. А это, если не пугает, то озабочивает.

Второй экскурс в прошлое

1

Саблин подошел к белому одноэтажному домику, спрятанному за узеньким палисадником. Впереди, в конце выложенной кирпичом дорожки, чинил крыльцо человек в цветной ковбойке и холщовых брюках, вправленных в резиновые сапоги. Саблин кашлянул. Человек обернулся, вгляделся и надел брошенную рядом на куст выгоревшую досветла домашнюю рясу.
- Не обессудьте, отец дьякон, - сказал Саблин. - У меня есть и к вам разговорчик.
Длинноволосый, с подстриженной бородкой соборный дьякон показал на вкопанный за кустами дощатый столик:
- Садитесь, товарищ инспектор. Почту за честь. Не узнал вас без формы.
Саблин, расстегнув пиджак, присел к столу.
- Мое дело вас не касается, отец дьякон... - начал он, не зная, как лучше повести разговор.
- Давайте по-светскому, без духовного диалекта, - остановил его дьякон. - Вас как зовут? Юрий Александрович? Не удивляйтесь, что ведаю: справился у нашего участкового. А меня - Аким Васильевич. Так что слушаю и внимаю.
- Вы слышали что-нибудь об убийстве Марьяны Вдовиной, бывшего регента вашего хора?
Дьякон понимающе усмехнулся, словно он именно этого вопроса и ожидал.
- Она хористкой была, а регентом сейчас ее дочь, Екатерина Серафимовна. Из самодеятельности к нам пришла. И про горе ее знаю, хотя, честно сказать, не сладко ей было с покойницей. А Василия просто жаль. Тихий мужик, не скандальный. У тещи по струнке ходил. А вот довела-таки до смертоубийства.
- Вы его хорошо знаете?
- В одной школе учились. Даже дружили тогда. Он мои певческие вылазки к отцу Серафиму покрывал: в школе никто не знал, что я церковным пением болею. А то мне бы житья не было.
- Сейчас встречаетесь?
- Иногда. С Екатериной чаще. У нас много общего: петь любим.
- В квартире Вдовиной есть еще один жилец: сын вашего покойного протоиерея
- Востоков. Его знаете?
Дьякон ответил не сразу, поразмыслил, и вдруг что-то мелькнуло в глазах его, как сигнал из далекого прошлого.
- Тоже в нашей школе учился, - вздохнул он, словно на этот раз принадлежность к единому школьному братству не вызвала в нем ни дружелюбия, ни симпатии. - Только на семь классов нас обогнал, мы поступали, а он уже к концу десятилетки тянулся. Не дружили тогда: разнолетки, понятно, а знаю я о нем все, как и про всех, кто с нами на одной улице жил. Только ведь прошлое это, а вам небось настоящее подавай.
- А меня как раз прошлое занимает больше, чем настоящее, - сказал Саблин.

- Хотелось бы знать, каким он рос в семье и каким вырос в людях.
- До уголовщины, полагаю, не дошел, да и работенка у него не пыльная: заработать можно, государство не обкрадывая. Но уж если вы заинтересовались им, вопросов не задаю, расскажу обо всем, что спрашиваете. С характером в люди вышел парень, весь в отца - те же гены. В церковной семье вырос, а в церковь только до школы ходил, когда отца нельзя было ослушаться. В школе, говорят, сразу же директору на отца жалобу подал: не хочу, мол, ни молитвы читать, ни Евангелия, ни говеть, ни
к иконам прикладываться. Ну, вмешались, конечно, и освободили парня, как вы говорите, от религиозного дурмана. А отец не простил. Невзлюбил сына. Только мать и воспитывала мальчишку, пока не умерла от инфаркта. Когда же в доме мачеха появилась - ее отец Серафим из хора в экономки взял, Андрей добровольцем на фронт ушел.
- Раз добровольцем на фронт ушел, значит, человек порядочный, да? - полувопросительно заметил Саблин.
- Вроде бы. Действительно - вроде. На фронт ушел - где-то при штабе устроился. От маршей освободился - плоскостопие. С войны вернулся - под суд попал. Из колонии пришел, в Москву уехал, да, слыхал я, там чуть в грязное дело не влип, вот и пришлось домой воротиться. Теперь Оценщиком в здешней комиссионке работает. Чисто, говорят, работает.
- Как же он на квартиру к мачехе попал? Отец его, что ли, там жил?
У дьякона даже глаза блестели от умиления собственным рассказом. Должно быть, любил поговорить по душам бывший служитель Мельпомены.
- Нет, - сказал он, - отец Серафим в доме при церкви жил. Там сейчас нынешний протоиерей живет. А тут бывший дьякон хозяйничал - ныне в Верее под Москвой священствует. Здесь-то самое интересное и случилось. За год до войны родила Марьяна дочку. Разговоры. Шире, дальше - скандал в епархии: экономка экономкой, можно глаза закрыть, ладно, а дите от кого? Вызывали в Хомутовку к самому архиерею. Что там было, не могу знать, но вернулся отец Серафим смурной и, говорят, даже еще более похудевший. Марьяну с дочкой сразу к дьякону выселил и ни днем к ней, ни вечером никогда не ходил, чтоб разговоров не было. Да разве рты людям заткнешь? К тому же Марьяна-склочница втихую жить не хотела, только Серафима и слушалась, а дома - черт чертом. Из-за нее, говорят, и дьякон в Верею перевелся: священником после его рукоположения мог бы и у нас в храме остаться. Ну, дьякон уехал, квартира освободилась, Катька росла, сызмальства в хоре пела, не мне чета: на педагогическом совете на своем праве на церковное пение настояла - подходящей самодеятельности, мол, для нее нигде поблизости нет. А потом и дома свой характер показала, когда против желания матери за Василия Михеева замуж вышла, и второй раз, когда сводный брат, которого она даже не помнила, из Москвы приехал, сумела прописать его в бывшей комнате матери. Вот вам и весь жизненный путь Андрюшки Востокова. Многие подтвердят: ведь у нас в городе, как в деревне, все про всех знают, только рассказать попроси.
У старшего инспектора уголовного розыска оставался еще один нужный вопрос, и он его задал.
- Значит, эти брат с сестричкой - в добрых отношениях?
- Точно. Теперь одной семьей будут жить. А вернется из колонии Васька Михеев, втроем будут кроссворды отгадывать. Востоков, думаю, не женится: не тот возраст.

2

Саблин не мог знать всех последствий беседы отца Серафима с архиереем - их не знал и сам дьякон, - а ведь где-то здесь и был ключ к михеевскому "сокровищу".
А было так.
Отец Серафим, как уже сказано, вернулся из Хомутовки туча тучей. Молчал. Ходил из угла в угол по комнатам. Отказался от ужина. Марьяна тоже молчала, сидя у постели годовалой дочери. Она догадывалась о многом, но не прерывала раздумий протоиерея. Ждала его слова. И услышала.
- Разъехаться нам надо с тобой, Марьяна. Будешь жить у отца дьякона, у него есть лишняя комната.
- Из-за Кати? - сдерживаясь, спросила Марьяна.
Протоиерей взорвался:
- Из-за всего! Из-за того, что ты у меня живешь! Из-за того, что ребенок от меня! Из-за того, что прихожане шушукаются.
- Я могла бы и аборт сделать.
- Не виню я тебя. Я хотел ребенка. Я и его преосвященству так сказал. Признался.
- А он? - сквозь зубы процедила Марьяна. Пустые холодные глаза ее, казалось, навсегда затаили отчаяние.
- Сначала он хотел перевести меня в другой приход. Да пожалел, видно. Только переехать ты должна сегодня же. Когда стемнеет. Собери белье и все носильное. Посуду с дьячком пришлю. А мебель у дьякона есть.
Марьяна молча пошла в спальню, но ее тут же остановил голос протоиерея:

- Сядь. Я еще не сказал о самом главном. Встречаться будем, но не скрытно и не долго, чтобы лишних разговоров вокруг церкви не было. Будешь приносить Катю ко мне на благословение. Не часто. Зато часто пиши. Письма-исповеди обо всем, что бог сердцу подскажет. С дьяконицей не ссорься, она баба не вредная.
- Безбожница! Смущает людей живых.
- У нее муж - лицо духовное. Его и забота. А ты характер свой сдерживай, смиряйся, если понадобится. Ты верующая, вот и терпи, уповая на господню волю Мне ох как нелегко было на архиерейском подворье. И не смотри так пронзительно, я не проповедую, а по-отечески наставляю: жить ведь придется по-разному, по отдельности друг от друга, за советами не побежишь. Ну а о достатке не беспокойся - серебреники будут. А для Кати на будущее, когда в жизнь войдет, я подарок приберегу. До гроба ее обеспечит. Не думай, что от государства утаенное, я церковные ценности по декрету все сдал. Это мое собственное, бесценный отцовский дар.

3

- Все? - спросил оперный дьякон.
- Нет, не все еще, Аким Савельевич, - Саблину хотелось выжать из него максимум информации. - Хорошо бы еще раз покойного протоиерея вспомнить. Вы застали его?
- Последние недели только, когда он из больницы прибыл. Он уже не совершал церковные службы. У себя и умер.
- От чего?
- Сердце.
- Какие-нибудь документы оставил?
- Тексты проповедей и письма Марьяны. Святыми он считал эти письма. Мы и нашли их в тайничке в алтаре во время ремонта. Совсем недавно нашли. Андрюшке и отдали: он в это время мимо церкви шел.
- Кто-нибудь был в квартире, когда наступила смерть? Марьяна или еще кто?
- Марьяна потом пришла. А с ним псаломщик был. Лука Лукич. Он вместо хозяйки за ним присматривал. Тоже кое-что об отце Серафиме рассказать может.

Глебовский передумал

1

Саблин шел в управление пешком, сквозь мелкий моросящий дождь - не такой уж он был пронизывающий, чтобы пережидать его где-нибудь под крышей, и тщательно перебирал в памяти только что услышанное от дьякона.
"А что мне дал этот необязательный разговор? Немного. Даже просто мало. Биографию не совершавшего преступления, но вполне подходящего преступника Если бы Вдовину убил Андрей Востоков, я бы не искал мотива: "сокровище" было бы уже у него. Он не глуп, предприимчив, коварен и аморален. Только он убил бы не столь примитивно: во-первых, скрытно, а во-вторых, не оставляя следов. Однако он не убивал Марьяну. У него стопроцентное алиби. Убил другой, неподходящий для роли убийцы, нечаянно убил, без мотива. А я все-таки ищу этот мотив вопреки всем экспертам и убеждению следователя прокуратуры Смысл есть, если есть корысть. А корысть есть, если есть "сокровище". Мы пока не нашли его, но я вправе задать себе вопрос: почему убийство произошло только теперь годы спустя после смерти протоиерея? Ответ подбросил мне отец дьякон, когда упомянул о пачке писем Марьяны, врученной проходившему мимо собора Андрею Востокову. Может, именно в этих письмах он мог найти упоминание о ценностях, где-то запрятанных его мачехой? Могло так быть? Могло. Я могу себе это представить, но не могу доказать. Письма Вдовиной, вероятно, уже сожжены: Востоков не будет хранить их.
Что же делать? Продолжать поиск? А где искать, у подруг Марьяны, если они у нее были? Можно попробовать. Только вряд ли человек с ее характером будет прятать ценности у подруги. И еще несколько безответных вопросов Кому принадлежали эти ценности, если они существуют? По утверждению отца Никодима, при изъятии церковного золота или серебра ничто не пропало. Может быть, пресловутое "сокровище" было личной собственностью отца Серафима? И уже от него перешло к Марьяне? Тогда почему же она не вручила его Екатерине в день ее совершеннолетия и даже ничего не сообщила ей, продержав его в неизвестном никому тайнике до своей нечаянной смерти? Из-за недоверия к Василию Михееву или Андрею Востокову? Из опасения, что кто-нибудь из них будет претендовать на часть серафимовского наследства? Трудно ответить однозначно - никто не сознается. А заочно не проверишь: свидетелей нет. Остается единственная надежда - псаломщик, принявший протопопово хозяйство Марьяны Вдовиной. Последние дни покойного прошли на его глазах. Может быть, протоиерей перед смертью передал что-то Марьяне или сказал что-либо о судьбе подарка..." Саблин думал. До последних ступенек управленческой лестницы.

2

В кабинете Саблина поджидал Глебовский.
"Принесла нелегкая, - подумал инспектор. - Придется выложить информацию..." И он пересказал все, что услышал от дьякона.
- Ничего существенного, - подытожил следователь. - Беспредметная болтовня. Ваш оперный дьякон, вероятно, считает, что Вдовину убил не Михеев, а бывший фарцовщик Востоков, колоритная фигура для дешевого детектива. Как теперь ваш пыл, товарищ инспектор, не остыл?
- Пыла уже нет, - вздохнул Саблин. - Только уголек тлеет.
Вошел Князев в сопровождении Веретенникова.
- Какими новостями порадуете, Юрий Александрович? - спросил подполковник.
- Нет хороших новостей, Матвей Георгиевич. Есть негативная характеристика Андрея Востокова. Можно, конечно, вызвать его для "прощупывания". Только я думаю, ничего нам этот вызов не даст. Приклеить Востокова к убийству Вдовиной пока просто нельзя.
- Пока? - вопросительно подчеркнул Князев. - А может быть, вообще нельзя? Биография, говоришь, негативная, но сейчас он чист - Веретенников проверил. В комиссионном им довольны. Да и твои епархиальные экскурсы пока безрезультатны. Пожалуй, соглашусь с Глебовским: надо заканчивать следствие и передавать дело в суд.
- Повременим, - осторожно сказал Глебовский.
Подполковник даже не понял - так удивился он реплике следователя.
- Как повременим? Зачем?
- У Саблина еще тлеет уголек надежды, Матвей Георгиевич. Впрочем, Юрий Александрович, объясните подполковнику все сами.
Саблин взглядом поблагодарил Глебовского.
- Когда Вдовина покинула дом отца Серафима, - начал он, - услужать ему стал псаломщик. В церковной иерархии это - дьячок. Готовит церковь к утренней и вечерней службе, помогает священнику и дьякону при богослужении, поет псалмы, когда хору петь не положено, обходит молящихся с шапкой по кругу, иначе говоря, с тарелочкой для пожертвований - что-то вроде "шестерки" в причте. Этот псаломщик после Вдовиной ближе всех стоял к протоиерею. Тот и умер у него на руках. Так вот: сейчас он еще жив и, по словам дьякона, довольно бодр, несмотря на свои восемьдесят с лишним. Уж если он ничего не слыхал о "сокровище", сдаюсь.
- А я не настаиваю на сдаче, Матвей Георгиевич, - сказал следователь. - Саблин проник в закрытый мир и от одного к другому в этом мире может что-нибудь узнать об интересующих нас ценностях. Версия его соблазнительна, и не стоит отказываться от нее.

Дневник отца Серафима

1

Дверь Саблину открыл дряхлый высокий старик, костлявый, но годами не согнутый, заросший седыми космами, торчащими из-под черной скуфьи. Одет он был, несмотря на припекавшее летнее солнце, в вывороченный дубленый полушубок, древний, как и его владелец, насквозь вытертый и заштопанный, неопределенного грязного цвета. Открыл он дверь одноэтажной дворницкой каморки с топившейся русской печью. На Саблина пахнуло затхлым и жарким пылом.
- А ведь я к вам, отче, не знаю, как именовать вас. Послал меня отец дьякон. Поговорить надо.
- Это можно, - сказал старик. - Я с властями в мире живу.
Он вышел на улицу, указав на стоявшую под окном дворницкой такую же доживающую свой век скамью - покосившуюся, щербатую.
- Жарковато тебе будет, товарищ начальник, у меня в идоловом капище. Я его сейчас под баньку сотворяю.
- Я вас ненадолго задержу, отче, - извинился Саблин.
- Так и зови, - подтвердил старик. - Для отца Панкратия рылом не вышел: звание не то. А Панкрашкой вроде бы и неловко: все-таки дьячок. А ты хорошо говоришь, товарищ начальник. Вежливо. По-церковному.
- А почему вы меня называете "товарищ начальник"? Я же не в форме.
- Я тебя и в форме видел, когда ты в собор приходил. На участкового непохож. Значит, начальство.
- Память у вас хорошая?
- Как скажешь. Что в старину было - помню. Что вчера - могу и забыть.
- Отца Серафима помните?
- Еще бы. И службы его, и домашность. Каждый денек, с ним проведенный. Бывало, придем с обедни, он перед трапезой и мне свое слово скажет. Церковь, Панкрат, мол, не только молитвенное здание. Она так зовется, потому что всех созывает и объединяет. И я от него и говорить по-евангельски научился, а проповеди свои он при мне писал и мне читал их, всегда спрашивая: от ума или от души? Вот отец Никодим не спросит: у него все от ума. Жесткое слово у него, монашеское. А отец Серафим в миру жил. Бога славил, но и людей не забывал.
- Тяжело было ему с Марьяной расстаться? - спросил Саблин.

- Страдал. Что ж поделаешь, когда указ его преосвященства был таков. Наш архиерей - старых дум человек. Но человек. И быть бы отцу Серафиму в другом приходе, ежели бы владыка не сжалился.
- Хороша жалость, - усмехнулся Саблин. - С любимым человеком порвать, отца у ребенка отнять, а ему что? Молитвы да одиночество!
- Не может священник вторично жениться - не дозволяет устав. Был грех у попа? Был. Ну и пришлось отмаливать.
- А на чей счет Марьяна жила? Запевала в церковном хоре - не велики доходы. А ей ребенка растить.
- Вырастила. Я каждую неделю то подарки, то деньги возил.
- Дорогие подарки-то?
- Не дешевые. Не любил дешевки покойный. Ребенку игрушки или носильное, ей подчас сережки или перстенек. А ежели часы, то с браслетом. Не жалел денег протоиерей.
- Он, говорят, и умер у вас на руках?
- Воистину так. Исповедался у отца Никодима и за Марьяной послал. А ее дома не было - где-то в очереди стояла. И Катюшка из школы еще не пришла. Ну и потопал назад, чтобы еще живым человека застать. Прихожу, а он уже кончается. Приподнял я его, поцеловал в лоб по-христиански, он и умер у меня на руках.
- А он не советовался с вами, как дочь свою обеспечить?
Псаломщик задумался, вспоминая. В старческих глазах его с большими зрачками - должно быть, болел глаукомой - отразилось радостное сочувствие.
- Был разговор, припоминаю, - сказал он. - Даже два. Один раз, когда Марьяна приходила, он при мне ей сказал: о деньгах, мол, не тревожься, я свой вклад на сберкнижке откажу на твое имя в завещании. Ну а кроме того, подарок на будущее, может, бесценный подарок-то. Вот в Загорск съезжу...
- Почему в Загорск? - перебил Саблин.
- К профессору какому-то. Ведь духовная академия у патриарха в Загорске.
Старик рассказывал так медленно, что Саблин опять не стерпел - прервал:
- А зачем к профессору?
- Посоветоваться. О чем? Не знаю, не спросил. Неловко было в чужую душу с назойливыми вопросами лезть. А второй разговор об этом был уже в преддверии смертного часа его. Начался сердечный приступ. Я ему горчичники на грудь и на спину поставил, капли от сердца дал. Отошло. Выпил он холодного чаю с лимоном и говорит: есть у меня сокровище, Панкрат. Так и сказал: сокровище. Никому, говорит, не открываю - что. И тебе не открою, хоть ты и человек верный. Но Катю я на всю жизнь обеспечу. А я его все хозяйство знаю: нет у него никакого сокровища. Думал, гадал о сем - так и не догадался.
Саблин дрогнул, как от удара. Сокровище! Вот откуда попало оно в язык Михеевых, от которых услышала это слово проходившая мимо окон свидетельница. Значит, прав он, предполагая корыстный мотив преступления. Значит, "сокровище" все-таки существует, где-то далеко и хитроумно запрятанное. Но, чтобы найти его, надо прежде всего знать или хотя бы предполагать, что это такое.
- Может, подружки Марьяны знают? - вырвалось у Саблина.
- Не было тогда у нее подружек, - погасил эту надежду старик. - Отец Серафим не любил бабьего трепа.
- А ездил протоиерей в Загорск? - словно ощупью пробивался к загадке Саблин.
- Ездил. Месяца за два перед смертью. Довольный приехал. Даже веселый.
- Не рассказывал вам о своей поездке?
- Не. Даже вроде бы совсем затаился.
- И вы не расспрашивали?
- Мое дело маленькое. Я не духовник. Да и у отца Серафима, ежели он молчит, слова не выпросишь. Строг и взыскателен ко всему причту был. К тем, кто причислен.
- А я к вам за этим и пришел, отец Панкратий, - со вздохом высказал Саблин. - Чтобы побольше узнать о "сокровище". Кто хранит, где хранит, что хранит и зачем хранит.
- Марьяна же и хранит. А зачем - не знаю.
- И я пока не знаю.
- А ты самого протопопа спроси.
- Серафима? Нехорошо так шутить, отец Панкратий. - укоризненно сказал Саблин.
- А я не шучу. Последние месяцы перед смертью покойный начал дневник вести. Каждый денек в школьную тетрадь записывал.
- А где дневник?
- У нового протопопа спроси. У отца Никодима. По воле покойного я тому эти тетрадки и отдал.

2

Протоиерей встретил Саблина сухо, даже не поднявшись с кресла. Он читал. Не улыбаясь, отложил в сторону книжку и снял очки в золотой оправе.
- Перечитываю классиков, - признался он, - в данном случае Алексея

Толстого. По телевизору показывают "Хождение по мукам". Это, по сути дела, фильм о прошлом нашего государства, каким его видят авторы фильма. Вот мне и захотелось вспомнить, каким оно выглядит в первоисточнике.
- Каждый человек по-своему видит прошлое, - заметил Саблин. - Мне тоже иногда хочется на него взглянуть. Для этого я и пришел.
- Объяснитесь.
- Ваш предшественник, отец Серафим, за несколько месяцев до смерти завел дневник. Мне удалось выяснить, что сохранилось несколько школьных тетрадок и что находятся они у вас.
- Допустим.
- Я должен изъять их у вас.
- Вы из милиции?
- Из уголовного розыска.
- Протоиерей Серафим никогда не был и, к счастью, уже не будет под следствием, - повысил голос протоиерей.
- А если под следствием кто-то другой, кого могут уличить или оправдать эти записки?
- Не вижу таких в его окружении. Нет о них ни слова и в его дневнике.
- Я прочту ею и соглашусь с вами, если вы правы.
- А если я не дам вам эту возможность?
Саблин улыбнулся:
- Вы служитель церкви, отделенной от государства, - сказал он, - но, как гражданин этого государства, вы обязаны оказывать ему всяческое содействие.
Отец Никодим, не отвечая, подошел к стенке с книжными полками и с верхней вынул втиснутые меж книгами три школьных тетрадки. Ему было явно жаль расставаться с ними.
- Не понимаю, - проговорил он недоуменно, - зачем вам понадобились записки священника? По какому делу вы собираетесь ворошить прошлое? Ведь это же чужой вам личный мир, свои радости и печаль, свои заботы и прегрешения. Я читал их, как исповедь покойного, а тайна исповеди для меня священна.
- Но у него есть еще сын и дочь.
- Они недостойны этой исповеди. Сын - очень плохой человек, а дочь - пустышка без сердца. Даже траур по матери не надела. Регентша нашего хора, а поет без веры в господа бога нашего и без уважения к религии.
- Обещаю вам, - сказал Саблин, - что я прочту эти записки без веры в бога, но с уважением к написанному.

3

Из трех школьных тетрадок отца Серафима Саблин сделал всего две странички выписок. Вот они.
"20 апреля. Возвратился из Хомутовки на свое пепелище. Родные стены не радуют. Владыка был хмур и строг. Грех мой простил, но соизволил настоять на разлуке с Марьяной. Тяжко мне сие, даже непереносно. Потихоньку думаю отпроситься за штат.
Вечером с почты принесли письмо из Загорска. Профессор Смиренцев заинтересован и готов посмотреть мной привезенное".
Примечание Саблина: "Выяснить, работает ли в Загорске проф. Смиренцев и организовать встречу".
"7 мая. Житие мое одинокое: я да Панкрат. А соборный клир где-то в тумане. Сегодня Марьяна порадовала: пришла с Катенькой. Расцеловал и благословил. А "сокровище" мое не по сердцу греховной подруге моей: слышать не хочет о церковном подарке. Не знаю, говорит, как нажито и кем нажито - богобоязненная она. Отцово наследство, говорю, а он господу человек верный. Взять, обещает, возьму и до совершеннолетия Катерины спрячу. Так и порешили. Смиренцеву покажу, посмотрит, оценит, и за будущее Катеньки у нас тревоги не подымется. Смиренцеву я и завещаю открыть ей правду о "сокровище" сем, когда она уже в летах к нему обратится. А сына моего, от бога ушедшего и христианскую честь свою потерявшего, я не жду у смертного ложа своего - пусть ищет утех в страстях греховных.
По уходу Катеньки задумался Почему я тайно пишу о "сокровище" и не говорю, что и откуда. Ведь дневник - это исповедь, разговор наедине с богом. А записывать его полностью не хочу: школьную тетрадку может взять и прочитать любой мытарь, без расчета живущий".
"12 июня. В жизни человека по промыслительной воле господа иногда происходят события, наполняющие душу восторгом и ликованием. Такое переживание охватило меня, когда профессор Смиренцев, принявший меня в патриаршей духовной академии, сам назвал мой перл настоящим сокровищем. Я не ошибся, значит, сохранив эту драгоценность для будущего любимой дочери моей. Теперь можно уйти за штат и отдать ключи от храма новому настоятелю и ключарю".

"Сокровище"

1

Саблин докладывал. Слушали начальник угрозыска и следователь прокуратуры.

Слушали, не перебивая, позволив тем самым старшему инспектору зачитать не только выписки из дневника отца Серафима, но и свои собственные ремарки.
- Все? - спросил Глебовский.
- Все, - был ответ.
- Признаюсь: был не прав, когда настаивал на неумышленном убийстве, - продолжал следователь. - Теперь другая версия и другая статья обвинения. Что ж, могли и мы ошибиться в столь хитро задуманном преступлении. А Саблин доказал, что задачку-то можно решить.
- К сожалению, пока еще не решили, - сказал Князев. - Полностью не решили. Мы знаем, что "сокровище" существовало и, может быть, существует поныне. Только неизвестно, где оно и что собой представляет.
Саблин откликнулся с большой долей самоуверенности. Он был убежден, что находится на верном пути.
- Многое выяснится в Загорске, Матвей Георгиевич.
- Ты сначала узнай, жив ли этот профессор Смиренцев.
- Уже узнал. Жив и по-прежнему читает лекции в духовной академии. Он значительно моложе отца Серафима и пока умирать не собирается.
- Ну что ж, тогда поезжай в Загорск. Тем более что это недалеко.
- А я тем временем допрошу Михеева, - сказал Глебовский.
Князев усомнился:
- А не спешишь, Виктор Петрович? Для этого мы еще недостаточно вооружены...
- Почему? Когда я сообщу ему об изменении статьи обвинения, шоковое состояние его почти неизбежно. Рушится вся система защиты. В таких случаях сдаются, Матвей Георгиевич.
"Молод еще, неопытен и самонадеян, - думал Князев. - В таких условиях, говорит, сдаются. Ну а если шокового состояния не будет, эмоции, скажем, притуплены или характером крепок - тогда что? Михеев неглуп, сообразит, что Глебовский всего не знает, только нащупывает путь к решению загадки, значит, можно, как говорится, тянуть волынку. Может, и было "сокровище", скажет, а может, и нет, что вы о нем знаете? А старый протопоп мог и рехнуться на склоне жизни. Только я о его дарственной ничего не знаю, да и жена с Андреем не знают. Вызовите их и спросите. Вот вам, Глебовский, и шок, на который вы рассчитываете".
- Провалишь допрос, - сказал полковник. - Твой Михеев - не перепуганная девочка. На дневнике отца Серафима его не сломишь.
- Можно и повременить, - согласился следователь. - Только очень уж я завидую Саблину. Он, как подводная лодка, сквозь океанскую толщу прошел, а я и ног не замочил. Теперь из розыска Саблина мы знаем, что Востоков добыл письма Вдовиной своему сожителю. В одном из них, вероятно, говорилось о том, как был спрятан ею подарок протоиерея...
- Почему же она не отдала его дочери?
- Она ненавидела Михеева. Мечтала о расторжении брака.
- Дальше?
- Дальше - проще простого. Справедливо полагая, что спрятанное "сокровище" ему одному не достанется, Востоков сговаривается с Михеевыми. Установить, где спрятано это сокровище, им не сложно: письмо Марьяны, допустим, все объясняет. Разделить его они не могут: живая Марьяна не позволит. Значит, надо ее устранить. Исполнителем избирается Михеев: ему это проще, чем соучастникам. Одним ударом, как мы видели, он может замертво свалить человека. Подбирается подходящая статья Уголовного кодекса и соответственно ей инсценируется картина неумышленного убийства. Саблин прав.
- А вдруг "сокровище" уже вынуто из тайника?
- Не думаю, Матвей Георгиевич. Если и вынуто, то перепрятано. Без Михеева они делить не будут.

2

Саблин сошел на конечной остановке - в Загорске. Со станционного перрона он двигался в людской толчее в одном направлении - к недалекой горе Маковец, будто осевшей под тяжестью многоцерковной, узорчатой, сверкающей золотыми куполами соборов белостенной Троице-Сергиевой лавры. Подходя ближе, он уже видел ее бойницы и башни с высоченной пятиярусной колокольней в центре. Детище четырнадцатого века, этот древнерусский монастырь-крепость хранил предолгую память о многом. И славился он не только всенощными и обеднями, акафистами и молебнами - они звучат и сейчас, но и великим мужеством монахов-воинов. Ведь это из их среды вышли запечатленные в летописи герои Куликовской битвы Пересвет и Ослябя...
Саблин задержался, оглядев догоняющего его молодого монаха. Спросил, чтобы только завязать разговор:
- Это все экскурсанты небось?
- Они, - охотно ответил монах. - Каждый день народ валом валит.
- А на что смотреть-то? - с хитрецой спросил Саблин. Ему очень хотелось разговорить монаха.
- Как на что? - обиделся тот. - Одни соборы чего стоят! Успенский, Троицкий, Сошествия святого духа. Стенные башни, трапезная... А иконостасы в соборах! И музеями мирскими Загорск славен. Зри и ликуй.
- Почему вы говорите "зри", а не "смотри" или "гляди"?

- Потому что я знаю русский и церковнославянский. Последний, мне кажется, здесь наиболее уместен.
Интеллигентно говорит, подумал Саблин. А может быть, он и Смиренцева знает? Спросил:
- Вы всех здесь знаете?
- Не всех, конечно. Но многих. А кто вас интересует?
- Скажем, профессор Смиренцев. Духовная академия.
- Отец Макарий! - возликовал монах. - Так это же мой профессор. Он у нас курс иконописи ведет. Я его с семинарских лет помню. Чудо-ученый!
- Как найти его, не подскажете?
- Он сейчас, наверное, в Успенском соборе обедню стоит. Летом каждую обедню отстаивает. В академии занятий нет: каникулы. А вы кто по специальности? Искусствовед?
- Немножко, - слукавил Саблин.
Помолчали.
Врата Успенского собора были открыты. Он показался Саблину знакомым, а сопровождавший его монах поспешил пояснить:
- Провинциальная копия Успенского собора в Московском Кремле. Только тот построен в конце пятнадцатого века Аристотелем Фиораванти, а этот скопирован суздальскими "содругами зодчими" почти на сто лет позже. Хотите взглянуть на усыпальницу Бориса Годунова, она здесь же, снаружи, у западной стены?
- Не успею. Тут еще смотреть и смотреть, а у меня времени мало. Вы лучше помогите мне найти вашего отца Макария...
Второе знакомство с церковью не поразило, а подавило Саблина. Подавило своим пространственным пафосом, узостью своих высоких, почти готических окон и позолоченными рамками уходящего в далекую высь пятиярусного иконостаса. Монументальность окружающих стенных фресок дополняла впечатление. Хотя молящихся и любопытных кругом было достаточно, он чувствовал себя как Гулливер в чертогах Бробдиньяга.
Монах, осторожно обходя молящихся, подошел к коленопреклоненному профессору, стал рядом с ним и что-то шепнул. Тот окинул взглядом стоявшего поодаль Саблина и указал жестом на выход.
- Простите меня, профессор, что я позволил себе нарушить вашу молитву, - почтительно сказал Саблин.
- Бог простит, когда в моей помощи человек нуждается, - ответствовал Смиренцев. - Вы откуда к нам прибыли?
- Из Подмосковья, недалекий сосед ваш.
- Вы священнослужитель?
- Никак нет. По специальности очень далек от русской православной церкви. Инспектор уголовного розыска Саблин Юрий Александрович, - представился он.
Профессор взглянул на него с видимым интересом.
- Ну что ж, поговорим дома. Дело, очевидно, важнее, чем я помыслил.

3

Дома профессор остался в том же аккуратном черном костюме, застегнутом на все пуговицы, в каком был в Успенском соборе, только сменил уличные туфли на сафьяновые домашние тапочки. За это время Саблин успел оглядеть гостиную, где его приникал хозяин. Ему казалось, что он попал в маленький музей, собравший редкую старинную мебель. Вольтеровские глубокие кресла, обитые темно-зеленым плюшем, овальный столик красного дерева на бронзовой скульптурной основе, цветной ковер под ногами, широкий киот с трехъярусным расположением икон древнерусского письма, реставрированных любовно и тщательно, и несколько живописных портретов духовных лиц в узорчатых позолоченных рамах. Разглядел он и самого хозяина: высокий рост, худоба, длинные седые волосы, узкое, вытянутое, как на иконах, лицо, ухоженные бородка и усы. Но главное, что привлекло Саблина, это большие, умные, кажется - всепонимающие глаза.
- Что же хочет от меня уголовный розыск?
- Ответить на три вопроса, профессор.
Саблин упорно называл Смиренцева профессором, хотя и выяснил у монаха-студента его церковное звание: протопресвитер. Однако красивое слово это ничего не говорило. Что за обращение ему долженствует? Ваше святейшество? Ваше преосвященство? Бог его знает! Профессор - куда привычнее. И Смиренцев, поняв это, помог.
- Давайте без званий, Юрий Александрович. Для светских я просто Макарий Никонович. И отвечу, если смогу, с готовностью.
- Вы помните покойного отца Серафима, настоятеля собора Петра и Павла у нас в епархии?
- Припоминаю. Муж честный, строгий и не лукавый. Он приезжал ко мне...
- Зачем?
- За консультацией о ценности лично ему принадлежащей древнерусской иконы.
Саблин обомлел.
- Значит, это - икона? Только икона? А ведь он ее называл "сокровищем".
- А она действительно сокровище, - сдержанно заметил профессор. - Иначе и

не назовешь.
А Саблин продолжал недоумевать. Несведущий в иконописи, он не представлял себе даже приблизительной ценности древней иконы. Неужели из-за обладания ею можно убить человека?
- Должно быть, я ничего не понимаю, - признался он. - Сейчас многие собирают иконы, это даже модно, пожалуй. Знаю, что некоторые платят по двести, триста рублей для пополнения коллекции. Но о больших ценностях в любительских коллекциях не слыхал. Знаю, что есть и раритеты, конечно. Рублев, например. Но ведь такие в музеях. Их даже за границу вывозить запрещено.
- Вывозят, - вздохнул профессор. - Недавно в одном американском журнале прочел, что в Нью-Йорке на аукционе икона богоматери в чисто рублевской трактовке, по свидетельству знатоков написанная в начале пятнадцатого столетия, была продана за сто тысяч долларов. Вот вам и сокровище для ее обладателя. Кстати, автор статьи считает, что оценка эта еще занижена.
- Сто тысяч долларов! - растерянно повторил Саблин. - Значит, протоиерей Востоков не ошибся в оценке "сокровища"?
- Я бы оценил его еще выше. Протоиерей Серафим привез мне редкостный раритет высочайшей ценности. Он сказал, что завещает его своей дочери. А я обещал ему найти покупателя.
- Кого?!
- Покупателем может быть и православная русская церковь. А где сейчас эта икона?
- Где и у кого, мы пока еще не знаем. Но полагаю, что найдем.
- Если ее украли, то не найдете. Много волков охотятся за такими сокровищами.
Саблин задумался. Разговор получался явно официальным, утратив дружеские нотки. Не очень уверенно, но подчеркнуто холодновато прозвучала профессорская реплика о том, что покупателем иконы может быть и русская православная церковь. Конечно, протопресвитер ошибался: церковь не станет вмешиваться в мирские дела. Но в его настроении явно сквозило недружелюбие. Нет, надо менять смысл и тональность дальнейшей беседы. Пусть профессор почувствует, как важен для нас его авторитет и опыт в познании византийской и древней русской иконописи.
Об этом он уважительно, с подчеркнутой надеждой на помощь и поведал Смиренцеву. Тот сразу оживился, его кажущееся недружелюбие как ветром смахнуло.
- Конечно, я с удовольствием расскажу вам все, что помню об этой иконе. Вы видели иконы древние, писанные, скажем, в четырнадцатом и пятнадцатом веке? Только без оклада, конечно...
- Видел Рублева в Третьяковке. И у моей бабушки были иконы в окладе выпуклом, повторяющем в металле тот же рисунок, что на иконе. Только лики святых прорезаны.
- Ваша бабушка была состоятельной?
- Папиросницей с асмоловской фабрики. Потом к нам переехала за детьми присматривать.
- Значит, все ее иконы были изделиями привычного на Руси кустарного промысла. Расписанные наспех тусклыми красками без соблюдения традиций древнерусской иконописи липовые доски в медном окладе, наверно. Но если вы видели Рублева, то, конечно, вспомните свойственную ему манеру письма.
Саблин неожиданно для себя обиделся за бабку-папиросницу:
- Почему в медном? И в серебре были. Одну из бабкиных икон мы называли "Христос на полотенце". Там как раз серебряная риза изображала собранное по углам полотенце. Посреди его в круглой прорези виднелось писанное уже на самой иконе лицо Христа. Мать говорила, что будто бы есть такая легенда. В святцах, кажется. О том, что шел Христос в Вифлеем и захотел по дороге умыться. Вытер лицо поданным ему полотенцем, а на полотенце-то оно и запечатлелось.
- В хорошей семье вы росли, Юрий Александрович, хотя и выросли атеистом. Да, есть такое предание. Только не в святцах оно описано и не в Вифлеем шел Христос. А все остальное верно. И называется эта икона "Спас нерукотворный". Сюжет ее общеизвестен. Он повторяется и в византийской иконописи эпохи Палеологов, и в древнерусской. Именно такую икону и привозил ко мне протоиерей Востоков. Только ваша икона едва ли раритет, а его - шедевр бесценный. И определить ее автора было не так-то легко. С первого взгляда - Рублев! Его манера, его краски, его тончайшее мастерство письма. А вгляделся - задумался. Рублеву ныне приписывается многое, для него характерное, но не им написанное. Вернее, не только им. Ведь и фрески, и бесценные свои иконостасы писал он не один, а с содругами. С Феофаном Греком, Прохором из Городца и с Даниилом Черным. Мы знаем и единоличные работы Рублева и Феофана Грека, а чернец Прохор и Даниил Черный, к сожалению, известны только в содружестве с Рублевым. Но оба, несомненно, писали что-то и для себя или для своих княжеских покровителей. Так кто же из них был автором иконы отца Серафима?
Смиренцев замолк на минуту, вспоминая, должно быть, то, что сказал тогда

протоиерею и что должен был сейчас повторить Саблину. А тот подумал: не витийствует ли профессор, будто с лекторской трибуны, потрясая своими знаниями академических слушателей? И тут же опять усомнился. Надо ли ему, Саблину, критически принимать профессорский пафос? Профессор есть профессор. Фанатик своей специальности. И знаний гора, вероятно, не только в иконописи. Так внимай, Саблин, признательно, познавай непознанное! Авось пригодится.
- А может быть, Феофан Грек? - задумчиво продолжал профессор. - В этой иконе было что-то от его палитры. Та же резкость контрастов света и тени. Тот же высветленный воздух среды в подчеркнутой белизне полотенца. Та же узорчатая игра кармина и охры на обоих его концах. Та же чрезмерность чувств в трагическом лике Спасителя, доходящая почти до яростной напряженности. Словом, тот же "психазм", как называют господствовавшую тогда философскую школу в Византии. Я снова вгляделся в икону: нет, не то. Скорее еще не ощутившее себя или просто неосознанное подражание. Может быть, все-таки это Рублев, ранний Рублев, творение которого отредактировал кистью Феофан Грек? Нет, даже в годы их совместной работы у Рублева уже было свое лицо. Хотите взглянуть на него?
Профессор открыл дверь в кабинет, достал с книжных полок альбом литографий и раскрыл его перед Саблиным.
- Вот смотрите: ранний Рублев. Называется "Спас в силах". Иконостас Успенского собора во Владимире. Написано в тысяча четыреста восьмом году. Вглядитесь же! Разве не восхищает вас эта просветленность гармонии красок? А эта только ему присущая оригинальность композиции? Облик Спасителя в ромбовидном светлом пятне вписан в контрастный затемненный овал идеально правильной формы. А в лике Христа не трагическая напряженность, а светлая печаль, как зов к состраданию. Нет, не Рублев писал икону протоиерея! Не Рублев. А кто тогда? Кроме этой четверки, летописи не называют никого из их современников. Даниил Черный? Современные исследователи колеблются определить написанное им единолично. Но я считаю, что он сотрудничал с Рублевым только в росписи фресок. А вот старец Прохор, кажется, подходит, хотя его индивидуальное творчество тоже не найдено: о нем только гадают. Ну и я погадал. Ведь Спас на иконе протоиерея больше тяготеет к Греку, чем даже ранний Рублев. Скажем точнее: к четырнадцатому столетию, когда проникали в иконопись традиции византийской школы. Значит, именно чернец Прохор из Городца, первый учитель и содруг Рублева, скорей всего, мог написать эту икону. И от этого ценность ее лишь еще более повышается... Только найдете ли вы ее?
- Найдем, - сказал Саблин на этот раз уже без сомнений.

Снова розыск

1

Весь день просидел Саблин, склонившись над альбомами Феофана Грека и Андрея Рублева, которые достал в городской библиотеке у самой Полины Ивановны. Такие книги давались на руки только в читальном зале, да и то лишь близким к искусству людям. Но к Саблину премудрая Полина благоволила еще со школьных его лет, когда он приходил в библиотеку этаким скромным, тихим и застенчивым юношей. Читал он много, больше своих однокашников, а перечитывал обычно то, что они не читали: Лескова и Герцена, Шекспира и толковый словарь Даля, даже михельсоновскую "Русскую мысль и речь". Да и вернувшись домой после окончания областного университета, он тотчас же возобновил свои связи с библиотекой. Полина Ивановна никогда не спрашивала, почему ему нужна та или иная книга - только радовалась его жадности к знанию. Но сейчас, когда он попросил альбомы древнерусской иконописи, не выдержала и спросила:
- Вы что, ушли из милиции, Юра?
- Почему? - смутился Саблин. - Вы удивлены моим выбором?
- Немножко. Да и непонятно, почему вдруг ваше стремление к познанию обратилось к иконописи?
- Я расскажу вам об этом несколько позже. Мы сейчас расследуем дело, предметом которого может быть одна из таких картинок, - он раскрыл наугад альбом Феофана Грека. Сверкнули краски на картине, осветилось, словно изнутри, глубоко страждущее человеческое лицо. - Вот я и должен быть во всеоружии.

2

Нагруженный альбомами, тщательно упакованными в бумажный пакет из-под почты, Саблин с видом победителя вошел в кабинет к начальству. Следом за ним шагал Глебовский.
- Могу сразу же начать с ответа на итоговый ваш вопрос, - Саблин сделал паузу для эффекта. - Какое же сокровище оставил протоиерей Вдовиной? - Он повторил паузу и закончил: - Икону.
- Икону? - воскликнул одновременно Глебовский и Князев. Одновременно, но в разной тональности: один разочарованно, другой с интересом.
- Вы полагаете, Юрий Александрович, - недоверчиво спросил подполковник, -

что из-за иконы можно убить человека?
- Полагаю, Матвей Георгиевич. Из-за такой можно.
- Какой такой? - присоединился к подполковнику Глебовский. - В золотом покрытии, что ли?
Саблин не отказал себе в ироническом уточнении:
- Риза на иконе зовется окладом. Оклад был, конечно. Вероятно - медный. Только продавать ее будут без оклада. Даже не реставрированную.
- В прошлом году, - не удержался, чтобы не съязвить Глебовский, - судили фарцовщика Травкина за то, что он продавал краденные у коллекционеров иконы. А продавал он их по двести - триста рублей. Ну, повысим до пятисот, пусть даже до тысячи. Михеев не мелкий воришка, чтобы рисковать из-за такой суммы.
- А если повысить ее, скажем, до ста тысяч. Рискнул бы?
- Это оценка Смиренцева? - спросил Князев.
- Его. Конечно, учитывая цены раритетов на мировом рынке. Недавно на аукционе в Нью-Йорке подобная икона была продана за сто тысяч долларов. А Смиренцев считает эту цену даже заниженной:
- Не Рублев ли? - спросил Князев. - Я слышал, что именно он так высоко котируется.
- Не он один. Ведь он не раз писал свои иконостасы в содружестве с другими мастерами. Был среди них и старец Прохор из Городца. Вот его-то профессор и считает автором иконы, принадлежавшей Востокову. А почему, я вам сейчас объясню.
Саблин вынул из пакета альбомы и раскрыл их там, где лежали закладочки. То были цветные литографии: "Богоматерь" Феофана Грека и рублевский "Спас в силах".
- Обе иконы начала пятнадцатого века, - пояснил он. - Русский Ренессанс. Музейная ценность. Но к той же эпохе относится и "сокровище" протоиерея Востокова.
И Саблин почти слово в слово повторил лекцию патриаршего профессора. Глебовский, не отрываясь, смотрел на иконы, а Князев сказал, словно подвел итог:
- Что ж, дело Михеева сейчас приобретает для нас особую важность. Похоже, что действительно убийство было спланировано заранее и что соучастниками его являются Андрей Востоков и Екатерина Михеева. Но чтобы доказать это, надо найти икону. Да и ее ценность для государства нас к этому обязывает.
Следователь прокуратуры тут же заметил:
- Не исключено, что они могут продать икону, пока вы будете заниматься поиском.
- Не думаю, - откликнулся Князев. - За обоими установлено наблюдение, оба никуда не выезжали, новых знакомств не заводили. Андрей Востоков по-прежнему работает в своей комиссионке, а Михеева поет в хоре и хозяйничает у себя дома. Даже в кино не ходит. Видимо, ждут, когда мы снимем наблюдение.
- А не повторить ли обыск? - предложил Саблин. - Если, скажем, мы не найдем ее в доме и на участке, тогда не поискать ли икону у старых подружек Вдовиной? Певчих, которые уже не поют. Все они верующие. У каждой в доме своя божница. Так почему бы не спрятать икону в такой божнице? А почему прятать? Да потому, что не достойна дочь такого подарка: замуж за битюга пошла, родной матери не послушалась. А подружка - человек верный, на чужое добро не польстится и молчать будет.
- Мысль верная, капитан, - одобрительно сказал Князев, - так что и займитесь этим.

3

Днем Саблин и Веретенников пришли к Михеевым. Прихватили с собой в качестве понятых соседей по этажу.
- Опять с обыском! - раздраженно заметил Востоков. - Даже пообедать не даете.
- А вы обедайте, - сказал Саблин. - Мы пока и без вас управимся.
Он прошел в комнату Вдовиной. Открыл киот - треугольный шкафчик с иконами, прощупал обитые бархатом стенки и не торопясь снял оклады с икон. Все это были ремесленные поделки прошлого века. Тусклые краски, померкший лак.
- Отставить, - сказал себе Саблин и прошел в гостиную, где Веретенников уже успел обработать миноискателем пол.
- А если она без металла? - спросил Саблин, не объясняя, впрочем, что он имел в виду.
Веретенников и не уточнял:
- Коли в дереве, простучим пол.
- Пройдись по стенам, - предложил Саблин.
Веретенников прощупал миноискателем стены и наконец в простенке остановился.
- Есть! - радостно воскликнул он.
Саблин приставил к стене принесенную из чулана лестницу и заметил просверленные дрелью дырки в обоях. Именно здесь и просигнализировал миноискатель. Сняв метровый кусок обоев, инспектор тотчас же обнаружил выпиленный в досках, покрывающих бревенчатые стены дома, небольшой прямоугольник, забитый сверху тонким листом фанеры. Стамеской снял и фанеру.
- Вот и все, - сказал Саблин и оглянулся на стоявших у лестницы людей.

И сразу заметил: у Екатерины Михеевой даже лицо исказилось от волнения, а Востоков рванулся вперед, словно хотел свалить Саблина. Только Веретенников остановил его, схватив за плечо. Старший инспектор спокойно вынул из тайника плоский жестяной ящичек, по размеру похожий на портфель, в просторечии именуемый "дипломаткой", поставил его на стол и открыл.
Плоская коробка была пуста.
- Что здесь хранилось? - растерянно спросил Саблин.
Михеева ответила так же растерянно:
- Не знаю. Это мать что-то от нас прятала.
Востоков, сжав зубы, угрюмо молчал. И Саблин, естественно, ни о чем уже не спрашивал. Понимал, что больше ему ничего не скажут. А обыск заканчивали тщательно, но уже без энтузиазма. Знали, что главное сделано: тайник обнаружен и было ясно - для чего он предназначался. Видимо, Вдовина в последний момент передумала. Доски выпилила, подходящую часть двух бревен выстругала, чтоб углубить тайник, забила его фанерой и оклеила стену обоями. Зачем? Может быть, испугалась, что тайник будет все-таки обнаружен. Не доверяла ни дочери, ни пасынку, если он к тому времени уже появился в квартире. Да и муж дочери был опасен.
Так размышлял Саблин, уже догадываясь, что икону следует искать в другом месте. И ясно стало, что вся эта преступная троица, даже зная о тайнике, не ведала, что он пуст. И не открывала его, потому что обои были целехоньки.
Уже уходя с пустым ящичком, Саблин как бы вскользь спросил Михееву:
- А когда комнату переклеивали?
- Лет десять тому назад. А может, и больше.
Не спросил Саблин только о том, что взволновало их, когда он открыл в простенке тайник. И о дырках в обоях не упомянул.

Охота

1

- Что ж теперь делать будем? - спросила Михеева, проводив незваных гостей.
Востоков молчал. Ярость все еще клокотала в нем.
- Может, щи подогреть? Ведь не обедали же.
- Какой тут, к черту, обед! Я в себя никак прийти не могу. Как твоя мать нас надула!
- А кто знал? Хорошо еще, что мы до милиции тайник не трогали! А если бы он был полон?
- Где ж теперь искать ценности будем? В доме их нет. Два обыска было, и ни шиша не нашли.
- Где-нибудь хранятся. Только где?
Востоков постучал костяшками пальцев по столу. Такая у него была привычка, когда незадача в делах случалась.
- Может, любовнику своему отдала? Поди ищи теперь!
- Старая она. Какой уж в эти годы любовник.
- А псаломщик? После смерти отца говорили, что он к ней шастает.
Екатерина даже рукой махнула:
- Ему уже сто лет в обед.
Востоков молчал. Он думал. Искал ниточку. А следователи небось тоже ищут. И найдут, если он с Катериной промажет.
- Значит, она пустую коробку спрятала, - наконец сказал он. - Нас, что ли, хотела обмануть? Или в последний момент передумала? Должно быть, так. Выходит, кому-то отдала на хранение. Мужику не отдала: пропьет. Значит - бабе. Были ведь у нее дружки-подружки?
Задумалась и Екатерина.
- С кем-то в хоре шушукалась. Васса, кажется, была - Огуревна по прозвищу. Нинка-молочница. Чувыриха-богомолка, не помню фамилии. Клавка-просвирница. Просвирки пекла и потом продавала. Я почти их не помню: в школу еще бегала. Да и не поют они уже. Какие голоса у старух? Даже в церкви никого не видала. Небось дома лампадки перед иконами жгут...
У Востокова мысли роились быстрее.
- Вот что, сестричка, - сказал он, загибая на руке палец за пальцем. - Адреса их всех завтра же вызнай. Спешить нам надо, пока угрозыск не догадался...
- Я к Чувырихе пойду, адрес-то я ее знаю. Ей, пожалуй, мать могла довериться: десять лет назад они с матерью как друзья-неразлучники жили.
- А если не доверилась?
- Тогда по адресам пройду. У дьяконицы спрошу: где кто живет. Она все про всех знает.
- Главное - поспешить, - повторил Востоков.

2

Фамилия Чувырихи была Чувырина, а имя-отчество - Авдотья Тихоновна. Об этом сказала она сама - старушка годами за семьдесят, со сморщенным лицом и с жидкими, голубовато-седыми, скрученными в пучок волосами.
- А я тебя, милочка, с малых лет помню, когда ты еще в детских платьицах

бегала. Давненько не виделись. А за то, что о старухе вспомнила, спасибо скажу. Слыхала и о горе твоем. Жалко мать небось. Ведь ни за что ни про что отдала богу душу.
- Мне и Василия жалко, - поставила Екатерина точку, снимая вину с Михеева.
Но старуха не согласилась.
- Убивец он, твой мужик. Яко зверь в нощи.
- Да ведь нечаянно он, - смутилась Михеева. - В сердцах был. Ну и подвела рука. Думаю, и на суде это учтут.
- Ты простила, а бог не простит. Все господь видит: и доброе, и злодейское.
Не понравилось Михеевой такое начало встречи. Захотелось снять эту накипь. Не проповеди ждала она от Чувырихи, а доброго ответа на свой главный вопрос. Не здесь ли хранятся отцовские ценности? Прямо так и спросить? Обидится. Придется исподволь, издалека...
- Что это с вами, Авдотья Тихоновна? Я что-то давно вас в церкви Не видела. Вот и зашла навестить: не захворали? Или случилось что?
- Я, милочка, всегда к обедне хожу. Всенощную долго стоять приходится. А ноги не держат.
- У меня к вам просьба есть. Не великая, но памятная.
- В поминанье, что ль, записать? За упокой души? На похоронах я ведь не была: все ногами маюсь. А тебе стыдно! В хоре поешь, за здравие пишешь, а за упокой убиенной к богу не обращаешься. А я вот Марьяну-мученицу сразу же записала. И поминаю, конечно.
- Спасибо, Авдотья Тихоновна. Другое у меня дело. Не оставила ли мать у вас отцовский дар, мне предназначенный?
Старуха сразу умолкла, поджав тонкие без кровинки губы. И молчала так, должно быть, минуты две. А Екатерина ждала: скажет или не скажет. Только зачем ей держать церковную утварь, или кресты наперсные, или панагию с каменьями? Никакой корысти у нее нет, продавать не будет: верующая и богобоязненная. Но почему молчит?
Чувыриха сомневалась. Вспомнила слова Марьяны: "Спрячь у себя в киоте. А дочери отдашь после моей смерти. Сейчас недостойна она: в соборном хоре поет, а в бога не верит". И спрашивала себя старуха: отдать или не отдать? А вслух спросила для верности:
- На страстной седмице говела?
- Из церкви не выходила.
- И причащалась?
- Я православная, бабушка. И крещеная, и богомольная. И в хоре по субботам пою на всенощной.
Так уклонилась Михеева от ответа. Но старуха поверила.
- Есть дар отца Серафима. Храню.
И вынула из киота икону в окладе из серебра.
Трудно описать смятение чувств, охвативших Екатерину. Было тут и горечь обманутой в своих ожиданиях женщины, и сдержанный гнев против фанатично религиозного отца и поверившей ему матери, и жалость к пошедшему на убийство Василию, и страх перед обманутым вместе с нею Андреем.
- И это... все? - прошептала она, именно прошептала: голоса своего даже сама не слыхала.
А где же панагии с бриллиантами, наперсные кресты в золотых окладах с драгоценными каменьями, где золотые чаши для причастия, большие блюда для пожертвования?
- А разве этого мало? - нахмурилась Чувыриха. - Чудотворная ведь икона. Не сумлевайся. Из новгородского подворья твой дед отцу Серафиму привез.
"Черта мне в ее чудотворности!" - хотелось крикнуть Екатерине. Но сдержалась. Провела рукой по выпуклой серебряной ризе. Хоть бы золотая была!
А старуха все говорила и говорила, словно ворожея недуг заговаривала:
- Древняя икона, девонька. Прадеды наших прадедов ее чтили и к ней прикладывались. И отец Серафим эту икону в Загорске у патриарха показывал. Только ты оклад не сымай - грешно. И Марьяна не сымала. Так для тебя и оставила. После смерти моей, сказала, отдашь дочери. Вот, значит, ее наказ я и выполнила.
В превеликом страхе вернулась Екатерина домой. Андрей ждал. Икона была завернута. Старуха аккуратно упаковала ее. Но ведь это только икона. И даже в серебре, а не в золоте.
- Вот все, что отец мне оставил, - произнесла шепотом - опять подвел голос.
Андрей молча развернул икону. Так же молча оглядел серебряный оклад, посмотрел, как он прикреплен к доске и, осторожно вынимая ножиком гвозди, снял инкрустированную ризу с иконы. На белом полотенце, окаймленное позолоченным венчиком, виднелось только лицо Христа. На удлиненном, писанном охрой лике горели будто совсем живые глаза. Печаль страдальческая светилась в них, доходя почти до экстатического напора. Узлы скрученного по углам полотенца были повязаны лентами, писанными густым кармином. Краски потускнели, поблекли, словно высветлены в манере, присущей художнику, но все же сохранили свою первозданную красоту.
Андрей, все еще не произнося ни слова, долго рассматривал икону, то

приближая ее к лицу, то отстраняясь, наконец сказал как бы сам себе:
- А ведь отец говорил, что это - сокровище... Может быть, и действительно так.
- И ты в это веришь?
- А почему бы и нет?
- Серебро на десятки рублей считай. Больше не выручишь.
- Почему? Раритеты в любом виде искусства есть.
- Не понимаю.
- Ну, раритет. Особо ценная вещь. Диковинка.
- А кому ты продашь эту диковинку? Икона - икона и есть. Протоиерей и тот не возьмет. У него полный иконостас в Соборе.
- Протопоп нам не потребуется. Я в Москву продавать поеду. Старые связи порастрясу. Помозгуем.
- В Москву тебе не уехать. Узнают - следить станут.
- А я без огласки. Потихоньку. Подумаешь, преступление!
Екатерина молча взяла икону. Поразглядывала и так, и этак. Хмыкнула. Андрей с презрением взглянул на нее.
- Ты когда-нибудь о Рублеве слыхала? - спросил он. - Ему в Третьяковке целый зал отведен. Я понимать, конечно, не понимаю в этом деле, но думку имею. Протопоп сокровищем лубок называть не будет. И еще. Мы теперь вроде чисты. Для милиции. Мы с тобой. Они ж сами видели: тайник не вскрывался, а там - пусто. Кто камень кинет, что из-за корысти мать прибили? Не было корысти. Случай был, как и задумано... А икону тебе Чувыриха сама отдала - как ей мать велела. Твоя она, и государству до нее интереса нет. Что хотим, то и сделаем. Хотим - продадим. Хотим - на стенку повесим. Для интерьера...
- Так чего ж тогда скрываться, а, Андрюша? - робко спросила Екатерина. - Раз икона-то наша, законная, то мы и продать ее законно сможем...
- Кому, дура? Музею? Много ль там за нее дадут?
- Как положено...
- Как положено, - передразнил ее Востоков. - Кто обещал Ваське ничего не предпринимать до его возвращения?.. А если узнает и заложит?
- Дрянь ты, Андрей! Васька не такой...
- Все не такие... Заложить, конечно, не заложит: это ему тоже боком выйдет. Но и мы о нем помнить станем. Дороже продать - вот что сейчас главное.
- А кому?
- Кому - подумаю. Для того и в Москву тронусь. И потом: где гарантия, что папаня эту икону в свое время от государства не утаил? Нет? То-то и оно...

3

Чувыриху старший инспектор отыскал уже после того, как обошел Огуревну и Нинку-молочницу. Их ему назвал псаломщик, с трудом вспомнивший старых хористок. Нинку-молочницу Саблин нашел на рынке, где она торговала не молоком, а клубникой. Сначала она и говорить с ним не захотела - болтун, а не покупатель. А потом смягчилась и скороговоркой объяснила, что и в церковь она уже не ходит, и Марьяну сто лет не видела, и никаких икон та ей не давала. Второй визит оказался столь же безрезультатен. Васса - Огуревна в компании трех старух "забивала козла" в палисаднике и попросила его малость обождать, когда окончится партия. А узнав, что ему нужно, ответила примерно то же, что и Нинка-молочница. Только посоветовала ему к Чувырихе сходить, "ежели та не померла, часом с квасом".
С таким напутствием Саблин и зашел к Авдотье Тихоновне: он уже знал от Вассы ее имя-отчество. И как говорится, попал в точку.
Но ждало его здесь нечто совсем уже неожиданное.
- Была у меня эта икона, сынок. "Спас нерукотворный" зовется. Все верно. Принесла мне ее Марьяна с благословения отца Серафима. Сохрани, сказала, ее у себя в божнице, пока живу. А после отдашь, когда я спрошу или дочь придет, если меня не будет. Вот так и случилось. И Марьяны нет, и дочь пришла за иконой.
- И вы отдали?
- Отдала. Вчера и отдала. Вечерком после всенощной. Когда сумерки полегли.
Ничего больше Саблин не спрашивал. Да и незачем: ведь икона-то есть. И где находится сейчас, известно. Не могла же Михеева, гуляя по улице, тут же ее продать. В собор она не пошла. Да и кто из клириков рискнет приобрести эту музейную редкость? Все они, кроме протоиерея, живут не бедно, но и не так богато, как он. У нового протоиерея, может быть, и есть свободные средства, но древних икон он не собирает и даже осуждает это модное собирательство. Вероятно, икону получит Востоков, и он же постарается ее повыгоднее продать. Что же делать теперь ему, Саблину? Просить санкцию на арест Востокова и Михеевой? А на каком основании? За то, что у них в руках музейная редкость? А если эта редкость, будучи собственностью отца Серафима, вполне законно, как дар, перешла в собственность Марьяны Вдовиной, а от нее к дочери, Екатерине Михеевой? Тогда ты скажешь прокурору, что арестуешь их, как соучастников злоумышленного и заранее запланированного убийства Вдовиной. А есть ли у тебя, товарищ Саблин, достаточно веские доказательства такого убийства? Есть, товарищ прокурор, есть мотив заранее задуманного убийства. Из-за желания овладеть раритетом высокой, даже очень высокой ценности. В десятки, может быть, даже сотни тысяч рублей оценил ее патриарший профессор Смиренцев в Загорске. Тогда мотив не в самой иконе, Саблин, а в ее рыночной стоимости. Вот и проследи пока ее путь...
С такими сомнениями и пришел Саблин к Михеевой. Ему долго не открывали,

так что пришлось позвонить вторично и не отпускать кнопки звонка, пока не открылась дверь, застегнутая на цепочку.
- А к вам и не попадешь, Екатерина Серафимовна, - сказал он, заглядывая в дверную щель. - У меня вопрос есть.
- Не вопрос, а допрос, - ответили ему неприязненно, но цепочку с двери не сняли.
- На допрос я вас повесткой вызову, а сейчас кое-что выяснить требуется.
- Ну, входите, если за делом пришли, - сказала Михеева, открыв дверь и пропуская Саблина в комнаты.
Он без приглашения присел у стола и проговорил со значением:
- А я к вам от Чувыриной Авдотьи Тихоновны.
- Дознались все-таки? - зло откликнулась Михеева.
- Дознались, - согласился инспектор, - и разобрались, что к чему. Где у вас та икона, какую вы от Чувыриной домой принесли?
- Обознались, товарищ инспектор. И у Чувырихи я не была и, не то что икону - рожу ее сейчас не помню.
Саблин решил прибегнуть к нажиму:
- У нас есть письменные ее показания: и о вашей матери, которая ей передала икону отца Серафима, и о вас, когда вы пришли к ней за этой иконой.
Но Михееву не так-то легко было сломить.
- А кто меня видел, как я к ней ходила и как икону домой несла? Есть у меня материна божница, вы ее видели. А чужих икон нет. Доверчивый вы человек, товарищ инспектор. Мало ли что Чувыриха могла вам набрехать. И письменным ее показаниям та же цена. Брехня!
- А где ваш брат сейчас, Екатерина Серафимовна? - спросил Саблин.
- В Москву уехал. Дружок на свадьбу пригласил.
У Саблина даже горло перехватило: еще одна неудача...

Московский розыск

1

В кабинете начальника уголовного розыска собрались Саблин, Веретенников, Глебовский и Князев.
- Все прочли письменный доклад Саблина? - спросил полковник.
- Все.
Воцарилось настораживающее молчание. Каждый считал себя хоть частично, да виноватым: не уяснил себе, не подумал, не посоветовался, не подсказал. В результате сбежал преступник, которого никто из присутствующих не мог обвинить в том, что именно он был душой заговора. Саблин рассказал все - и не только о своих действиях, но и своих размышлениях, потому что виноватым считал только себя: слишком медлителен, чересчур осторожен и, пожалуй, даже труслив, потому что боится риска и не согласованных с начальством решений.
Начал Князев, которому надоело это молчание.
- Осторожничаете, товарищи, боитесь правды. Я читал твою записку, товарищ капитан. Слишком много на себя берешь. Не один ты виноват - все виноваты, и я в том числе. Первая ошибка: сняли наблюдение за Востоковым и Михеевой. Во-вторых, зря провели вторичный обыск в присутствии обоих: это показало им, где был тайник. И то, что пуст он, тоже им на руку. Они начали свой поиск и преуспели в нем раньше нас. А теперь за что нам Востокова задерживать? Икона - наследство. Они на нее по закону право имеют.
- Он же ее продавать поехал! - не сдержался Саблин.
- А куда? Вдруг в Третьяковку?
- Да в какую Третьяковку! Что он - святой агнец?
- Поднабрался ты, Саблин, терминологии... - усмехнулся Князев. - Конечно, Востоков не агнец и в Третьяковку икону не понесет. Будет искать связь со спекулянтами, пустит ее "плавать", как говорится. И может она таким образом "уплыть" за границу. Придется тебе, капитан, ехать в Москву, в Министерство внутренних дел. Есть у меня там друг, уже в генеральском звании. Давай, я ему прямо сейчас позвоню...
Полковник соединился с Москвой и попросил к телефону генерала Стрепетова.
- Пал Палыч, это Князев тебя приветствует... Ничего себе, помаленьку... Да нет, не для встречи, а по делу звоню. Твоя помощь потребуется... Да, "дорогое" дело... У нас в нем капитан Саблин задействован... Нет, не о том речь. Похищение иконы четырнадцатого века очень высокой художественно-исторической ценности. Есть предположение, что икона в Москве, и если мы прозеваем, может уплыть за границу. Саблин сегодня же выезжает в Москву и твое расскажет все, что ему известно. Подключи к нему кого найдешь нужным или его подключи к поисковой группе...
Полковник положил трубку и заключил: - Все свободны, товарищи. А ты, капитан, оформляй командировку и выезжай с первым же поездом... Генерал Стрепетов тебя примет и поможет. Поспешай!

2

Все произошло так, как и предполагал Князев. Генерал Стрепетов внимательно выслушал подробный рассказ инспектора о поисках редкой иконы четырнадцатого столетия, известной под названием "Спас нерукотворный". При этом Саблин добавил, что, по сведениям уголовного розыска, эта музейная редкость находится сейчас в Москве и не исключена возможность продажи ее какому-нибудь крупному спекулянту, связанному с зарубежными коллекционерами. Описал Саблин и саму икону, ее богатую палитру красок и художественную манеру ее живописца, близкую таким мастерам, как Феофан Грек или Андрей Рублев.
- Откуда вам это известно? - спросил генерал.
- Частично от профессора Смиренцева - я же был в Загорске, - а главным образом, изучал византийско-русскую иконопись.
- Вы что, искусствовед по образованию? - вопрос прозвучал если не с уважением, то с удивлением наверняка.
- Да нет, - улыбнулся Саблин, - юрист... А изучал иконопись сейчас, наскоро, в библиотеке сидел.
- Похвально, - сказал генерал. - Князев умеет подбирать кадры. Ну а вас, товарищ капитан, мы подключим к поисковой группе тоже специалистов своего дела.
И подключили. Таких специалистов оказалось двое: полковник Сербин и старший лейтенант Симонов.
- Словом, четыре "С": Стрепетов, Сербин, Саблин и Симонов, - пошутил генерал. - Мне докладывают, Сербин возглавляет группу в контакте с Петровкой и железнодорожной милицией, Симонов прощупает всех законспирированных фарцовщиков и спекулянтов, а Саблин устанавливает тождественность иконы. Не грех бы и вторично связаться с преосвященным профессором из Загорска.
Совещание участников поисковой группы было недолгим, и полковник Сербин его подытожил:
- Убийство и все с ним связанное - это ваше домашнее дело, - резюмировал он. - Вот и занимайтесь им по возвращении на место вашей работы. Сейчас же у нас с вами другая задача: найти икону и не дать ей уплыть за границу. Генерал сказал, что похититель ее вам известен. Следовательно, попадаться ему на глаза вам не годится. У вас есть его фотокарточка?
Саблин извлек из бумажника два любительских снимка: Востоков на улице и он же за прилавком комиссионного магазина.
- Кто это у вас так плохо снимает? - поморщился Сербин.
- Снято во время наблюдения за этим субъектом. На ходу снимал. Торопился.
- Ладно, сойдет, - согласился Сербин и передал снимки Симонову: - Покажешь Климовичу и Безрукову. Может быть, они опознают.
- Надо их и Лысому показать. Без Лысого он на крупных фарцовщиков не выйдет, - сказал Симонов.
- Кто же этот Лысый? - заинтересовался Саблин.
Сербин загадочно улыбнулся, переглянулся с Симоновым и ответил:
- Антиквар. Собиратель ценнейших редкостей. У него есть многое, в истории отмеченное. Я, например, видел у него и скрипку, сделанную самим Амати, и медаль, выпущенную в честь польского маршала Понятовского, и жемчужное ожерелье, подаренное Людовиком Четырнадцатым одной из своих фавориток, и еще кое-что, столь же редкостное. К нему, капитан, все фарцовщики бегут, когда услышат о какой-либо исторической редкости. Часть он приобретает сам, если цена позволяет.
- А на какие же средства он живет?
- На пенсию. Она у него достаточная для непьющего старика. Да и редкости свои продает помаленьку. Кто ж ему запрещает продать коллекционеру побогаче какую-нибудь не стоящую государственного внимания редкость?
- А если не государственного?
- Не знаю, как у вас на периферии, а в Москве приобретателей много. Все берут, если стариной пахнет. За хрусталем в очереди стоят, а у него от дедовского хрусталя полки в буфете ломятся. За екатерининский четвертак он тебе любую хрустальную вазу отдаст. Всех московских фарцовщиков поименно знает и о любой "плавающей" редкости в первую очередь узна„т. И о твоей иконе, наверное, слышал. Так что своим сообщением его не удивишь, да, пожалуй, и не заинтересуешь: слишком умен для этого, а главное, осторожен.

3

К Лысому поехали в первую очередь, благо он жил неподалеку в одном из новых домов на улице Горького. Поехали вдвоем - Саблин и Сербин, захватив с собой один из фотоснимков Андрея Востокова - другой остался у Симонова, отправившегося на поиски Климовича. Безруков же, названный третьим в списке поименованных Сербиным лиц, как выяснилось по телефону, отдыхал где-то на черноморских курортах.
- Тоже фарцовщик? - спросил Саблин.
- Еще не завязал, до пока не попался, - пояснил Сербин. - Потихонечку наблюдаем, как и за Лысым. Кстати, не называй его так в предстоящем разговоре. Это старая его кличка, под которой он значится в телефонных книжках фарцовщиков. А зовут его Одинцов Лев Михайлович, о чем и сообщит медная дощечка на входной двери.
Дверь эту открыл им сам хозяин квартиры, может быть, и удивившийся, но

сумевший сразу же скрыть удивление в радостном возгласе:
- Всегда рад вас видеть, Илья Сергеевич. Надеюсь, вы не с дурными вестями?
- А это мой коллега, капитан Саблин Юрий Александрович, - представил инспектора Сербин. - Если по костюму судить, вы не в добром здравии?
Одинцов был в черном шелковом халате, подбитом ватином и перевязанном толстым шнурком с кисточками. Высокий, худой, не старый еще, но уже постаревший человек, чисто выбритый и с короткой стрижкой. Не Обломов, а Штольц, не успевший еще переодеться с утра.
- Чем обязан? - спросил Одинцов, усадив гостей.
- Не знаком ли вам этот человек? - Сербин протянул хозяину фотоснимок, на котором Востоков был снят, когда он прохаживался по улице. - Снимок неважный, но лицо видно отчетливо.
Одинцов нагнулся над снимком, и Саблин увидел лысину у него на затылке. Небольшую, но круглую, как выбритая тонзура. Отсюда и прозвище, подумал он.
- Нет, не знаком, - отрицательно мотнул головой Одинцов, возвращая подполковнику снимок. - Никогда не встречался с ним и, надеюсь, не встречусь.
- Не убежден. Вполне возможно, что этот человек обязательно заглянет к вам. Он привез в Москву диковинку, которая, быть может, заинтересует и вас. А сейчас ею заинтересовались мы.
- Сожалею, но помочь не могу. А что это за диковинка?
- Очень редкая икона четырнадцатого века "Спас нерукотворный", - вмешался Саблин. - Не реставрированная, но краски еще сохранились.
- Рублев?
- Почти... Возможно, его учитель, Прохор из Городца.
- Значит, не просто редкость, а суперредкость. Кто-нибудь видел эту икону?
- Профессор иконописи духовной академии.
- И оценил, конечно. С такой иконой надо в Третьяковку идти. Или в Русский музей в Ленинграде.
- А она дорого стоит, эта диковинка? - спросил Саблин. Ему очень хотелось, чтобы Лысый назвал ей цену, но тот почему-то увильнул от ответа. Только заметил неопределенно:
- Тряпичные фарцовщики икон не берут. Джинсы проще продать и купить. Рыночная цена известна. Десяткой больше, десяткой меньше - ни продавец, ни покупатель спорить не будут. Не разбогатеют и не разорятся. А для икон счет особый Для коллекционеров-любителей он уже на сотни идет, а бывает, что и на тысячи, смотря какая диковинка. Только думаю, что она у вас краденая... Тогда продавец к знатоку не придет. Или рискнуть побоится, или способ найдет, чтобы ее за границу сплавить. Ну а если ваш молодчик ко мне нагрянет, я все выясню: кто и что, куда и откуда.
Когда тема исчерпана и разговор иссякает, приходится прощаться с хозяином. Так и поступили гости, ничего не выудив у хитреца Лысого. Теперь их интересовал только Симонов, поехавший на встречу с Климовичем. Встретились ли они и опознал ли Климович Востокова? Оказывается, опознал; Но Востоков не показал икону Климовичу. Рассказал, но не показал. А тот, естественно, не захотел даже приблизительно оценить "кота в мешке".
- Жук он, твой Востоков, - сказал Климович Симонову. - Привез товар - покажи. Мы же не телепаты. А заочно только Чичиков мертвые души скупал. Так я ему и сказал. А он в ответ: хочу, говорит, эту икону заокеанскому гостю показать. Только он, мол, настоящую цену даст. А у наших фарцовщиков, дескать, кишка тонка.
- А кто вывел его на Климовича? - спросил Симонова Сербин.
- Какой-то дружок его, а кто именно, не сказал. Я хоть и завязал, говорит, но своих не продаю. Ищите сами, сами же и ловите. Это вам не подонок с иконой. Я лично на нее и не зарюсь. Денег больших у меня нет, а валюты тем более.
Саблин слушал в раздумье. Молчал и Сербин. Долго молчал, что-то обдумывая. А потом заговорил:
- Востокова-то мы найдем. Проверим гостиницы, поспрошаем в ресторанах: где-нибудь он же обедает. Но вот что меня беспокоит. Почему он не показал икону Климовичу? Может быть, потому, что выход был пробный: искал покупателя побогаче? Допустим. Однако можно предположить и другое. Кто-то вывел его на первого же покупателя только потому, чтобы узнали и заинтересовались тем, что в Москве "плавает" редкостная древнерусская икона. Правда, мы сами пустили этот слушок через Лысого. И я сделал это сознательно потому, что все еще не верю ему. Затаился мужик в ожидании крупной аферы. Тройная игра: нам информация, а ему комиссионные с продавца и покупателя. Проиграют только последние, а у него чистый выигрыш. Продавца посадят, зарубежного купца-антиквара вышлют, а икона у нас останется, где ей и положено быть. Ну а его комиссионных никто не взыщет. Поди докажи - свидетелей не было, а деньги уже в сберкассе лежат. Значит, товарищи, так: всю троицу под наблюдение взять...

Востоков действует

1

Востоков обогнал Саблина на двое суток. Это открывало ему свободу действий. Все дело в том, какой срок эта продажа потребует. Не дай бог, не дни, а недели. Тогда только на телеграмму Катьки и рассчитывай: сразу примчусь, если шум пойдет.
Остановился он в "Киевской" в двух шагах от вокзала. На отдельный номер рассчитывал твердо: старый приятель-администратор обещал, что не подведет. И не подвел, получив четвертную за услугу. Сговорились, правда, и о другом. Востоков просил свести его с кем-нибудь понадежнее из спекулянтов-фарцовщиков. И это было обещано. Так Востоков в тот же день еще ближе подошел к задуманной им афере.
Ей предшествовал всеисчерпывающий деловой разговор за обедом. Угощал Востоков. Кабинетно. Не прижимисто, но и без купеческого размаха.
К разговору приступили, как только вышел получивший заказ официант.
- Ты приехал продавать или покупать?
- Продавать.
- Краденое?
- Нет. Личная собственность, полученная в наследство.
- Годится просто коллекционер, или нужен собиратель редкостей?
- Кто лучше разбирается и больше заплатит.
- Потребуется экспертиза. А это уже гласность. Рискнешь?
- Один профессор духовной академии оценил ее как сокровище. Так и называли ее в нашей семье. Но мачеха, религиозная баба с придурью, почему-то скрывала икону от нас. Сейчас мы с сестрой ее обнаружили. Словом, древняя фамильная легенда. Долго рассказывать, да тебе и не интересно. Требуется, в общем, знаток иконописи.
- Есть и такие, Андрей. Назвать не могу, но знаю, что есть. И с деньгами. Есть такие, кто за Рублева, например, целый капитал выложит. Но есть-то есть, да не про мою честь. Б знатоках не хожу, и клиентура у меня преимущественно "нательная". Джинсы, дубленки, меха. Если бы ты мне сейчас норковое манто предложил, я бы в два счета нашел покупателя. С любой надбавкой. А в твоем деле, по-моему, надо бы так: пробный выход устроить. Выйти на купца запросто, без товара. Но информацию о нем точную выложить, как объявление в "Вечерке". А он твое "объявленьице" как верный слушок продаст. И поползет оно по Москве медленно, но верно, как клоп поползет, пока нужного тебе купца не укусит.
- Нельзя мне долго ждать, корешок. Седмицу еще смогу, как, бывало, отец мой говаривал, а больше не вытяну.
- А я тебе больничный лист устрою. Скажем, сердечный приступ. Сойдет?
Официант уже накрывал на стол, а Востоков еще не дал ответа. Подождал, когда официант снова исчез.
- Рискнем, пожалуй.
- А на Климовича я тебя все-таки выведу. Тут даже пробный визит тебе не повредит.
- Что это за птица, твой Климович?
- Синичка-невеличка, но то, что нам нужно, сделает...
Востоков вздохнул. Он рассчитывал на большее.

2

Климович, тотчас же опознавший Востокова на предъявленном ему любительском снимке, рассказал инспектору уголовного розыска Симонову об этой встрече далеко не все и не так, как это происходило в действительности.
А было так.
Недовольство пробным, "бестоварным" визитом Востокова было искренне, но не столь откровенно. Внешне он держался сдержанно, даже с холодком, но предложение клиента его заинтересовало. Хотя он и подтвердил Симонову, что с бизнесом все покончено и ему уже обещано "назначение, соответствующее его образованию и способностям", но этому не поверили ни Востоков, ни Симонов. Авантюра клиента пахла тысячами, может быть, десятками тысяч, упускать ее явно не стоило. Тут с одних комиссионных богачом станешь, если провернешь это дело разумно и осторожно. Нет товара - понятно. Значит надо начинать с серьезного разговора. И он его тут же начал:
- А откуда у вас такое богатство? Не обижайтесь, но если это музейная ценность, то каким путем она стала вашей?
Востоков рассказал об иконе все, что знал, и почти без вранья. Помолчал минутку-другую и про заокеанского гостя добавил: хорошо бы, мол, такого гостя найти. И спрашивать ни о чем не будет и настоящую цену даст. Тут и родилась у Климовича идея, о которой он Симонову даже не упомянул. Найдет он такого гостя. Только обождать надо.
Так он и сказал Востокову. Тот поморщился:
- Время не ждет, деляги.
- Подождет, ежели не поскупимся. Не минуты считать будем и не часы. Процент будем считать. Ему один, мне два-три, коли не пожадничает.
- Если счет на рубли пойдет, я выключаюсь, - вмешался портье.
- Ну и дурак, - сказал, как отрезал, Климович. - Это с сотни рубль не

деньги. А с тыщи - уже десятка. Ну а если с десятка тысяч, пахнет сотенной. Такая арифметика уже подходит. Верно говорю? Как на исповеди. Только о процентах пока не договариваемся. Серьезный разговор пойдет, когда покупатель появится.
На этом и порешили. А проводив гостей, Климович задумался. Не обманул ли его клиент своей сказкой о древнерусской иконе, якобы полученной им в наследство от протопопа - отца? Не украдена ли она в каком-нибудь периферийном музее? И не подделка ли это, сварганенная каким-нибудь искусным мазилкой под византийскую старину? Экспертиза, конечно, потребуется, негласная, но безошибочная, экспертиза профессионала и знатока... Такой человек у него есть: не профессионал, правда, но знаток. Хитрец, но не обманщик, человек, настроенный дружественно, а не враждебно. Словом, человек подходящий.
Климович поискал в записной книжке его номер телефона, еще раз продумал все уже обдуманное и позвонил.
- Лев Михайлович? - начал он, услышав ответное "алло". - Вас Климович приветствует. Кли-мо-вич. Я вам сейчас напомню. Мы познакомились у Королькова за ужином. Рядом с вами сидела моя жена, далее я. Припоминаете? Да, да. Совсем еще молодая брюнетка. Вы ее серьгами заинтересовались. Китайские, да. Старина-матушка, чистый антиквариат... А почему вам звоню? По делу, конечно. Вы ведь знаток и ценитель редкостей. Такие байки выдавали - дух захватывало. Так вот: выплыла сейчас в Москве икона. Не собираете? Знаю. Только мне ваш совет нужен. Что за икона? Старинная, древнерусская. Нет, не Рублев. Не то его учитель, не то ученик... Посмотреть можно, но собственник пока ее не показывает. Знаток требуется. Не телефонный разговор? У вас? Конечно, могу. И сейчас могу: машина во дворе стоит. Где живете, знаю. На улице Горького. Через полчаса буду у вас.
Все это происходило за два дня до приезда в Москву Юрия Саблина. И опознать Востокова по предъявленному ему фотоснимку Одинцов, конечно, не смог. Но о разговоре с Климовичем он своим гостям из уголовного розыска ничего не сказал.
А разговор был для них небезынтересный.
- Такая икона, если не подделка, больших денег стоит, - сказал Одинцов. - У вас таких денег нет. И покупателя тоже нет. На комиссионных работаете?
Скрыть это от Лысого Климович, конечно, не мог. И без антиквара найти даже теоретически возможного покупателя он тоже не мог. Пришлось обойтись без вранья.
Одинцов выслушал, улыбнулся и сразу же не по-дружески, а по-барски перешел на "ты".
- Тут, если собственник - не вор в законе и даже не мелкий жулик, а просто фраер, тебе и полпроцента на банкет хватит. А фраер твой все одно на меня выйдет. Так что будь доволен тем, что я тебе еще полпроцентика отвалю. А приведешь ты его ко мне, скажем, через неделю. И не криви морду, красивей не будешь. А твой иконовладелец без меня своего покупателя не найдет, потому что на Огарева меня знают и уважают. Я, друг ты мой, никогда и нигде ничего не украл ни у государства, ни у частника. А если и вызывают меня повесткой, то лишь для консультации: я многое знаю и многих знаю, и могу государству помочь, когда оно в том нуждается. Ну а если и грешу иногда - кто ж из нас без греха живет? - то грех этот закона не нарушает. О нем даже знать могут, и не наказывают, поскольку даже грех мой иногда полезнее, чем круглая безгреховность. На этом и поладим, коллега, а через недельку и завершим задуманное.
Любил Лысый такие задушевные разговоры и даже свое название для них придумал: в баньке попариться. Так попарился в баньке и Климович, не знавший, как ноги унести от такого банщика.

3

Но поехал он не домой, а в гостиницу, где, как полагал, жил хозяин иконы. Число участников завязавшейся вокруг нее авантюры с появлением Лысого увеличивалось. Изменялся и характер самой авантюры. В общем, следовало бы обсудить: сумеют ли они обойтись без Лысого, который нахально обещает провернуть это дело в неделю максимум. Максимальной тогда будет и надбавка к цене иконы, а точнее - их комиссионные, которые теперь придется делить уже на троих. При этом делить будет Лысый, а они только поддакивать. Отказываться неразумно, так как Лысый берет все на себя, в том числе и риск, и хлопоты, и необходимую экспертизу.
Когда Климович добрался до гостиницы, отельный холл был уже пуст. Только портье говорил по телефону. Говорил не сдерживаясь, и первые же услышанные Климовичем фразы буквально подкосили его.
- ...Ничем не могу вам помочь, товарищ полковник. Он прожил у нас три дня и выбыл... Куда? Не знаю. Может быть, из Москвы уехал, а может, снял где-нибудь комнату... Я понимаю, конечно, но мы таких вопросов нашим постояльцам не задаем... Нет, нет, товарищ полковник, не обратил внимания. Обыкновенная "Волга" серого цвета. Похоже на такси, но точно сказать не могу. А номером просто не заинтересовался. Да это и не входит в мои обязанности.
Портье положил трубку и тотчас же поднял другую, от телефона внутреннего.

- Андрей, - сказал он тихо, - собери все свое барахло и дуй вниз с чемоданом. Быстренько, быстренько... Идиот! На кой черт я буду тебя разыгрывать! Звонили из МВД... Какой-то мент интересовался, проживаешь ли ты у нас. Ну а я ответил, что ты уже выехал. Да уж куда-нибудь пристроим. Есть идейка. Самое главное для тебя сейчас - немедленно уехать из гостиницы.
Он огляделся вокруг: холл был по-прежнему пуст. Он мигнул Климовичу: подойди ближе.
- Ты с машиной? - спросил он шепотом. - И жена все еще на курорте?
- Все точно, - шепнул в ответ Климович. - А дальше?
- Посели его у себя пока. А там видно будет.

Экспертиза

1

Уже двое суток провел, не выходя из дому, Востоков, равнодушный к метражу и наимоднейшей обстановке трехкомнатной квартиры Климовича. Прожил и сблизился с хозяином. Их сблизила общность интересов и судеб. Оба писали в анкетах: "Высшее не закончил", и у обоих склонность к приобретательству переросла в алчность. И окончательно сблизила их схожесть работы: оба стояли за прилавком комиссионных магазинов.
Но Климович действительно стоял сейчас у такого прилавка, Востоков же числился в отпуске. Он лениво бродил из комнаты в комнату, тщетно подыскивая себе какое-нибудь занятие... На книжных стендах он не разбойничал: Климович собирал только старые книги, преимущественно приложения к дореволюционным журналам "Вокруг света" и "Родина", а также пятикопеечные выпуски "Нат Пинкертон" и "Пещеры Лехтвейса". Чтение, даже лубочное, не привлекало Востокова. Мучила неизвестность дальнейшей судьбы и его самого, и его сокровища. Страх перед тем, что затеяли Климович и портье из "Киевской", неведомая цена иконы и недоверие к новому поколению фарцовщиков. Старых он, правда, искал, еще живя в гостинице, но безуспешно: кто завязал, кто сидит. А здешние что-то тянут, из дому не выпускают, все уголовкой пугают. А что ему ментов бояться?..

2

За дверью кто-то долго и пронзительно позвонил. Востоков струхнул: не за ним ли? Звонок повторился. Вспотев от страха, Востоков рискнул открыть.
За дверью стоял начавший уже тучнеть человек с обвисшими, как у бульдога, щеками.
- Вы - гость, - сказал он Востокову, окинув его острым всепонимающим взглядом. - А где же хозяин?
- Обещал быть в четыре дня, - Востоков отступил, впуская незнакомца. Тот вынул из жилетного кармана старинные золотые часы с крышкой, открыл ее, сказал вполголоса:
- Сейчас без четверти четыре. Я подожду у него в кабинете.
Востоков, все еще недоумевая, пропустил его по-прежнему молча и остановился у двери.
- Разрешите представиться, - проговорил тот, - Одинцов Лев Михайлович. Антиквар по профессии и коллекционер по склонности. А вы почему не рекомендуетесь?
- Не успел еще. Я Востоков Андрей Серафимович.
Одинцов вдруг почему-то обрадовался.
- Значит, это вы икону принесли? - спросил он.
- Я, - смущенно признался Востоков - Говорят, что у вас древние иконы высоко ценятся.
- Смотря какие. Высоко, если не подделка.
- Вы антиквар. Значит, и цену знаете. Минуточку, я сейчас покажу ее.
Он выдвинул из-под кровати чемодан, извлек икону без оклада и поставил ее на стул.
Одинцов тщательно оглядел ее, обошел кругом, легонько пощупал - не стираются ли краски и молча шагнул к Востокову. Потом опять оглянулся, вынул из кармана большую лупу и долго-долго рассматривал стершиеся углы. Пожевал губами и крякнул:
- Тысчонок пять я бы за нее отвалил.
От неожиданности Востоков даже не мог ответить. Язык прилип к небу. А Одинцов тем же ерническим тоном спросил:
- Не слышу ответа, Андрей Серафимович. Так по рукам или нет?
- Я каждый день оцениваю принесенные мне в лавку вещи. Не мальчик. Это что же, розыгрыш по-московски?
Одинцов хохотнул по-актерски.
- Не ошиблись, уважаемый. Между прочим, остроумно придумано: розыгрыш по-московски! Хотите настоящую цену? Так помножьте пять на три.
Лысый, как говорят рыболовы, бросал подкормку. Покупать для себя он и не собирался. Он пробовал клиента на твердость.
Востоков задумался. Одинцов, как ему показалось, уже не шутил. Неужели так

оценивал свое сокровище и отец? Не верится. Значит, надо торговаться, как на базаре.
- Не выйдет, - сказал он мрачно. - Бросовая цена, Лев Михайлович. У нас пока еще нет инфляции.
- Биржи тоже нет, уважаемый. И рубль не падает.
- А вы знаете, сколько за Рублева государство платит? Государство! И за сколько его за границей на аукционах оценивают?
- Так ведь это не Рублев, а подделочка. Древнее подражаньице, согласен. Но все-таки подражаньице. А пятнадцать тысяч цена не малая. "Волгу" купите, если разрешение есть.
- Вот и покупайте себе "Волгу", если у вас есть такая возможность, - отрезал Востоков и уложил в чемодан икону.
- Не сторговались? - усмехнулся стоявший у двери Климович. Он уже несколько минут стоял так, прислушиваясь к разговору.
- Я ему пятнадцать косых предлагал, а он морду воротит, - нашелся Одинцов.
"Пятнадцать косых, - подумал Климович. - Для комиссионных нам и десяти процентов мало". Для фарцовки ни он, ни Лысый покупать икону не будут. Значит, и ему, Климовичу, и Лысому, и корешу из гостиницы выгодней завышать рыночную цену иконы и не настаивать на бросовой. Интересно - какую цену назовет сам Востоков.
Этот вопрос задал Лысый.
- Тысяч пятьдесят, по крайней мере, - ответил Андрей.
Переглянувшись, все вдруг замолчали. Каждый думал о том же, что и сосед. Во-первых, требуется экспертиза, чтобы гарантировать нужную сумму. Для
того, кто сможет снять с текущего счета такую или большую сумму. А тот, кто может дать пятьдесят тысяч, способен раскошелиться и на все шестьдесят. Для комиссионных такой расчет всех троих вполне устраивает. Следовательно, можно согласиться с Андреем и принять его условия. Ведь они ничем не рискуют.
- Вот так, - оборвал молчанку Востоков. Любая пауза пугала и тяготила его.
- Вы подумайте пока, а я пойду полежу. Устал что-то...

3

Проводив Андрея в спальню, Климович вернулся. Лысый молчал по-прежнему. На хозяина дома он даже не взглянул.
- Зачем ты ко мне притащился? - спросил Климович. - Полгорода на метро ехать. Ведь ты даже не знал, что Андрей у меня живет.
- Моя удача, - отмахнулся Одинцов. - По крайней мере товар увидел и цену узнал.
- А что молчишь? Цена не нравится?
- Почему? Для комиссионных отличная.
- Если покупатель найдется.
Одинцов ответил не сразу. Два огромных зрачка его не подсказали мысль. Только пухлые губы скривились в улыбке.
- Вот я и думаю о том, что выгодно мне.
Последнее слово он подчеркнул в недружеской интонации. Перед Климовичем сидел не сообщник, а конкурент.
- Не рано ли раскрываетесь, Лев Михайлович? - сказал Климович. - Что ж получается? Свой своего за рублевку продаст.
- А если куплю я, за что вам комиссионные платить? Еще древние римляне говорили: хомо хомини люпус ест. Ты латыни не изучал, так переведу. Человек человеку волк. Вот и все, уважаемый.
- Латыни я действительно не изучал. Но по-русски тоже изреченьице есть: с волками жить - по волчьи выть. И если двое выходят из игры, банк снимает третий. Я не личность имею в виду, а ведомство.
- Понял. Что ж, и втроем поиграть можно...
- Без экспертизы не поиграешь.
- А если найдется?
- Гайки подкручиваете. У вас таких денег нет. Ни в кармане, ни в сберкассе.
- Но эксперт имеется. И комиссионных не потребует.
Климович задумался. Кого Лысый имеет в виду? Безухова нет в Москве. Жук в свалку не полезет. Может быть, Король? Но Корольков после отсидки зимой и летом на даче прячется. Если и фарцует, то по-крупному и только наверняка. У Лысого связь с ним есть. Наверняка есть. Но возьмется ли он?
- Не возьмется. Слишком запуган, - подумал он вслух.
- Ты о ком? - вздрогнул Одинцов.
- О Короле. Вы только о нем и думаете.
- О ком же еще? Фирмач отменный. И доскарь к тому же. Если заинтересуется, лучшего эксперта по иконописи даже искать не нужно.
- Есть только одно "но", Лысый... - Климович нарочно прибегнул к кличке, чтобы подчеркнуть их равную профессиональную ценность. И сделал паузу, чтобы проверить, как примет ее Одинцов. Но тот либо не заметил, либо сделал вид, что не слышал. Только спросил недовольно:
- Чего тянешь? Какое "но"?

- А не продаст?
- Этот своих даже за тысячу не продаст.
- А если за пять или десять?
- Надбавка в перепродаже естественна. Хоть для своего, хоть для чужого.
- Я о другом говорю. Если он в перепродаже валютой возьмет...
- Нам-то что? С нами он по-свойски рублями расплатится. И для твоего Андрея рубли у него найдутся. А сам пусть фунты или доллары копит. Не страшно.
Климович опять помолчал. Ему было страшно.
- Рисковое дело, - наконец сказал он. - В сообщники попадем.
- Не бей в колокола раньше обедни. Эксперт по доскам нам все равно требуется. Вот и заедем к Королю в Ашукинскую.

Московский розыск продолжается

1

Дверь им открыла хорошенькая брюнетка лет тридцати на вид, а может, и меньше. Черные ее волосы были искусно подстрижены под мальчишку, в ушах голубели бирюзовые серьги, а на модном ее платье был наколот домашний передник.
- Знакомься, - сказал пропустивший гостей вперед старший лейтенант милиции Слава Симонов, - мое начальство тебе уже известно, а это наш областной гость Юрий Александрович Саблин. По приказу полковника воинские звания наши во время обеда отменяются. Юрку можешь называть Юрой, а полковника просто по имени-отчеству.
- А меня Ирой, а на официальных приемах Ириной Сергеевной Симоновой. Для знакомства скажу Юре: передний зуб вам надо менять. Он весь ваш фасад портит. И не возражайте. Я стоматолог и через час вас покину: у меня в три прием в поликлинике. А сейчас обедать, обедать, обедать.
- А мы это учитывали, - усмешливо заметил Симонов. - В три часа у нас звания восстанавливаются, и мы открываем экстренное совещание нашей поисковой группы. Для этого и Юра приехал.
- А что же вы ищете? - неосторожно спросила Ира.
- Секрет, - мягко сказал Сербин. - Не обижайтесь, Ирочка, но женщинам иногда свойственна, я бы сказал осторожно, излишняя разговорчивость. Как-то мой предшественник ловил одного бандита и опрометчиво рассказал об этом жене. А бандит этот явился на прием к ней в такую же поликлинику. И в его присутствии, заканчивая свой разговор с медицинской сестрой, она назвала кличку разыскиваемого бандита. Естественно, его пришлось тогда разыскивать уже в другом городе.
- Я не болтлива, - все же обиделась Ира и демонстративно повернулась к Саблину: - Как вам нравится моя кулебяка?
- Божественно! - воскликнул Саблин.
- У него интерес ко всему божественному, - усмехнулся Симонов.
- Секретники, - засмеялась Ира. - Вот вы и проболтались еще об одном секрете. Вы ищете что-то связанное с церковью. Для этого и Юра ваш прикатил сюда со своей периферии.
- Все не верно, - нахмурился Симонов. - Давай лучше о погоде, Эркюль Пуаро.

2

- Вот мы и получили с вами, Слава, хороший урок от вашей жены, - сказал Сербин, только что проводивший Ирину к ожидавшей у подъезда машине.
- При чем здесь вы, - нахмурился Симонов. - Это я сболтнул...
- Ладно, боксировать будем по выходным дням... Вчера Востокова на Калининском видели, - начал Саблин. - Поел мороженого в кафе. Купил батарейку для карманного фонаря. По-моему, он так просто гулял. Иконы у него не было.
- Я получил указание следить за Лысым, - подхватил Симонов. - В три часа он поехал к Лешке Климовичу. Час, должно быть, у него просидел. Потом Востоков ушел на ту прогулку, о которой рассказывал Саблин, а я поехал за Лысым. Знали бы вы, куда он помчался!
- Догадываюсь. В Ашукинскую.
- Как вы угадали, товарищ полковник?
- А много ли в Москве крупных фирмачей осталось? Безухов на пляже в Пицунде пузо греет, Корольков на собственной даче отлеживается. Ведь осудили-то его без конфискации имущества. И оба уверяют нас, что завязали напрочно. А я ни тому, ни другому не верю.
Саблин воспользовался наступившей паузой.
- Разрешите вопрос, товарищ полковник.
- Пожалуйста.
- Где и как будет произведена развязка операции?
- Думаю, на даче у Короля. Вместе с товаром и с деньгами.

Король и его вассалы

1

Корольков встретил Лысого на терраске, откуда он командовал Полиной, домработницей, собиравшей ему с грядок доспевшую клубнику. Стоял он в одних трусах в позе штангиста-тяжеловеса, готового поднять рекордный вес.
- Здоровеньки булы! - приветствовал он идущего от калитки Одинцова.
- Ты один? - спросил Одинцов.
- Кроме укротительницы Полины, мы одни в джунглях.
- Есть разговор, - предупредил Одинцов.
- Что ж, отправим Полину на кухню, а сами займемся клубникой. Она ускорит работу мысли.
Он выслушал рассказ Одинцова об иконе, не перебивая и не комментируя, и только, когда тот умолк, спросил:
- Где икона?
- У меня.
- Какой век?
- Четырнадцатый. Начало пятнадцатого.
- И конечно, Рублев? - Это прозвучало с сарказмом.
- Неизвестный автор. Но есть что-то от Рублева или от Феофана Грека.
- Вернее всего, подделка или позднейшее подражание.
Воспользовавшись паузой, Одинцов рассказал о происхождении иконы, как она была пожертвована протоиереем своей сожительнице, как она попала в руки Востокову...
- Значит, угрозыск в курсе?
- Там о ней знают, но никто не видал.
- Сколько он хочет?
- Пятьдесят тысяч. В советских ассигнациях.
Корольков усмехнулся, только в усмешливости уже не было недоверчивости.
- Похоже на правду. Только ты почему-то умолчал о комиссионных... Сколько?
- Процентов двадцать.
- Почему ж так много?
- Потому что я не один.
- Сколько жуликов развелось. Как клопы к чужой крови лезут.
- Хорошо жить всякий хочет.
Корольков внимал серьезно, говорил серьезно, ироническая ухмылочка исчезла.
- К тебе, Лысок, нет претензий. С липой или с каким-нибудь еще дерьмом ко мне не поедешь. Теперь жду с товаром. Кто еще в доле?
- Климович и один его корешок из гостиницы.
- Корешка можешь не привозить. С него и пятисотки достаточно. Климович жук покрупнее. Его возьми. И вашего попа с иконой.
- Он не поп.
- А мне все равно: я не верующий. В общем, завтра после обеда.

2

Все приехали почти одновременно. Час в час. Все знали друг друга, знакомиться пришлось только Востокову. А чувствовал он себя неловко, даже страшновато, пожалуй. Апломб его как дождем смыло. Чемоданчик свой он поставил у ног и даже отойти боялся. Нашелся только хозяин. Присмотревшись к Андрею, он первым начал разговорное интермеццо.
- Ну, чаи, товарищи, распивать не будем. У меня для знакомства старое бургундское приготовлено. Импортное.
Востоков молча сел, без единой реплики отпил глоток бургундского, не глядя, подвинул ногой под стул свою "дипломатку", чтобы в любую минуту мог коснуться ее, и не сводил глаз с сидевшего рядом Королькова. Тот, конечно, заметил его маневр, но даже не улыбнулся и только мигнул Одинцову, как бы предостерегая его от грубости.
- А вашу икону поставим на диван. Недалеко, и всем видно, - сказал он.
Но когда свет из двух окон охватил икону, Корольков помрачнел и щеки его еще более опустились. Он вышел из-за стола, почти бесшумно на цыпочках обошел ее, подошел ближе, снова отошел.
- "Нерукотворный Спас", - прошептал он.
- Почему нерукотворный? - спросил Климович.
- Не сотворенный руками, а чудом запечатленный. Так, по крайней мере, утверждает легенда.
Помолчали, выжидая, что еще скажет Корольков. Он все не отрываясь смотрел на икону. Одинцов не выдержал.
- Что скажешь? - взорвался он. - Ждем твоего заключения, мастер.
- Не Рублев. Слишком резкая контрастность. И нет рублевских высветленных тонов. Больше похожа на феофановскую школу. Хотя и не подлинник... Скорее смесь Рублева и Грека. Подражание византийской палитре. На какой сумме настаиваете?
Андрей спустил глаза, выпил вина.
- Позавчера просил пятьдесят, - сказал он. - Но цены растут.
- На сколько же они выросли?
- На двадцать пять минимум.
- Столько вам за эту мазню никто не даст.

- Наши не дадут. Но можно найти подходящего клиента.
- Иностранца? Так у нас с ними контакта нет. И вам его не рекомендую. По исправительной колонии скучаете?
- Поставлю условие: не валютой.
- Кому вы будете ставить условия? Если не возьму я, вы никого не найдете. И учтите. Вам еще придется выплатить двадцать процентов комиссионных.
- Кому?
Корольков показал на соседей:
- Вот им. Полагаю, что они не из любви к вам покупателя подыскивали.
- С какой стати я буду с ними делиться?
- Заставят.
Андрей все еще держал икону в руках. Положил на стол. Задумался.
- Хорошо, - сказал он. - Комиссионные вы сами им выплатите.
- Ладно. Мы не на рынке.
Корольков, даже не взглянув на икону, положил ее в правый ящик стола. В последний раз блеснул солнечный лик Христа. На фоне всеобщего молчания открыл ящик, полный пятидесятирублевых купюр.
- Считайте.
Андрею было неловко считать у всех на глазах банковские тысячные упаковки. А Корольков, усмешливо наблюдая за ним, добавил:
- Без ошибки. Вчера ровно пятьдесят с текущего счета снял. Ваш "атташе-кейс" не запирается? Так заприте.
Не отвечая, Востоков сложил все банковские упаковки в свою "дипломатку", застегнул ее и встал из-за стола.
- Я ваш "Москвич" возьму. Оставлю у подъезда. А вы с Климовичем доберетесь.
И ни с кем не простившись, вышел.
- Сколько ты в действительности снял с текущего счета? - спросил Одинцов у Королькова.
- Шестьдесят. Десятку для вас. Делитесь дома. И без скандалов...
- Удвоишь при перепродаже? - спросил Одинцов.
- Мое дело. В чужом кармане выручку не подсчитывай. Гуд бай, фарцовщики.
На терраске их ждали три "С": Сербин, Саблин, Симонов.
- К машине, граждане. Вы к фургончику. Вы, Король, не забудьте икону. А Востоков отдельно поедет. В одиночестве.

Развязка

1

- На этом и разрешите закончить, товарищ генерал, - заключил Сербин. - Все версии отработаны. Спекулянты задержаны. А икону пока возьмет Саблин. Она еще нужна ему.
- Хорошо поработал?
- Отлично.
- А не будете возражать, если мы отзовем его к нам из области?
- Буду рад.
- Одна помеха, товарищ генерал, - сказал Саблин. - Разрешите?
- Слушаю.
- Во-первых, Князев меня не отпустит, а, во-вторых, мне грустно уходить от подполковника.
- Здесь у вас будет уже полковник. И если Князев вас ценит, он не будет мешать вам расти. А пока возвращайтесь домой, доводите дело до конца. Успеха вам.

2

Князев вышел из-за стола. Прошелся по кабинету, обнял Саблина за плечи:
- С приездом.
- Спасибо. Как тут без меня?
- Вчера сознался Михеев.
Это была удача, которая меняла исход всего дела: теперь Востокову трудно будет устоять.
- Сопротивлялся?
- Не очень. Как узнал, что "сокровище" у нас и что это не золото и драгоценности, а "всего-навсего иконка паршивая" - его слова, - так веришь ли, заплакал. Это, по-моему, и сыграло главную роль. А потом признался во всем. Топит подельника почем зря.
- Значит, с очной ставки и начнем...

3

Катерина уже не плакала, просто терла сухим кулаком по воспаленным от слез и бессонницы глазам и не могла отвести их от мужа. Тот уже успокоился.
Саблин внимательно следил за Востоковым. Тот сидел хмурый, безмолвный, поджав тонкие, злые губы. На что он надеется, взвешивал его судебные шансы Саблин. Даже если бы не существовало признания Михеева, приговор Востокову уже вынес бы сам Прохор из Городца. Ведь не торгуясь и не раздумывая, снял Корольков шестьдесят тысяч рублей со своего текущего счета. Он просто знал, что играет наверняка.
Что еще есть против Востокова? Слова свидетельницы, слышавшей разговор о

"сокровище". Показания Лысого, кому сгоряча открылся Андрей. Лысый станет топить всех: ох как не хочет он быть замаранным в перепродаже краденых ценностей!.. Сейчас у москвичей уже лежит акт экспертизы: цены "Спасу" нет, Третьяковка подтвердила.
Нет, есть цена, думал Саблин, и высокая: увидят работу Прохора из Городца люди, займет она свое законное место в экспозиции.
Два узла на белом полотенце...
Саблин усмехнулся: два узла в деле. Один - сама икона. Другой - Востоков. Распутаны они, хотя и вязали их накрепко. Сергей Александрович Абрамов
"Граждане, воздушная тревога!"

Книга: С.Абрамов. "Граждане, воздушная тревога!". Повести Издательство "Московский рабочий", Москва, 1983

Повесть рассказывает о борьбе органов госбезопасности с вражеской агентурой во время Великой Отечественной войны и в наши дни.

1. Москва. Октябрь 1941 года

До сих пор меня все зовут Вадиком, почему-то забывая об отчестве и даже фамилии, хотя я уже перешагнул свое двадцатипятилетие, и юридический факультет уже давно позади. Выдали на руки свободный диплом, но кому нужен юрист в прифронтовой Москве, когда полгорода уже эвакуировано. В армию не взяли, потому что левая нога у меня от рождения короче правой. Вот я и работаю в одной из неэвакуированных московских газетных редакций, где меня даже военкором ни на один фронт не посылают: где тебе, с детства увечному, по окопам мотаться, а хороший правщик и в редакции требуется. А какой я, извините, увечный, когда на одном сапоге только подошва чуть потолще нужна, и никакой хромоты не заметно. Но с врачами что ж поделаешь, разделся, и готов: вчистую, милок, вчистую! Ну и правь чужие корреспонденции, если своих писать не дают. Ни старшины, ни просто красноармейца Глотова нет и не будет, а есть глубоко штатский заведующий отделом информации Глотов Вадим Андреевич, короче говоря, Вадик, или, из уважения, Вадим.
Живу я в редакции на казарменном положении, сплю на раскладушке возле письменного стола рядышком с телефоном - на случай экстренного вызова к редактору. Но такие вызовы редки, и я могу ночевать и дома, благо ночной пропуск всегда при мне вместе с ненавистным билетом об освобождении от воинской повинности. Ходу от Чистых прудов до Кузнецкого моста всего полчаса, а поужинать вместе с матерью и старшей сестрой в домашней обстановке куда приятнее, чем грызть на ночь черствую булку в пустом редакционном кабинете, прислушиваясь к радиоприемнику: вдруг объявят тревогу.
Сейчас радиоточка пока молчала.
Зато неожиданно звякнул телефон. Звонили не по внутреннему, а по городскому аппарату. Из дома, подумал я, и не ошибся...
- Вадик, - услышал я голос матери, - завтра с утра Леночкин театр эвакуируют. Она сейчас в бухгалтерии оформляет все нужные бумаги и деньги. Может, ты подойдешь и поможешь мне уложиться? Багажа так много, что одной не управиться...
- Бери только самое нужное. Не на дачу переезжаешь. Куда, кстати?
- В Куйбышев. Сказали, что все уже там для нас приготовлено.
- Значит, порядок. А глаза вытри. Не время плакать.
- Неужели Москву отдадим?
- За Москву будем драться. Выдержим. - Голос у меня преувеличенно бодрый. Ни единого сбоя. - За комнатами я послежу. Все будет цело... Сейчас же иду домой. Не волнуйся, если опоздаю... С минуты на минуту следует ждать тревоги. Спускайся тогда в бомбоубежище. Комнат не запирай: без вас никто не зайдет...
Наша многокомнатная коммунальная квартира обезлюдела: часть жильцов уже эвакуировалась, комнаты их опечатали. Зато все оставшиеся как-то сдружились в эти трудные дни, вон даже двери перестали запирать, замки бездействуют... А завтра наш сплотившийся коллектив потеряет еще двух человек, и комната матери и старшей сестры перейдет ко мне на охрану.
Предупредив секретаря редакции о том, что сегодня ночую дома, я вышел на улицу. Этот час светомаскировки в Москве для меня самый тяжкий. Я не силен в так называемой ориентации в темноте и даже дома по ночам хожу ощупью, чтобы не задеть случайно передвинутый стул или кресло. Куриная слепота, как говорили в детстве. А на улицах я не различаю ни затемненных домов, ни теней прохожих на тротуарах, бреду почти впритирку к фасадам, спотыкаясь на перекрестках, когда тротуары кончаются. Улицу же переходить просто страшно: не вижу затемненных машин, а движение их определяю только по слуху. Конечно, по знакомым, давно исхоженным улицам идти сподручнее, но и тут я гляжу не вперед, а на небо. Не могу без волнения, без сердечной боли глаз от него оторвать.
А небо в октябре сорок первого само светится, хотя и не освещает улиц,

скованных затемнением - без единого просвета, без единой щелки в шторах. Только небо пылает, сверкающие клинки прожекторов режут его плотную массу, рассекают, скрещиваются, тают и снова вспыхивают. Вот встретились два луча, и в их пересечении, в пятнышке света как бы застыла черная птица. Она движется, схваченная световыми клещами, вдруг вздрагивает, кренится набок и, объятая пламенем, летит вниз, исчезая в темноте московской октябрьской ночи.
Сбили!
Значит, я не слышал тревоги, объявленной по радио, когда после разговора с матерью пошел к лифту... Теперь наверняка остановят и загонят в какое-нибудь убежище. Тротуары были пусты, чужих шагов я не слышал. Но тут же в переулке в полуразрушенном бомбой доме вдруг очень ярко засветилось окно. Почему? Ведь в доме теперь никто не живет, а если я ошибаюсь, окна должны быть зашторены. Я огляделся и увидел направляющийся ко мне комендантский патруль.
- Товарищи! - закричал я. - В этом разбитом доме осветилось окно. Только что. Буквально на глазах у меня осветилось.
Патрульные уже заметили где. Двое бросились в подъезд, а третий остался со мной.
- Проверь у него документы, - крикнул на бегу один, - и жди нас. А если кто-нибудь из дома выскочит, берите его.
В темноте я был беспомощен и к тому же невооружен. Но на всякий случай остался. Предъявленные мною ночной пропуск и редакционная карточка вполне удовлетворили патрульного.
- А почему не в убежище? - строго спросил он.
- У нас в редакции никто не ходит в убежище. У нас работают, - огрызнулся я.
А из подъезда, минуя нас, действительно кто-то выскочил и побежал вперед, сливаясь с окружающим мраком. Не чудо ли, взрывная сила прозрения или обостренность всей нервной системы позволили мне увидеть этого человека. Коренастый, но для своей комплекции, пожалуй, слишком уж юркий, он бежал зигзагами по мостовой, очевидно понимая, что вслед ему будут стрелять. Не сговариваясь, мы оба бросились вдогонку, и я догнал его первым, обошел и бросился под ноги.
- Стой! - крикнул, выхватывая наган, патрульный. - Стрелять буду! Стой, тебе говорят.
Но бежать нарушитель не мог: я держал его за ноги, а тем временем подоспели те двое.
- Документов пока разглядывать не будем - возьмем так. В разрушенной квартире сигнальную лампу поставил на подоконнике. Без абажура, в пятьсот свечей. Могли бы и на месте кокнуть, но пусть лучше в штабе разбираются. А вам, товарищ, военное спасибо: какого хищника помогли задержать.
Сигнальщика сначала обыскали, потом увели. Ну а я побрел дальше, глубоко потрясенный тем, что и у нас в столице могут жить и работать глубоко затаившиеся и хорошо замаскированные пособники врага. На Кировской улице у меня снова проверили документы и все-таки загнали в ближайшее убежище: тревога еще не кончилась. Зычно и часто гремели наши зенитные батареи, где-то поблизости установленные, и небо по-прежнему рассекали прожекторные лучи. Вражеских самолетов я не разглядел, но их, наверное, было немало: ведь именно по ним и били зенитки.
Спускаюсь в подвал. Дверь тяжелая, хорошо пригнанная, да и сам подвал большой, с бетонными перекрытиями. Здесь полутемно и душно: людей много - сидят, стоят у стен, стиснутые, как в пригородном автобусе. Место выбираю себе на ступеньке, поближе к выходу, чтобы скорее добраться до дому в уличной черноте. На ступеньках за порогом тоже тесно и странно тихо: люди почему-то говорят шепотом.
Только прижавшие меня к стенке трое мужчин громко выражают свое недовольство.
- Чего стоишь у выхода? Места внизу не нашел?
- А кому я мешаю? - раздражаюсь я. - Места здесь не нумерованные.
Над нами фонарь - рядом с черной тарелкой громкоговорителя, и я отлично вижу всю троицу. Один в ватнике и лыжных штанах, другой в синей драповой куртке, а третий в распахнутом грязном плаще. Из-под пиджака у него видно горлышко винной бутылки.
- Можешь и синяк схлопотать, фрайер.
- Чур без "музыки", - останавливает его дальний, в лыжных штанах.
- Сыми-ка ты его часики, - вмешивается в не очень любезный наш разговор человек в драповой куртке.
- Не играй с парнишкой, - откликается его собеседник в лыжных штанах, - не для того мы здесь.
Я уже давно понял, с кем имею дело и о какой "музыке" идет речь. "Блатная музыка" - воровской разговор шпаны. Конечно, в этом подвале моим часам действительно ничего не угрожает. Тут тебе не одесский "толчок". Да и сами они сразу же от меня отодвинулись, перешли на шепот. Знают бывалые хитрованцы, что в бомбоубежище опускаешься с самым тебе драгоценным. И действительно, в подвале чемоданов полным-полно. Так на что же эти бандиты рассчитывают? Решение принимает старший из них, стриженный под машинку человек в лыжных штанах и ватнике.
- А зачем нам ночной пропуск? Кто-кто, а мы-то знаем, что есть и целиком

эвакуированные квартиры, - слышу я.
- Отбой! - возвещает голос диктора в черной тарелке.
Дверь открывается, и старик в кожаной куртке кричит с порога:
- Выходить строго по очереди, не толпиться и не спешить, а главное, крепко-накрепко держать свои вещи.
Мои блатные знакомцы исчезают первыми. А я на всякий случай позвоню в угрозыск: может, там и заинтересуются.
От управдома - им оказался тот самый старик в кожаной куртке - звоню на Петровку, 38. К телефону подходит начальник отдела - так он мне представился - Стрельцов. Рекомендуюсь и рассказываю о заинтересовавшем меня инциденте.
- Сразу видно журналиста, - говорит он.
- Почему?
- Уж очень точны у вас словесные портреты. Ворье, конечно. Если попадутся, возьмем.
Я начинаю злиться.
- А если не попадутся?
- Попадутся. Для чего им в Москве сидеть, когда город эвакуируется? И есть действительно такие квартиры, из которых все жильцы выехали. Кстати, вы ко мне от управдома звоните?
- От управдома.
- Тогда скажите ему от моего имени, чтобы он завтра же вместе с участковым обошел все брошенные квартиры и опечатал их.
Передав управдому приказ уголовного розыска, ухожу наконец домой. Дверь открывать своим ключом не приходится, мать уже вернулась из убежища.

2. Новые жильцы

Мать в заплаканными глазами проводила меня к себе в комнату. Леночка лежала на кровати неузнаваемо похудевшая: волнения, волнения. Как-никак, а эвакуация - это далеко не праздник.
На круглом большом столе было навалено все, что мать собиралась увезти с собой. На три чемодана примерно. Я, как главный упаковщик, сразу же начинаю отбор.
- Ты не спорь, мама, Вадик знает, что нам понадобится, - говорит, не вставая, Леночка. - Театральные мои вещи у нас - в общем багаже вместе с декорациями. Ну а личное все, что нам может понадобиться, Вадим отберет.
У меня жесткий курс упаковки. Постельное белье? Хватит двух комплектов. На одном спите, другое стирается. Все шерстяные вещи прежде всего: зима в Куйбышеве тяжелая. На лето тоже немногое нужно. А это что? Сервиз? Хватит двух фаянсовых кружек и одной эмалированной для заварки. Двух глубоких тарелок достаточно, а может, и они не понадобятся, в столовке кормиться будут. Кухонную посуду сократить вдвое по той же причине.
Через час большой, а по-моему, даже слишком большой чемодан готов. Мать плачет, Лена молчит, а я ухожу от греха подальше. Курят у нас в передней - огромной и захламленной чьими-то сундуками и корзинами. Сейчас тут двое: портной Клячкин и оркестровый музыкант Мельников. Клячкин прозевал эвакуацию: мастерская его попросту разбежалась кто куда, а он решил твердо: из Москвы ни шагу! Стар, мол, для фронта, а рабочие руки и здесь пригодятся.
- На интендантский паек хоть сейчас иди. Портных, оказывается, и тут маловато. Фронт близехонек, а шинельки да ватники очень требуются, - ухватил я его реплику, - да и моя Анна Власьевна по специальности - брючница. А штаны кроить - что штатские, что солдатские, не все ли равно?
- Ну а мне не все равно, - откликнулся его собеседник. - Сейчас я в оркестре Большого театра, составили все-таки из оставшихся. Работаем по соседству - в Экспериментальном. И оркестр играет, и публики - полон зал. А что будет, когда наши к Мазилову отойдут?
- Не отойдем мы к Мазилову, Михал Михалыч, - вмешиваюсь я. - У нас в редакции два военспеца сидят. Они бы вам объяснили, что фронт под Можайском, а не в полуверсте от Москвы. Тысячи самолетов к Москве рвутся, а пропускаем мы их только поштучно. Да еще сбиваем где-нибудь на окраинах города.
- Был случай в истории, когда Москву сдали, Вадик, - мнется музыкант. - Страшно мне. По-соседски говорю: страшно.
- А вот до такой степени пугаться не следует: сквозь закрытую дверь слышно. - Это выходит из своей комнаты, присоединяясь к курильщикам, седой, коротко стриженный человек в морской тельняшке. Это командир ремонтирующегося в Мурманске бронекатера, приехавший по командировке в Наркомат обороны. Семья у него где-то в эвакуации.
- Не пугайтесь, дружище, - повторяет он, - я и без Вадиковых военспецов вам скажу, что к Москве они не прорвутся. История редко повторяется, да и стратегическая ситуация сейчас совсем другая, чем в годы Кутузова. Что было целесообразно тогда, не годится теперь, и наше военное командование хорошо знает об этом.
Раздался звонок. Протяжный и длинный, как звонят обычно почта или милиция.

Я впустил участкового и двух его спутников: мужчину лет сорока, а может, и больше, к тому же давно не бритого, и женщину чуть помоложе. Оба - с чемоданами. В том, что это муж и жена, никто из нас не усомнился. Да и одеты они были почти одинаково: он - в черной кожанке, она - в матовом черном плаще, волосы от дождя мокрые. Но смотрели мы все не на них, а на участкового. Зачем он?
- Где тут у вас комната Пахомовых? - спросил он.
Я указал на левую дверь по коридору с краю:
- Так она же опечатана.
- Я ставил печати, я и сыму, - сказал участковый. - Вот, новых жильцов к вам привел. Их дом сейчас разбомбили.
Он уже снимал сургуч с двери.
- А законно ли это? - усомнился я. - Вернутся же когда-нибудь и Пахомовы. Не на фронт поехали, а на Дальний Восток. И все вещи их здесь.
- Не вернутся Пахомовы, - нахмурился участковый. Он смотрел не на нас, а себе под ноги. - Сожгли их эшелон под Москвой - две бомбы, одна за другой. И вещички их никто не востребует.
Мы молчали, пока новые жильцы размещались в комнате: где-то ведь надо жить.
Когда участковый ушел, новый жилец вышел в переднюю.
- Обычно так бывает: все соседи по квартире или друзья, или неприятели. И нам бы хотелось, чтобы вы приняли нас как друзей, - сказал он. - Прошу любить и жаловать, как говорят в таких случаях. Фамилия моя Сысоев, а зовут Павлом Филипповичем. Специальность - главный бухгалтер, работаю в промысловой кооперации. Иринка моя там же, только в другом отделе. На кухню не претендуем: обедаем в столовке, а завтрак и ужин можно и на электроплитке согреть. Возвращаемся запоздно, никого не побеспокоим. Иногда и дома сидим, если работы, как говорится, по горло. Людей-то меньше половины осталось, за троих приходится лямку тянуть. Вот такие-то пироги, друзья.
- Запоздно возвращаться - ночной пропуск надо иметь, - сказал Клячкин.
- И пропуска есть, и в темноте ходить научились.
- А с военной службой как? - спросил капитан.
- Забронирован по месту работы.
- Ну так до конца войны и проживете здесь. Соседи у вас все нестроевики. Один на флейте в оркестре играет, другой военные шинели шить собирается. А третий и хотел было в рай, да грехи не пускают. Только меня, может быть, вы в последний раз видите.
- Я так и понял, что вы человек военный.
- Березин, - назвал себя капитан. - В командировке здесь.
- Страшновато все-таки в Москве оставаться, - сказал Сысоев. - Столько пережито - не расскажешь. А бои все идут, и с боями все дальше отходим.
Капитан пожевал губами, будто какие-то нужные слова подыскивал. Щеки его еще глубже запали. Я все ждал, ждал этих слов и дождался:
- Верно, отходим. Так ведь и пружина, если давить на нее, сжимается. Я в наркомате со многими специалистами говорил. И ни один не сомневается: именно здесь, под Москвой, мы разобьем гитлеровские армии "Центра". Они к нам разведчиков забрасывают. Пусть! Не так уж страшно. О чем сообщат им эти разведчики? О том, что Москва на осадном положении живет и работает. А когда осадное положение объявляется? Когда город штурмом брать надо. А вот силенок на такой штурм у пресловутого "Центра" нет. Тут за каждый километр битыми дивизиями расплачиваться приходится. И распрямится наша сжавшаяся пружина, да так распрямится, что придется им далеко от Московской области зимовать. И летать тогда над вашими домами их самолеты не будут. И о воздушной тревоге забудете.
Усомниться в такой истовой вере в разгром Гитлера под Москвой никто не отважился. Наш собеседник ушел устраиваться на новом месте, а я оглянулся на дверь наших двух смежных комнат. Светящаяся полоска под дверью исчезла: мать и сестра уже легли спать.
Встал я с ними в четыре утра, чтобы проводить обеих до поезда. Но не пришлось: в поданном театром автобусе не нашлось места для провожающих. Проститься едва удалось здесь же у подъезда, махнуть рукой и проследить взглядом за автобусом, сворачивающим на углу у Петровки.
И тут мне пришла в голову одна мысль: а не попытаться ли мне еще раз попроситься на фронт. Ведь говоря о свежих дивизиях, капитан подразумевал и дивизии добровольцев. А я знал, что штаб одной из таких дивизий находился на аэродроме. От Кузнецкого моста это было совсем не близко, но досыпать утренние часы уже не хотелось. И я, надев ватник и кепку, зашагал через весь город пешком: подходящего транспорта не было.
В октябре сорок первого года Москву было трудно узнать. Не холодная осень, сменившая сентябрьское бабье лето, не ледяной шквальный ветер, метавшийся по безлюдным утренним улицам, так неузнаваемо преобразили привычный их облик. Другое - белые бумажные кресты, наклеенные на оконные стекла: люди говорили, что это предохраняет стекло от взрывной волны. Грузовики, покрытые брезентом, выкрашенным желто-зелеными пятнами. Мешки с песком, уложенные штабелями у магазинных витрин, - и это годилось для укрытия окон от возможного артиллерийского обстрела. "Слоны" на бульварных перекрестках - так прозвали в Москве большие брезентовые аэростаты, которые ночами поднимались на защиту города от вражеских самолетов. Все это я видел по утрам, когда уходил на работу в редакцию. Но сейчас осознавал эти изменения, будто видел их в первый раз.
В воздухе невыносимо пахло гарью: это эвакуируемые жгли ненужные им архивы

и письма. Ветер уносил разбросанные по мостовой и тротуарам обрывки жженой бумаги. У книжных магазинов шла разменная торговля букинистическими книгами. Книги безжалостно обменивались на продукты и курево.
- "Пещеру Лехтвейса" переплетенную отдам за три пачки махорки.
- А "Рокамболь" есть?
- Могу достать, только за муку или грузинский чай.
- Двухтомник сказок Андерсена - за полкило сахару.
- Есть полный Дюма в издании Сойкина.
Откровенно говоря, я пожалел, что у меня нет при себе табаку или махорки. Прошел, даже не взглянув на книги. А улицы тянулись одна за другой - уже окраинные, не асфальтированные. Прохожих мало, да и никто никуда не спешил. Изредка встречались ополченцы, шедшие повзводно строем, но еще не получившие даже винтовок. Штаб их я в конце концов нашел. А моя редакционная карточка, предъявленная при входе, сразу привела меня к командованию.
В комнате было четверо: двое военных и двое штатских - в таких же ватниках, как и я. Не зная никого по должности или по званию, я крикнул с порога:
- Не могу больше так жить. Прошу зачислить меня рядовым в состав рабочей дивизии!
- Ваши документы, - тихо сказал один из военных.
Я опять предъявил ту же редакционную карточку.
Военный прочел, оглядел меня молча, должно быть определяя мой возраст по внешности.
- Вы, вероятно, забронированы по месту работы?
- Никто не помешает мне отказаться от брони.
Место у меня в газете было действительно забронировано. Только при моей негодности к военной службе броня, понятно, была мне не нужна.
Военный улыбнулся и наклонился к старику в ватнике: он, как потом выяснилось, был председателем медицинской комиссии.
- Если ограниченная годность невелика, - сказал старик, - мы его, пожалуй, возьмем. А ну-ка подымите левую ногу, молодой человек. На заказ туфли шьете? - засмеялся он и добавил, обращаясь к военному: - Какая же это ограниченная годность, это полная непригодность к военной службе. Что же вы думаете, и в армии вам сапоги по заказу будут шить или в этих туфельках по окопам прыгать станете? Похвалим, товарищи, его за отвагу и сообщим в газету о том, что он нас хотел обмануть.
- Ладно, пусть на службу идет, - сказал военный. - А работать для армии можно везде. И в тылу, и на фронте. Попросите редактора, чтобы военкором послал. Вот так.

3. Листовки

Я писал по заказу редакции большую публицистическую статью о гитлеровской клике и, естественно, предпочел писать ее дома. Дверь в мою комнату была приоткрыта, и я услышал, как по коридору танцующей походкой пробежала Лейда, напевая на знакомый мотив что-то совсем незнакомое.
Лейда, вероятно, была гадким утенком в детстве, некоей худенькой феечкой, длинноногой и не знавшей туфель на высоких каблуках, а сейчас в свои семнадцать лет оборачивалась этакой царь-лебедью. Стройная, с красивым профилем, ростом почти с меня... Когда я шел вместе с ней в булочную или в молочную, неоднократно и не без зависти видел интерес в глазах встречных мужчин, сумевших сразу же оценить ее по достоинству. Каюсь, и я сам часто на нее заглядывался, хотя, как мне казалось, она обращала на меня внимания не больше, чем на портного Клячкина. Подумаешь, сосед, ну и что из того следует? Тут, к счастью, я ошибся: просто с соседями в театр не ходят. А вот первый же пропуск на два лица, полученный ею от оркестранта Мельникова, она предложила мне, как наиболее подходящему компаньону...
Появилась Лейда в нашей квартире недавно, родом из Риги, там же окончила десятилетку. Сбежала, когда немцы уже подходили к городу. Родители ее отказались от эвакуации. Укатила с последним поездом в Москву к бабушке, которую звали Евой Михайловной. Комната у нее была отличная, имелись и сбережения, да еще и приработок: помогала хозяйствовать ныне погибшим Пахомовым. А сейчас и я хотел попросить о том же: привык к материнской заботе о чистой комнате, выстиранном белье, и по-домашнему приготовленных завтраках и ужинах. Лейда не возражала...
Звонко хлопнула дверь и минуту спустя опять открылась, и Лейда бегом уже без всякой песенки пробежала на кухню. Забыла что-нибудь, подумал я, прислушался. На кухне о чем-то взволнованно говорили, только не мог разобрать о чем. Затем голос Клячкиной: "Из всех мужиков один Вадим дома. Пошли к нему!" И в комнату без стука ворвались жены всех оставшихся на "осадном положении". Даже Ева Михайловна стала на пороге.
- Посмотрите-ка, что сейчас принесла Лейда, - сказала Клячкина, протянув мне листок бумаги с отпечатанным текстом.
Это была листовка - одна из тех, что фашисты разбрасывали в городе.

- Где и от кого ты это получила? - строго спросил я Лейду.
- Ни от кого. Эта бумажка была в ручку наружной двери засунута.
Вот уже и действует засланная к нам вражеская разведка, подумал я. Хорошо бы обнаружить разносчика этих пасквильных писем. Оно, конечно, не последнее, за ним появятся и другие, столь же глупые, сколь и мерзкие. Но как? Может быть, подежурить ночку на лестнице: вдруг попадется. Пока же надо подготовить соседей.
- Все это гнусная ложь и клевета, - сказал я. - Гитлеровцы ничем не брезгают и никого не жалеют. Уж если обманывать, так похлеще! Чем лживей, тем лучше. Коммунистов они не наказывают, а вешают. И никакого пайка вам не дадут, а голодом заморят. Да они спят и видят, чтобы до Москвы добраться, только они ее даже в бинокль не увидят. А листовки хранить не нужно, они никому из вас не понадобятся. Чего немцам хочется? Чтобы тылы наши ослабить, наших защитников оклеветать, лживыми обещаниями панику посеять.
Женщины молчали. Я подумал, что говорю с ними обычным газетным языком. Житейская речь проще. А может, вот такая листовка кое-кого и смутит. Но я ошибся: окружали меня люди, для которых ложь - это ложь, а грязь есть грязь, которая может душу испачкать.
- А что же нам с этой бумажкой делать? - спросила Ева Михайловна, придерживая открытую дверь.
Начали гадать.
- Сжечь и выбросить в мусорное ведро.
- Снести в милицию.
- Можно и в газету написать, чтоб не старались.
- Стараться-то они все равно будут.
- А ты бы, Вадим, комиссару отдал, - сказала до сих пор молчавшая жена Мельникова.
Комиссаром у нас прозвали жильца из соседней квартиры, который жил здесь с восемнадцатого года. Его называли иногда и чекистом: он работал еще вместе с Дзержинским. Был он худ, сед и тонок в талии, коротко стригся и всегда ходил в штатском, даже кожаной куртки не носил. По утрам за ним приезжала машина - старенькая черная "эмка", на которой он иногда подвозил меня до Лубянки, как по привычке оговаривались старые москвичи, подразумевая улицу Дзержинского.
Вот я и зашел к нему, памятуя, что вчера еще встретил его на лестнице и он с гримасой боли сообщил мне, что заболел, а болеть ему нельзя, в отделе каждый человек на счету. На вопрос, что с ним, ответил сквозь зубы, что у него острый приступ радикулита: ни согнуться, ни разогнуться. В квартире он жил один, все комнаты напротив и рядом были опечатаны. Когда я позвонил, никто не вышел. Только послышался его голос: "Входите, не заперто".
Он лежал на диване - прямо в галифе и старенькой гимнастерке без знаков отличия. На выбеленной стене над ним висел большой портрет Ленина. Еще один портрет - Дзержинского стоял под стеклом на письменном столе. Я приблизился: на фотокарточке чернела размашистая подпись Феликса Эдмундовича.
- У меня к вам дело, товарищ комиссар... - начал было я, но он сразу же оборвал меня:
- Я знаю, что у вас в квартире все называют меня комиссаром, но такого звания у меня нет. Скажите лучше чекист, это точнее. А вообще у меня есть имя и отчество. Югов Иван Сергеевич, к вашим услугам.
Я молча протягиваю ему листовку, свернутую трубочкой.
- В ручку двери ночью засунули. Я вернулся домой в час ночи. А ее еще не было.
Мой собеседник усмехнулся и почему-то, даже не прочитав ее, поднял к носу:
- Тот же запах.
- Важен текст, а не запах, - сказал я чуть обиженно.
- Текст я знаю. Обычная вражеская мура о чудесной жизни в захваченных Гитлером городах. Точно такую же мерзость я нашел у себя в почтовом ящике. Разносили ее действительно ночью, может быть, даже во время воздушной тревоги, чтобы ни с кем не встретиться. Забрасывали, вероятно, во все почтовые ящики или, как у вас, совали в дверные ручки...
Я тоже понюхал листовку. Она действительно чем-то попахивала. Чем-то вроде душистого крема для рук или одеколона.
- Чуешь? - засмеялся Югов. - Будто из парикмахерской. И притом отпечатана на одной машинке и размножена на стеклографе.
- Возможно, живет где-то поблизости, - сказал я.
- Не обязательно.
- А зачем ему, скажем, с Пятницкой на Кузнецкий мост топать?
- Логично. Только почему "он", а не "она"?
- Ноги у мужиков крепче, все подъезды обойти, по всем лестницам прогуляться. Вверх - вниз, вверх - вниз. Для женщины туго.
- Тоже логично, - сказал Югов. - Так вот мой совет: приглядывайся к людям. И у себя на квартире, и на работе в редакции. Время осадное. Совсем не обязательно то, что эти листовки вам немец разносил или, допустим, завербованный немцами дезертир. Есть в городе людишки, что немцев ждут и гитлеровских вояк с цветами встретят. Есть, парень, есть и такие, которые наворованным рублям счет ведут, а истратить боятся. О капитализме еще не все забыли. В дворницкой живет, черствой булкой питается, а мечтает о том, чтобы свой магазин открыть. Приглядывайся, Вадим, и прислушивайся В такие дни, как сейчас, застегнувшие свою душу на все пуговицы возьмут да и расстегнутся. И что там на донышке - увидишь. А когда еще раз встретиться со мною захочешь, предварительно позвони. Вот я записал здесь мои телефоны, один служебный, другой домашний. Только я дома почти не бываю Говорил ведь тебе, что нельзя мне болеть, денек здесь пролежу, а к ночи машина за мной приедет...
Я ушел в раздумье. Ни портной, ни оркестрант, ни бухгалтер не стали бы

разносить столь глупые и клеветнические листовки. Не годились для этой цели и жены их, вся жизнь которых от молодости до зрелости при Советской власти прожита. Приглядываюсь, заочно, конечно, к личности капитана. И что-то не верится... Может быть, Ева Михайловна? Религиозна, по праздникам ходит в костел, к жизни в Москве хоть и привыкла, но многое ей не нравится. Но предположение это мысленно отвергает не Югов, а я сам Засунуть листовку в дверь она, конечно, смогла бы, но кочевать от подъезда к подъезду с больными ногами явно не в силах.
А может быть, девушка? Одна такая в квартире есть. Лейда. Отец у нее русский, латышка - мать. В доме говорили и на том и на другом языке - у родителей было маленькое кафе, где по вечерам сидели за кассой то Лейда, то ее мать. Вспоминает об этом Лейда с раздражением: потому, говорит, и в Москву сбежала. В школе немецкий язык ей давался легче, чем русский. И немецкую литературу она знает лучше, чем русскую. А из советских писателей помнит только Шолохова: других, говорит, прочесть не успела. И наконец, самая главная опора подозрению: родилась и выросла она все-таки не в Советском Союзе, а в капиталистической Латвии, пионерского галстука в школе не носила... Я подавляю в себе сентиментальное восхищение хорошеньким личиком, и на крючок контрразведчика-любителя попадает и Лейда.

4. Убийство

Сегодня ночью во время воздушной тревоги мы с Лейдой дежурим на крыше. Стоим в центре, чтобы видеть всю крышу и, в частности, тлеющую зажигалку, пока она не вспыхнула ярким пламенем.
- Вот он! Прямо над нами.
Вражеский самолет, снизившись, шел на небольшой высоте Он прошел над улицей, сбросив несколько зажигательных бомб. Только две из них попали к нам на крышу с противоположных ее краев. Мы бросились к ним, я с ведром песка, Лейда с большими клещами. Она оказалась проворней меня, и, пока я тушил свою, Лейда уже возвращалась, легко сбросив добычу с крыши. Как ряд маленьких взрывов загрохотали зенитки, и самолет сразу рванул вверх и растворился в темноте неба. Однако его тотчас же нашли прожекторы и повели на юго-запад.
- Теперь собьют, вероятно, его уже заметили истребители, - сказал я.
Как сбили самолет и где сбили, мы уже не видели. Но то, что он был сбит, не сомневались.
- У нас есть свои асы, - сказала Лейда. - С одним даже знакома.
Почему она так радуется сбитому немецкому самолету, подумал я. Искренне или играет? И откуда это знакомство с летчиком? И я говорю с вызовом:
- Ликуешь, что зажигалку сбросила и что фашистский самолет сбит?
- Так война же идет. Вот и радуешься каждой маленькой, но все же победе.
- А где с летчиком познакомилась?
- Зашел как-то к нам в сберкассу.
Не получается из меня следователь, и я, смотря ей прямо в глаза, отрубаю:
- А как ты вообще к Советской власти относишься?
- Так же, как и ты. Жду победы.
- Так собственного кафе у вас не будет, - замечаю я не без ехидства.
- Оно уже в сороковом государству перешло Мать так и осталась кассиршей, отец же кондитером в ресторан на побережье перешел А если б не война, я все равно бы с бабкой в Москве жила. У отца с матерью каждый день ругань, а здесь тишина. Конечно, оклад у меня мизерный, но, когда война кончится, доучиваться пойду.
- И замуж выйдешь?
- Ты себя имеешь в виду?
- Хотя бы. Чем я хуже других?
- Работа у тебя скучная. Из неграмотных строк грамотные делаешь Романтики нет.
Права чертовка Романтикой у нас в редакции и не пахло Разобьем под Москвой гитлеровские армии, опять военкором попрошусь. Ответственный секретарь обещал. А с Лейдой, кажется, ничего не получается, нет у меня программы допроса. Попробую с другой стороны подойти.
- По ночам, когда ложишься спать, ты руки одеколоном или кремом протираешь?
Она удивлена.
- Одеколона в продаже нет: весь выпили, а кремом зачем? Не люблю жирных рук.
- Руки вымыть потом можно.
- А почему ты об этом спрашиваешь?
Не дожидаясь ответа, она сняла перчатки и понюхала обе руки. Я перехватил одну и тоже понюхал. Потом вдруг поцеловал длинные, как у пианистки, пальцы.
Руку она вырвала.
- Девушкам рук не целуют.
- Не могу же я ждать, когда ты состаришься.
Руки у нее ничем не пахли.

И я решил вывести Лейду из круга подозреваемых. Югов меня высмеет, когда узнает об этом псевдодопросе.
Воздушная тревога продолжалась почти до рассвета. Вражеские бомбардировщики шли волнами с юго-запада, должно быть, из Наро-Фоминска, а прорвавшись к Москве, рассеивались над городом. Видели мы три взрыва крупных фугасок и как запылали взорванные ими дома, видели и виновников этих пожаров - паривших над городом больших черных птиц, нащупанных прожекторами. Лейда насчитала семь, громко называя каждую цифру. Семь вспышек пламени от расстрелянных в воздухе самолетов врага, семь клубков дыма, растворившихся в темноте неба И только когда уже начинало светать, установленный на крыше громкоговоритель прогремел нам свое лаконичное: "Отбой!" Я спустился с крыши уже после того, как закончила свое дежурство Лейда. Спустился по черному ходу и пошел к нам в подъезд. Народ из убежища уже разбрелся по квартирам. Только четверо стояли внизу у лифта, из-за войны, понятно, не действующего. Четверо мужчин из нашей квартиры: портной Клячкин, бухгалтер Сысоев, оркестрант Мельников и капитан Березин. Все они знали, что я с дежурства на крыше, и потому первым же адресованным мне вопросом был уже привычный и не удивляющий:
- Скольких сбили?
- Семерых. Лейда считала точно. И по-моему, даже не в Москве, а под Москвой.
- А скольких пропустили? - спросил капитан.
- Мы три взрыва видели. Кто успел сбросить бомбы, тех и сбили. Две фугаски - должно быть, на окраинах города, а одну где-то поблизости.
- Что-то твоего чекиста не видно в убежище, - сменил тему Клячкин.
- У него острый приступ радикулита, - пояснил я.
- Врагов настоящих надо искать, а не хватать первого, кто под руку попадется, - зло сказал Мельников. - Знаете, что у нас вчера в театре было? Проходим по служебному входу в оркестр. Ну а караульный вдруг спрашивает у альтиста: что, мол, у вас в футляре? Тот отвечает, в шутку, конечно: бомба. Тут же его и взяли.
- А что было в футляре? - спросил Сысоев.
- Скрипка. Он ее и показал. Все равно взяли.
- С чекистами шутить не рекомендуется, - усмехнулся Сысоев.
- На Лубянке ему форменный допрос учинили. Футляр от скрипки исследовали.
- А откуда вы это знаете? - поинтересовался я.
- Он вернулся ко второму акту.
Все засмеялись.
Я задумался. Для кого и зачем этот рассказ Мельникова? Для того, чтобы прощупать нас, или для того, чтобы нам открыться? С кем он в осажденном городе: против нас или с нами? Завербованный врагом антисоветчик или просто сплетничающий обыватель? Югов посмеялся бы надо мной и сказал бы, что я изучаю под лупой то, что видно простому глазу.
- Давай прощаться, - протянул мне руку капитан. - Через час уезжаю.
- Завидую, - сказал я. - Одним хорошим офицером в действующих войсках будет больше. До свидания.
- Если только оно состоится...
Он ошибся. Оно все-таки состоялось. Я нашел тело капитана в пустом подъезде, когда вернулся вечером домой. Нашел там же, где мы стояли: у дверей бездействовавшего лифта - в том же морском кителе, с кровавым пятном на груди.
Короче говоря, его убили.

5. Следствие

Я поднялся к себе и позвонил из комнаты сестры на Петровку, 38.
- У телефона Стрельцов.
Еще один знакомый у меня в Наркомате внутренних дел.
- Беспокоит вас, если помните, журналист Вадим Глотов... Я вам сигнализировал о подозрительных личностях в бомбоубежище на Кировской улице. Вы обещали их найти, если они вам попадутся.
- К сожалению, должен вас огорчить. Пока они еще не попались.
- А теперь я звоню, чтобы вас огорчить еще одним делом. Сейчас я нашел у себя в подъезде труп жильца нашей квартиры капитана Березина. Застрелен.
- Ваш адрес? - мгновенно спросил Стрельцов.
Я рассказал.
Кто-то тихонько постучал в дверь костяшками пальцев.
- Открыто! - крикнул я.
Дверь скрипнула, и в комнату заглянул Клячкин.
- Я тоже видел его, - проговорил он шепотом. - И это я положил его на спину. У него сквозная рана в области сердца. Так, кажется, говорят медики?
- А почему вы тут же не сообщили в угрозыск? - спросил я. - И как давно это было?
- Телефон в коридоре не работает, а березинская комната была уже заперта,

- объяснил он. - Спустился вниз потому, что не мог заснуть после этой тревоги. Тут-то я его и нашел. Не понимаю, почему его убили. Хочу с вами посоветоваться...
- О чем?
- Приедет милиционер из уголовного розыска, будет допрашивать. Так ведь он и нас может заподозрить. Ведь капитан с чемоданом ушел, а чемодана рядом и не было.
- Откуда вам это известно?
- Так я же с ним и прощался. Через час после тревоги. В подъезде его, должно быть, и хлопнули.
- Вы никого не видели на лестнице?
- Никого.
- И выстрела не слыхали?
- Нет. Что же мне говорить следователю?
- Правду. Все как было, так и рассказывайте.
Клячкин ушел и минут через десять вернулся вместе с сотрудником уголовного розыска. Только лет на десять старше меня, но уже светится лысинка. Одет по форме. Аккуратист. Почему не на фронте? Вероятно, недостаток работников в аппарате.
Прошелся по комнате, сказал:
- Значит, ты и есть журналист Вадим Глотов. А я Стрельцов. Однако тебя, оказывается, не было здесь после воздушной тревоги. Кто это может подтвердить?
- Пятеро из архитектурных мастерских на втором этаже. Вместе были на раскопках засыпанного взрывом убежища.
Я назвал имена.
- Я отправил убитого в морг. Врач говорит, что убийство произошло ранним утром. Убили его, должно быть, на улице, а труп потом перенесли в подъезд. Вы его там и нашли? - обратился он к портному.
- Именно там, товарищ.
- А зачем перевернули тело?
- Думал, что еще жив.
- Говорите, что он ушел с чемоданом?
- Точно.
- Ни чемодана, ни документов при нем мы не нашли. Кто может подтвердить, что это Березин?
- Мы все, - сказал Мельников. Он только что проснулся и без стука вошел с накинутым на плечи пледом.
- Кто кроме вас разговаривал с ним возле лифта?
- Бухгалтер Сысоев.
- Дома он?
- Наверное, уже на работе, - сказал Клячкин.
- Где он работает?
Оказывается, никто этого не знал.
- Он переселился к нам дня два назад из разбитого фугаской дома. С женой, - ответил я. - Сегодня на рассвете я видел ее на улице. Проходила мимо наших раскопок. Я могу подтвердить ее алиби. Честно говоря, ни одного из присутствующих нельзя обвинить в краже документов и денег у покойного. Тем более в убийстве.
- А куда и зачем уезжал Березин?
- В Новороссийск. В Мурманске он был командиром бронекатера. О новом назначении я не спросил.
- Ну, пока достаточно, - задумался Стрельцов. - Бухгалтера я вызову к себе на Петровку, а с тобой, журналист, пройдемся еще в одну квартиру. Кажется, мы нашли одного из твоих приятелей. Пригодишься для опознания. И возьмем его вместе, если понадобится. Есть?
Нужный Стрельцову дом находился неподалеку - в Столешниковом переулке. Шли молча, только у самого дома Стрельцов спросил:
- Оружия, конечно, у тебя нет?
- Откуда?
- Может и понадобиться, - он вынул револьвер из кобуры и переложил в карман шинели. - Думаю, что вашего капитана убили, когда он с чемоданом выходил на улицу. Втащили в подъезд и обыскали. И пистолет, если он был при нем, и деньги, и чемодан с вещичками с собой увели. К одному из таких мы сейчас и заявимся.
В квартиру на третьем этаже мы позвонили. Долго ждали отклика, пока чей-то хриплый голос не спросил нас:
- Кто?
- Снегиря не узнал, сволочь? - несвойственным ему басом спросил Стрельцов.
Дверь чуточку приоткрылась. Я сильно рванул ее на себя и тотчас же узнал в стоявшем на пороге того человека в драповой куртке, что покушался в подвале на мои дешевенькие часы.
Стрельцов вошел, подтолкнул его револьвером и громко крикнул:
- Руки!
Человек поднял руки над головой.

- В чужой квартире устроился, гад, - сказал Стрельцов и, не глядя на меня, спросил: - Он?
- Он.
- За что? - спросил в свою очередь ворюга. - Я в этой квартире ничего не взял.
- А в квартире на Пушкинской тоже ничего не брал? - продолжал допрос Стрельцов.
- Там я только в долю вошел, а работал Снегирь.
- С нами пойдешь, - заключил Стрельцов и, не оборачиваясь ко мне, добавил: - Подойди к окну, Вадим, не пришла ли машина: я ее сюда вызвал. Водитель знает.
Я обошел взломщика чужих квартир и, войдя в комнату, приоткрыл шторы. Машины не было.
- Ну что ж, - вздохнул Стрельцов, - поговорим пока с Криворучкой. Он не оратор, конечно, но кое-что рассказать может.
- Разрешите хоть руки опустить, гражданин начальник, - сказал Криворучка.
- Ладно, - разрешил Стрельцов.
Стоя у окна позади Криворучки, я вдруг заметил, что рука его тянется в задний карман брюк.
- Стрельцов! - крикнул я. - Он с оружием!
Бандит действительно успел вынуть браунинг. Но поздно: Стрельцов выстрелил первым. И Криворучка грохнулся на пол. Стрельцов подошел и посмотрел на лежащего. Большое красное пятно расползалось по лбу.
- Готов, - сказал Стрельцов.
- Он мог бы рассказать и о других, - пожалел я. - Их трое было.
На письменном столе стоял телефон. Начальник отдела взял трубку.
- Работает, - удовлетворенно проговорил он и набрал номер. - Товарищ полковник, Криворучку нашли. Сожалею, что не мог взять живым, моя вина. А вот с другим делом хуже. Личность установлена свидетельскими показаниями соседей по квартире. Кое-кого уже допросил. Есть подозрение. Еду.
Потом он набрал другой номер и распорядился, чтобы увезли труп и опечатали комнату.
- Слушай, Стрельцов, - сказал я, - ты доложил, что кого-то подозреваешь в убийстве капитана Березина. Кого, если не секрет?
- Вообще-то секрет, но тебе, думаю, сказать можно. Подозрителен мне ваш военный закройщик Клячкин. Он провожал капитана до двери и видел, что у того чемодан. Кстати, и деньги ему могут пригодиться.
- Не согласен, - возмутился я. - Честнейший человек. Он работал в ателье, имел и частный приработок. Никогда не занимал даже пятачка у соседей. Тем более не обвинишь его и в убийстве. Он трус и паникер, верно, но не убийца.
- А может быть, у Березина была с собой крупная сумма денег и ваш Клячкин узнал о ней?
- Он все лишние деньги переводил из Мурманска жене и теще. Какие суммы у капитана бронекатера? Убийцами его могли быть такие же субъекты, как этот бандит.
- Ладно, проверим, может, ты и прав. Пощупаем и бухгалтера, который тогда не ночевал дома. Узнаем, где он сейчас работает. Проверим его ночной пропуск. Боюсь только, что и его виновность сомнительна.
- Пришла машина, - сказал я.
На этом и кончился наш разговор с начальником отдела с Петровки.

6. Бухгалтер и его наган

Еще одна ночь, и еще одна воздушная тревога. Еще один налет вражеских "хейнкелей" и "мессершмиттов". Враг бросает на Москву тысячи истребителей и бомбардировщиков. И странное дело, Москва уже привыкла к тому, что она - это фронт. Люди работали и жили, не считая часов и ожидая только одного: разгрома гитлеровских полчищ у стен Москвы. Названия знакомых подмосковных железнодорожных станций, упоминаемых в сводках Совинформбюро, повторялись в разговорах без страха. И к воздушным тревогам даже привыкли: были уверены, что из сотни вражеских самолетов к городу прорвутся лишь единицы. Паники не было, хотя сомнения и множество вопросов возникали постоянно.
- Что-то в сводках уже не упоминается Жуков, - говорил Мельников.
Я принес из своей ближайшей к передней комнаты номер "Правды".
- Вот послушайте, если не читали. Это из постановления Государственного Комитета Обороны.
И я прочел:
- "Сим объявляется, что оборона столицы на рубежах, отстоящих на 100-120 километров западнее Москвы, поручена командующему Западным фронтом генералу армии тов. Жукову". И дальше о введении в городе и примыкающих к нему районах осадного положения. Слушайте: "Нарушителей порядка немедленно привлекать к ответственности с передачей суду военного трибунала, а провокаторов, шпионов и прочих агентов врага, призывающих к нарушению порядка, расстреливать на месте..." Одного такого пособника врага мы вчера расстреляли.
- Кто это мы? - спросил Сысоев.

- Начальник отдела из МУРа. И я при этом присутствовал, - не удержался, похвастался.
- Значит, это вы на меня накапали: завтра на Петровку вызывают.
- Я сказал только, что ничего о вас не знаю. Даже где вы работаете...
- Я же пояснил вам, что работаю бухгалтером в промысловой кооперации.
- Это не учреждение.
- Тогда конкретнее: группа управления Центросоюза Правление эвакуировано, небольшая группа осталась. А об убитом здесь в подъезде я ничего не знаю, так же как и о вас. Кстати, кого это вы кокнули?
- Не я, а оперативник. Я ездил с ним для опознания. Это бандит из грабительской шайки. Я видел троих в бомбоубежище на Кировской.
- И сразу решили, что это бандиты?
- По некоторым признакам. Не хочется рассказывать.
- Кстати, воздушная тревога уже началась, а мы в подвал не спускаемся, - вмешался в разговор Клячкин.
- Стоит ли? - усомнился я. - Может быть, в подъезд спустимся?
- А может, в картишки перекинемся? - предложил Мельников. - В подкидного, а?
Мы согласились. Надоело в сырой подвал спускаться, а стоять в подъезде управдом не позволяет... Вот мы и усаживаемся иногда за карточный стол. Хочется хоть немного отвлечься от фронтовых тем. Я, как журналист, информирован лучше моих соседей по квартире. Часть наших газетчиков - военкоры. Приезжая в редакцию, они порой рассказывают больше и картиннее, чем сводки ТАСС и Советского информбюро. Поэтому, когда я ночую дома, меня обычно спрашивают, а я отвечаю. Сейчас же мне хочется не отвечать, а спрашивать.
- А почему вас, - спрашиваю я Сысоева, - так тревожит повестка из уголовного розыска?
- С чего вы взяли, что тревожит? Спросят - отвечу. Как наш дом разбомбили - пожалуйста. Как к вам вселили - извольте. С капитаном же я и двух слов не сказал, почему и кем он убит - понятия не имею. И эта повестка, по-моему, лишь проявление служебного рвения вашего оперативника. Ничего нового он не узнает. А убит капитан, думаю, какими-нибудь дезертирами или ворами в законе. Вы не рассказали нам, как встретились с ними, а работнику угрозыска, вероятно, дали, как это называется, детальный словесный портрет?
- Допустим.
- Или разговор их подслушали?
- Может быть.
- Ну и пусть ищет убийцу среди таких вот подонков. Чемодан ведь они сперли? Сперли. И документы тоже. Все ясней ясного.
Я промолчал. Прав был бухгалтер: ничего нового Стрельцов не узнает. Бывших воров, дезертировавших из армии, он найдет в Москве предостаточно. Ищи в пустых квартирах, допрашивай управдомов. Может быть, и найдешь среди новых жильцов убийцу нашего капитана.
- А как ты встретился с ними в убежище? - спросил Клячкин.
- Стояли рядом. Слышал их болтовню. Блатные словечки, разговор о пустых квартирах, - нехотя сказал я.
Перекидываемся картами. Помалкиваем. Сысоев на минуту выходит в уборную В комнате тепло от рефлектора, и пиджак Сысоева висит на спинке стула. Чуть-чуть сползает, и я поправляю его. Он необычно тяжел, что-то оттягивает его правый карман. Клячкин заинтересованно ощупывает его.
- Наган, - говорит он. - На ощупь, по крайней мере.
В эту минуту входит Сысоев. Заметил сразу клячкинский маневр с пиджаком.
- Наган, - повторяет он. - Вы не ошиблись. - Сысоев вынимает его из бокового кармана.
- А почему не сдали?
- Скорее: почему на службе не оставил... Верно, виноват... А вообще-то, мне оружие по должности положено: с деньгами дело имею.
- Как новенький выглядит, - говорю я только для того, чтобы заполнить паузу.
Револьвер вновь погружен в карман пиджака. Бухгалтер сдает карты. Я молчу. Ох и не нравится мне Сысоев. Где-то в подсознании у меня все еще тлеют угольки неприязни и недоверия. Наблюдателен и высокомерен, привык иметь дело не с людьми, а с цифрами. И почему он остался во фронтовой Москве, хотя по возрасту могли и его эвакуировать? Неужели только потому, что в городе есть еще промысловые артели? Трусоват? Да и Клячкин не мушкетер. Но почему я Клячкину доверяю, а Сысоеву нет? Видимо, я в чем-то несправедлив, ведь и в редакции есть люди, неприязнь к которым сильнее доверия.
Но Стрельцову в угрозыск я все-таки позвонил на другой день.
- Был у тебя Сысоев?
- Был, ну и что? - отвечает он почему-то равнодушно.
- У него есть наган. Он всегда его носит.
- Потому что он не только бухгалтер, но и кассир. Разносит по артелям зарплату. И потом дело об убийстве капитана Березина теперь не у меня, а в органах безопасности.
Тогда я позвонил Югову. Называю себя, напоминаю о нашем разговоре и говорю:

- Я по поводу убийства капитана Березина.
- Знаю. Слышал... Кстати, ты почему не уведомил меня об этом?
Я объяснил, что позвонил в угрозыск. Обыкновенное убийство с кражей документов и чемодана.
- Ты сам так думаешь?
- Так все думали.
- Зайди-ка вечерком ко мне. Пропуск я закажу. Разговор у нас долгий будет.
Я не спросил его о чем. Просто удивился, не зная, что удивление мое вечером обернется радостью, и не малой.

7. Югов

Кабинет у Югова генеральский. К письменному столу приставлен длинный стол под красным сукном в окружении стульев с прямыми спинками.
Югов начал не с убийства капитана.
- Я все знаю о тебе как о человеке, - сказал он. - Тебе двадцать семь лет, ты кандидат партии. От военной службы освобожден. Почему, я тоже знаю. Два раза просился на фронт, но не пропускала медкомиссия. Один раз даже пытался ее обмануть, проскочив в ополчение. Но опять не вышло. А попасть на фронт хочется. Правда?
- Точно.
- Вот я и могу помочь тебе в этом. - Югов хитренько улыбался. - Хочешь перейти на работу к нам, на борьбу с врагом внутренним, с его агентурой? Многие на фронт ушли. Сейчас новичков набираем. Ты нам подходишь. У тебя высшее юридическое образование. Я добывал его заочно и знаю, как оно важно. Ты вроде сообразителен и не трус. Наслышан о твоих подвигах.
- Ну, каких там... - засмущался я.
- Ладно, не скромничай. Давай решай.
- Но я еще не в партии, только кандидат.
- Кончится кандидатский стаж, примем тебя у нас Кстати, с вашей партийной организацией все уже согласовано. А беда с твоей ногой нам не помеха. Ходишь нормально и выглядишь нормально; здоровый парень. Повторяю: не раздумывай, а решай.
- Я уже решил, - прошептал я - даже не от волнения, а от радости превеликой.
Югов закашлялся - то был застарелый кашель курильщика - и задумчиво проговорил:
- Прежде всего мы - чекисты.
- Понимаю, - проговорил я неуверенно, - но меня беспокоит другое: никакого опыта розыскной и следственной работы у меня нет.
- Опыт придет. Первое время будешь чаще консультироваться со мной...
Югов встал из-за стола, подошел к электроплитке, на которой разогревался небольшой никелированный чайник, налил себе в кружку, а мне в стакан темно-коричневой жидкости, достал из ящика стола два куска сахару и маленькие щипчики для расколки и, вздыхая, сказал:
- Вприкуску будем пить, зато чай настоящий, а я пью крепкий. Незаменимое средство от сонливости, когда спать некогда. Что ж поделаешь, если работы по горло, а людей у меня - кот наплакал...
Я молчал, прихлебывая действительно крепчайший чай и ожидая, что Югов еще скажет.
А сказал он нечто меня удивившее.
- Мы затребовали из угрозыска дело об убийстве капитана Березина не потому, что они плохо работают. Может быть, они и нашли бы убийцу, но искать его - наше дело. В угрозыске исходят из того, что Березин был убит на улице, а потом его втащили в подъезд, обыскали и ушли с деньгами, документами и чемоданом. Хотя в то утро и выпал первый снежок, но скрыть кровавые следы он бы не мог, а крови, как показала экспертиза, было много. Убили его в подъезде, где и нашли. Но дело даже не в этом. Врагов у него не было, семья в эвакуации, жильцы квартиры вне подозрений, значит, иного мотива, чем случайный грабеж на улице, в угрозыске не увидели. Мы проверили: Березин ни с кем из довоенных знакомых не встречался. Да и дел у него по горло. Так и провел командировку: наркомат - дом. Надо, брат, крепко в вашем доме пошукать... Ты после моего совета присмотрелся к соседям?
Я вспоминаю об именном нагане Сысоева, о его таинственных ночных прогулках по городу и о своих не слишком определенных подозрениях.
- Отпадают все, кроме одного, - говорю я.
- Кого именно?
- Бухгалтера Сысоева. Их семью вселили в комнату эвакуированных стариков Пахомовых после того, как был разрушен его дом. Работает якобы в промысловой кооперации, но где именно, не говорит. У него наган. Всегда носит его с собой. Имеет и ночной пропуск. И жена у него какая-то странная...
- В чем же ты их подозреваешь? - спросил Югов.
- В том, что они оба не наши, не советские люди.

- Эмоции, а не доказательства.
Я перехожу от защиты к атаке.
- Я уже говорил с управдомом о том, скольких к нам вселили из разрушенных бомбежкой домов. Оказывается, только Сысоевых. По ходатайству кого-то из Центросоюза. А из нагана тоже можно убить человека. Вот вы рассказывали, что мотивов для такого убийства как будто нет. А вы знаете, мотив-то есть. Я вспоминаю, что сказал Березину на прощание: "Одним хорошим офицером в армии будет больше". Сысоев при сем присутствовал. Вот вам и мотив: одним хорошим офицером в нашей армии будет меньше. Конечно, всех офицеров, случайно находящихся в Москве, не перестреляешь. Но почему бы лишний раз не нажать курок, если позволяет ситуация?
- Темна вода... - протянул Югов. - Хотя отбрасывать версию не стоит.
- Конечно, не стоит, - обрадовался я. - Кстати, старый наган, якобы нужный ему по должности, может быть тоже орудием маскировки. А исчезновение чемодана - инсценировка для дураков. Личного мотива для убийства нет, значит, ограбление с убийством. А ведь избавиться от чемодана, который может служить уликой, проще простого. Сдай чемодан в камеру хранения на любом вокзале и забудь о нем.
- Кассиром Сысоев действительно работает, - сказал Югов, - и наган ему по службе положен. Тут Стрельцов проверил, без ошибки. Другое дело: как он на эту должность пристроился?.. Впрочем, этим тоже займемся... А тебе - первое задание, когда переход к нам оформишь: обойти все камеры хранения, какие в Москве находятся. Ты чемодан этот видел?
- Конечно. Он на стуле в комнате капитана стоял, - вспомнил я.
Югов скрутил самокрутку, но мне не предложил. Только сказал:
- Ты молодой. Еще рано накуриваться. Легкие побереги.
Я промолчал, а он продолжил:
- И еще. Найди управдома или коменданта того дома, из которого вам вселили Сысоевых, и узнай: жили когда-нибудь они в этом доме? Помнит ли он их и сможет ли опознать?
Я уже вхожу в роль. Сначала розыск. С чемоданом, конечно, придется повозиться. В Москве девять железнодорожных вокзалов. Прибавь сюда камеры хранения вещей, забытых в метро, автобусах, трамваях. Чтобы объехать все, потребуется неделя. С управдомом или комендантом проще: всего одна справка. Но и тут Сысоевы не отпадут, даже если они числились в списке жильцов. Он мог быть заброшен и до войны, она тоже. Придется искать их друзей и знакомых, а главное, сферу их окружения. Вот что мне хотелось сказать Югову, но я не рискнул. Подумал, что это не солидно: я сам должен соображать что к чему...
А Югов спросил:
- Ты сейчас куда?
- В редакцию. Там ребята уже завтрашний номер доделывают. Сказать им, как мы условились, о моем уходе...
- Действуй, Вадим. И докладывай мне регулярно.
На этом мы и расстались.

8. Бомба

Наша газета выходит вечером. А ближе к ночи половина работников редакции, живущих близко, уже расходится по домам. На месте остаются лишь те, кто находится на казарменном положении или работает над завтрашним номером. Дежурная стенографистка записывает по телефону срочные корреспонденции с фронта. Беспрерывно стучит телетайп, передающий вечернюю хронику ТАСС.
В кабинете ответственного секретаря редакции Меркулова тесно. Слушают рассказ Фоминых, фотокорреспондента, только что вернувшегося с подмосковного фронта. Я едва успеваю занять последний свободный стул.
- С какого направления? - перебиваю я рассказчика.
- С Можайского, - откликается он.
- Опоздал? Так слушай и не мешай, - останавливают меня.
- В третьей роте осталось всего шесть человек, - говорит Фоминых. - Три противотанковых ружья и по два бойца в расчете. Причем все напарники - ополченцы. Некоторых даже стрелять из таких ружей не обучили. А у немцев здесь шестнадцать танков. Первые две роты, потеряв больше половины состава, отошли на новый рубеж обороны, а мы, шестеро и я, седьмой, остались. И вдруг два танка прорвались на шоссейную магистраль. Первый танк расчет подбил с одного попадания, а другой двинул вперед по шоссе. Ну, бабахнул, конечно. Но снаряд его прошел над ними, даже моя "эмка" уцелела - без единой царапинки. Ну, мне и говорит старшина Кузьмичев: "Садись-ка ты, журналист, на свой рыдван и дуй от греха подальше вслед за прорвавшимся сучьим танком. Наши его к тому времени, надеюсь, уже ликвидируют". "А вы?" - спрашиваю. "Мы тоже отойдем, если обстановка потребует". И я поехал. А прорвавшийся немецкий танк уже горел. Подожгли его наши.
- Успел заснять его? - спросил Меркулов.
- Обязательно. Все негативы уже в лаборатории.

- Посмотри-ка сам, может, уже готовы?
Фоминых вышел, а Меркулов, разглядев меня среди слушавших, сказал со вздохом:
- А ты, говорят, уходишь?
Я смущенно кивнул.
- Куда?
- В прокуратуру. Там я буду полезнее.
- Жаль, конечно. Ты и в газете на своем месте сидел.
Я понял, что Меркулову все известно. А тут уже появился Фоминых с еще мокрыми фотоснимками.
Снимки были отличные. На одном - подбитый немецкий танк, на другом - сгоревший, на третьем - шестеро бойцов третьей роты и отдельно - портрет Кузьмичева.
- Все в цинкографию, - распорядился Меркулов. - Вместо корреспонденции дадим длинную подпись под снимками...
- Граждане, воздушная тревога, - сказал голос диктора из черной тарелки радиоприемника.
- Двое на крышу, - скомандовал Меркулов. - Остальные работают.
Я захожу в пустую комнату и, не зажигая ламп, приоткрываю штору и гляжу на небо, перечеркнутое прожекторами. Два вражеских бомбардировщика уже над городом. Один летит в луче прожектора прямо над нами, скрываясь за облаком.
И вдруг я слышу свистящий звук, неожиданный и очень знакомый. Потом - удар по крыше, будто сбросили на нее огромный камень, и тут же - треск и грохот ломающегося бетона и дерева где-то очень близко от меня в нашем здании. Сколько это продолжалось? Секунду? Две? Три?.. Я уже понял, что это значит: сейчас, именно сейчас последует взрыв... Но опять секунда бежит за секундой, а взрыва нет. С ослабевшими ногами я выхожу в коридор, где уже застыли все наши ребята, как восковые фигуры в музее.
- Где? - спрашивает, ни к кому не обращаясь, действительно восковой по цвету Меркулов.
- Должно быть, в холле или в лифтовой шахте.
- Так бежать же надо, бежать, - срывается с крика на шепот его заместитель Гольдман.
- Цыц! - останавливает его Меркулов. - Если взорвется, все равно не успеешь.
В холле пусто и никаких разрушений нет. Почему мне пришла в голову лифтовая шахта, не знаю, но именно ее и пробила насквозь немецкая бомба. И как аккуратно пробила - срезав часть лестницы так, что по ней все еще можно было спуститься вниз... Я заглянул в отверстие, как в колодец, на дне которого в подвале покоилась невзорвавшаяся бомба, похожая сверху на рыбий хвост.
- Вызывай саперов, Глотов, - сказал мне ответственный секретарь. - Мы спустимся узнать, есть ли жертвы.
Но жертв не оказалось, и даже ни одна из типографских машин не была разрушена. Прибывшие тотчас же саперы прежде всего потребовали очистить здание, и я, возблагодарив Саваофа за дарованную мне жизнь, вышел вместе с толпою на улицу. Саперы довольно быстро извлекли фугаску и - несколько медленнее - ее обезвредили.
- Почему она не взорвалась? - спросил я у одного из них.
- Всяко бывает, - ответил он. - Может, и друзья наши постарались... Я говорю о настоящих друзьях. Ведь есть и такие в Германии. Не все Гитлеру молятся.
Через Телеграфный переулок я выхожу на Чистопрудный бульвар и сворачиваю налево на Кировскую. Воздушная тревога еще продолжается. Темнота и тишина. На улице - ни одного прохожего, ни одной автомашины. Только впереди в конце бульвара и поближе к метро то и дело мелькает огонек обращенного к небу электрофонарика. Вспыхнет и погаснет, погаснет и снова вспыхнет. Еще один сигнальщик... И снова все повторяется. Голос патрульного останавливает меня.
- Гражданин, ваши документы!
Молча предъявляю свой ночной пропуск.
- Кто-то здесь сигналит карманным фонариком. Выворачивайте карманы, гражданин.
Впереди снова вспыхивает огонь фонаря. Свет его - довольно мощный для карманной электролампы - вполне может быть замечен с самолета.
- Не теряйте времени, ребята, - говорю я патрульным. Их двое. - Разделимся. Один - сзади, а мы вдвоем атакуем в лоб. Возьмем гада в клещи...
Сигналила врагу женщина в черном пальто и черном берете. Ее я не разглядел: не успел, потому что "атака в лоб" не удалась. В лицо нам ударил пучок света, а вслед за ним прогремел пистолетный выстрел. Мой напарник упал, но второго выстрела не последовало: подкравшийся сзади солдат успел выбить оружие из рук стрелявшей.
Пока он связывал ей за спиной руки, я подобрал брошенный фонарь и пистолет - "вальтер".
- Хочу посмотреть на нее, - сказал я, включая фонарь.

Женщина зажмурилась, но я сразу узнал ее. Холеное, без единой морщинки лицо, узкие губы, высокий лоб, наполовину прикрытый челкой. Жена Сысоева!
- Какая приятная встреча, Ирина Владимировна, - усмехнулся я. - Не вызванная ли вами бомбочка пробила здание нашей редакции? Так заплачьте: ни единой жертвы. Взрыва не состоялось.
Сысоева не реагировала - ни удивлением, ни яростью.
- Ты ее знаешь, что ли? - спросил солдат.
- В одной квартире живем.
- Отведите ее на улицу Дзержинского. Здесь близко, - послышался позади меня голос второго патрульного.
- Ты живой, старшина? - обрадовался его напарник.
- Еще повоюем, малец. А ты пока "скорую" вызовешь. Метро рядом, а там автоматы есть... Скажешь, что ранен...
Пока солдат вызывал "скорую", мы постояли малость с Ириной Владимировной. Молчали. Допрашивать ее я не имел права: допрашивать будет Югов.
Но она спросила сама:
- Меня, наверное, расстреляют?
- Вполне возможно.
- Возможно, но необязательно?
- Это зависит от вас.
- Как это понимать?
- Говорить правду.
- Но вы взяли меня, как говорится, с поличным.
- У вас есть сообщники.
- Все равно войну вы проиграли.
- Мы так не думаем...
Появился запыхавшийся патрульный. Винтовку он снял с плеча, держал в пятерне. Вероятно, она помешала ему втиснуться в автоматную будку.
- Дозвонился? - спросил я.
- Порядок. Сейчас скажу старшине, чтобы ждал...
- Если выживет, - сказала Сысоева, - у меня одним преступлением будет меньше. - И засмеялась: - Черт с вами! Хотите правду, ешьте правду.
- Это вы скажете на допросе. И не мне. - Я обернулся к солдату: - Отведем ее на Дзержинку...
Из пропускной я позвонил Югову.
- Вадим Глотов говорит. Мы с патрульным комендатуры - фамилии его я не спросил - сейчас внизу, вместе с задержанной нами сигнальщицей. Это жена Сысоева. У меня ее сигнальный фонарь и "вальтер", из которого она стреляла в другого патрульного.
- Убит? - спросил Югов.
- Ранен. Да, в полном сознании. Мы уже вызвали "скорую".
- Патрульного отпусти и передай трубку дежурному.
- Идите без пропуска, - сказал дежурный, выслушав Югова.
Не опуская пистолета, я повел ее по лестнице наверх.

9. Допрос

- Развяжи ей руки, - поморщился Югов. - Кто это придумал?
- Солдат из комендатуры.
Он завязал так крепко, что я с трудом распустил узел. Сигнальный фонарь и "вальтер" Югов положил перед собой на стол.
- Садитесь, - предложил он Сысоевой, - и ты тоже, - кивнул он мне на ряд выстроившихся у стены стульев.
Мы сели. Она - прямо перед Юговым, я - позади, в сторонке.
- Мне хотелось бы знать ваше настоящее имя и где вы научились так хорошо, как мне рассказывали, говорить по-русски.
Она помолчала минуты две, прежде чем начать.
- По паспорту я Сысоева Ирина Владимировна, но это фальшивка, изготовленная в абвере. А подлинное мое имя Хельга Мюллер. Я шарфюрер СС по званию, а русский язык знаю с детства: у меня была русская мать. Мой отец имел собственную аптеку на Тверской и одновременно был нашим резидентом у вас в Москве. Поэтому после революции он не вернулся в Германию и поступил к вам фармацевтом. Здесь он и женился, здесь я родилась и проучилась у вас до двенадцати лет, когда нас отозвали в Германию. Эмигрировать тогда было трудно, помогли агенты белополяков, с которыми отец имел кое-какие связи. В Германии я доучивалась...
- Год рождения? - спросил Югов.
- Девятьсот двенадцатый.
- Значит, вы бежали в двадцать четвертом. Расскажите об этом подробнее.
- Подробности я плохо помню: отец многое скрывал от меня и матери. Часто бывал у нас некий Кульчицкий, бывший агент Пилсудского, как мне сказали потом. Он и организовал наш побег. Помню, что выехали мы с Белорусского вокзала все вместе, сошли где-то близ станции Столбцы, это был уже район, непосредственно примыкающий к советско-польской границе. Долго шли по лесу, даже переправлялись через болото с двумя провожатыми. Нас предупреждали, что переход будет трудным, граница охраняется и путешествие сопряжено с риском. И действительно при переходе через границу одному из провожатых пришлось застрелить пограничника. Но, в общем, перешли... Примерно все, что мне запомнилось.
- Как вас перебросили в Москву?

- Как беженку. Вышла к Дорохову, а оттуда на автомашине в город. Какой-то военный добряк нашелся.
- А дальше?
- Мне дали явку на улице Чехова. На вопрос: "Кто?" - я должна была ответить: "Привет от Ганниева". Отдельная квартира в две комнаты. Фамилию хозяина не знаю. По-моему, он зубной врач из районной поликлиники, если судить по плакату в передней: открытый рот и надпись "Берегите зубы".
- Номер дома и квартиры запомнили?
- Нет. Но, если пойдете со мной, найду... Этот зубник не зубник и свел меня с Сысоевым. Вон парень, - она обернулась ко мне, - знает, о ком я...
"Похоже, правду говорит, - думал я. - Хо-очет жить... А может, и впрямь надеется на приход немцев? Надеется, надеется! И вся ее правда распрекрасная - только оттого, что подсчитала: мы не расстреляем, немцы выпустят... Хотя ведь должна понимать: поверят ли ей немцы?.. Вряд ли... Но этого она не хочет понимать, ей сейчас любая зацепка за жизнь подходит..."
- Сысоев ждал вас? - спросил Югов.
- Да. У меня был паспорт на другое имя, но Сысоев сказал, что его легенда лучше.
- Разрешите вопрос, Иван Сергеевич, - вмешался я.
- Спрашивай.
- Дом, где вы с Сысоевым жили, действительно разбомбили?
Она вновь обернулась ко мне:
- Вы знаете, да... Потому мы и попали в вашу квартиру. Не повезло...
- Кому как, - философски сказал я, но Югов прервал меня, возвращая допрос в жесткое русло:
- Ваше задание?
Хельга Мюллер отвечала быстро и точно:
- Честно говоря, эти задания не для специально подготовленного разведчика. Командование рассчитывало лишь на мою искренность, веру в победу и отличное знание русского языка. Я должна была сеять панику в дачных поездах, на вокзалах и рынках. Словом, там, где легко можно завязать беседу и найти слушателей. Выглядеть и казаться продавщицей или домохозяйкой. Важно было, чтобы мне верили. Это - во-первых, а, во-вторых, в часы воздушных тревог я должна была сигнализировать нашим бомбардировщикам. Для этого меня снабдили специальным фонарем, легким и небольшим, но с очень яркой световой вспышкой. Не думаю, однако, что я в этой роли принесла много пользы нашей разведке. Из сотен самолетов в небо над городом пробивались единицы, да и тех в большинстве случаев сбивали ваши зенитки и самолеты-истребители.
- Кроме вас в Москву были заброшены и другие сигнальщики, - сказал Югов. - Вы кого-нибудь знали из них?
- Я знала об их существовании, но ни с кем, кроме Сысоева, не была связана. Впрочем, некоторых можно найти по двум-трем явочным квартирам, адреса которых я знаю.
И она тут же продиктовала адреса.
- А почему вы раскрываетесь так откровенно? - полюбопытствовал Югов. - Что руководит вами? Страх перед неизбежным наказанием или разочарование в победе фашистской Германии?
- Жить хочу, просто жить, - впервые улыбнулась она. - Да и не утратила я веры в нашу победу. Армия фюрера лучше организована, не уступает вам по численности и до сих пор воюет с успехом. Я убеждена, что не сегодня-завтра Москва и Ленинград будут в наших руках. И танков и самолетов у нас хватит, чтобы отбросить вас за Урал.
Что ж, я был прав...
- У нас другое мнение. Но спорить не будем. Поживем - увидим, - сказал Югов и замолчал.
Интересно, думал я, на что рассчитывал Сысоев, уверивший ее, что его легенда лучше?..
Хельга Мюллер, казалось, прочла мои мысли.
- А Сысоева вы не возьмете, - сказала она, не скрывая, однако, своего безразличия к его участи.
- Возьмем, - впервые улыбнулся Югов. - Пусть это вас не беспокоит.
- Меня сейчас ничто не беспокоит, пока я уверена в конечной победе немцев.
- Сысоев тоже немец? - вдруг спросил Югов.
- Нет, - с ноткой презрения ответила Хельга. - Он, вероятно, русский, и если и немец, то одесский или прибалтийский. Наверно, старый абверовец... Я должна была во всем подчиняться ему...
- Сысоев - это его настоящая фамилия? - рискнул спросить я, и рискнул небезрезультатно, потому что ответ ее кое-что прояснил.
- У него десяток таких фамилий, а подлинной я не знаю. Он заслан сюда для убийства и диверсий. Я же никого не убила. Не из жалости, конечно, а потому, что убийства не входили в мое задание. Мой выстрел в патрульного был единственным, да и то я его только ранила.
- А почему вы так уверены, что мы не возьмем Сысоева? - продолжал я. -

Адрес его известен...
- Он больше не вернется домой.
- Почему?
- Потому что у нас была договоренность: каждую ночь после тревоги мы должны были встречаться у памятника Пушкину. Если кто из нас не пришел на встречу, другой обязан немедленно сменить крышу. Сысоев связан с крупной воровской шайкой, действующей по его приказам.
- Каким? - спросил Югов.
- Убивать, взрывать, поджигать... Сообщникам предоставлялась возможность обогащаться. А что будет со мной? - спросила Хельга Мюллер.
- Дело ваше пойдет в трибунал, - ответил Югов и вызвал конвойных. - Уведите, - распорядился он и, когда ее увели, обратился ко мне. - Чему она радуется?
- Надеется, что немцы возьмут Москву, а мы расстрелять ее к этому времени еще не успеем.
- В трибунале будут решать, - сказал Югов. - А падения Москвы не одна она ждет. Вот прочти.
Это был приказ верховного командования немецкой армии Восточного фронта:
"Солдаты! Перед вами Москва! За годы войны многие столицы пали под вашими грозными ударами, знамена многих армий склонились у ваших ног. Вы, доблестные сыны Германской империи, с победой прошагали по площадям побежденных городов. Вам осталось захватить Москву. Заставьте ее покориться, покажите ей силу вашего непобедимого оружия, и вы также пойдете по ее площадям. Москва - это конец войне. Москва - это отдых и возвращение на родину. Вперед! И только вперед!" Я молча возвращаю приказ Югову.
- Среди захваченных ими европейских столиц Москвы не будет, - говорит он. - Немецко-фашистское наступление на Москву остановлено в пределах восьмидесяти - ста километров. Но они готовятся к новому. Для него и выпущено это пышное обращение к солдатам. А в переводе на цифры оно означает свыше пятидесяти дивизий, в том числе восемнадцать танковых и моторизованных, и тридцать три пехотных.
- А у нас?
- Ежедневно подбрасываются подкрепления из резерва. Не только выстоим, но и разгромим. В общем, считай, что ты уже работаешь у нас. Тоже на фронте. Понятно? Удостоверение твое уже готово: с сегодняшнего дня ты - наш сотрудник... Кстати, потому я тебе и разрешил на допросе присутствовать... А сейчас - на обыск к Сысоевым. Напарника я тебе дам, а понятых подберешь на месте. Все ясно?
- Все.
- Ну а потом займемся Сысоевым. Если эта стерва говорит правду, я думаю, что он прочно залег в подполье. При его связях с воровской бандой сделать это ему нетрудно В таком случае объединимся с угрозыском. Там - подходящие ребята...

10. На Петровке, 38

Я проспал два часа после разговора с Юговым. Меня разбудили три звонка - мои "позывные" в коммунальной квартире. Вошел человек в свитере под горло, в старенькой кожанке, чуть постарше меня.
- Безруков Павел, - представился он, - оперуполномоченный из МУРа.
Я провел его в свою комнату.
- Извините, если я оденусь при вас, - сказал я.
- Мне Стрельцов приказал: так, мол, и так, пойдешь напарником к Глотову... И давай бросим это "вы". Никто никому не начальство.
- Ладно, - согласился я. - Пошли будить понятых.
Я постучал к Мельникову. Оба они с женой уже встали. Я представился им - в новой уже роли, показал удостоверение.
Замок у Сысоевых пришлось взломать: ключей у нас не было. В комнате чисто. Мебель стояла, как прежде у Пахомовых. Прибавилась только пишущая машинка. В ящике письменного стола нашли патроны к нагану Сысоева. И никаких бумаг, даже записей в блокноте не было... Словом, обыск ничего не дал, кроме пачки отпечатанных и где-то размноженных на стеклографе листовок...
Результаты обыска, как я и предполагал, Югова не обрадовали.
- Самого главного, мужички, не нашли - ниточки, которая привела бы нас к Сысоеву.
- А листовки? - спросил я. - Прямая улика для Хельги Мюллер. На допросе же она об этом ничего не сказала.
- Улик против нее и так достаточно, дело уже в трибунале. А листовки эти я передам прокурору. Они, кстати, так же пахнут, как и та, которую ты приносил мне...
У нас в квартире после обыска у Сысоевых все жутко перепугались. Пустить в дом фашистских разведчиков - все равно что кобру откуда-нибудь из Каракумов. Да и ко мне отношение соседей несколько изменилось. Не то чтобы меня стали бояться, но вели себя более осторожно и сдержанно. Разговоры о положении на фронтах при моем появлении на кухне или в "курилке" вдруг смолкали, или говорившие меняли тему разговора. Наш понятой Мельников даже сказал мне наедине:
- Послушай, Вадик, а зачем ты переменил профессию? Я понимаю, что это

почетно, но страшновато все-таки.
- А я рад, Михаил Михалыч. В газете я работал не по специальности. Ведь я юрист по образованию, вы знаете. Кончил юридический. Естественно, что работа следователя НКВД меня больше устраивает.
Одна Лейда восторженно оценила мою новую роль. Она даже обняла меня и поцеловала в щеку.
- Поздравляю, Вадим. Теперь у тебя настоящая профессия - героическая и романтичная.
Глаза ее при этом лучились нескрываемым ликованием...
...Стрельцов принял нас сразу.
- Забавная вещь получается: ваши дела к нам идут, наши - к вам... Наверно, сейчас так и должно быть. Значит, и силы нужно объединять... С Безруковым тебе хорошо работаться будет, - сказал он. - В Москве сейчас воровское отребье оживилось. Некоторых мы расстреливаем на месте, если ловим с поличным. А некоторых сами ищем... Так вот, есть у нас свой человек, он нам сообщил: готовится ограбление районного отделения Госбанка. Да то ли сам он не поспешил, то ли узнал поздно, но к ограблению мы не успели. Водитель и кассир застрелены, машина с деньгами исчезла...
- С концами? - спросил Безруков.
- Один кончик есть. Кассир сумел, пока жив был, одного из бандитов подстрелить. Не насмерть. Ну, разговорился, когда в себя пришел. Клянется, что в банду случайно попал, дружок его затащил.
- Какой дружок?
- Некий Сидоров Иван по кличке "Тьма". Личность нам и до войны знакомая. Карманник. А вот теперь, как видите, бандитизмом занялся. Наш подстреленный с этим Сидоровым примерно с полгода в одном лагере провел, пока того не перевели А здесь, говорит, встретились как раз накануне налета. Тыла и уговорил его...
- Врет, - убежденно заявил Павел.
- Может, и врет, - легко согласился Стрельцов. - Да не в том суть. А суть, братцы мои, в том, что этот врун, как ты. Паша, считаешь, кончик нам и дал. Сообщил, что бандиты встретятся в субботу для дележа госбанковской выручки. И адресок не скрыл. Там мы их и постараемся взять.
- Можно мне участвовать в операции? - спросил я. Спросил и подумал: а что скажет Югов? Еще одна мальчишеская выходка...
А Стрельцов словно подслушал мои мысли.
- Я-то не против, - сказал, - да только у тебя другое начальство. Я ему, конечно, доложу о твоем рвении, а уж он пусть решает. Уяснил?.. Лады... А вот насчет Паши Безрукова есть у меня иной план. Вот какой, слушай, Паша, внимательно. Орудует в Москве одна банда - специалисты по квартирам эвакуированных. Есть шанс внедрить в нее своего человека. Ну а Безруков, во-первых, человек с большим розыскным опытом, а во-вторых, его в воровском мире никто не знает. У нас есть один бывший дезертир на примете. Он хочет вернуться на фронт, но мы пока его задерживаем. Он и введет в банду нашего человека. А им может быть и Паша Безруков.
Безруков с места подал реплику - всерьез, без улыбки:
- Значит, я должен стать штрафником-дезертиром?
- А что, трудна роль? - усмехнулся Стрельцов.
- Я не о трудностях роли, а об ее подготовке. Во-первых, почему штрафник? Ну, скажем, к началу войны сидел в предварилке, как соучастник кражи. Придумать здесь можно. Затем - воевал в штрафной роте, и, мол, осточертела мне эта война. Во-вторых, я должен знать, кто был и кто сейчас комполка, кто кого сменил в штабе, кто политрук. Все это надо обдумать до мелочей.
- Сделаем. Всю ниточку проверим, до последнего узелочка. Хорошо бы тебя, кстати, посадить как дезертира. Денька на два, а потом ты сбежишь, допустим, украв мотоцикл у зазевавшегося милиционера. Легенда для банды первосортная. А когда примут тебя как своего, начнешь операцию. Какое у тебя задание? Прежде всего узнать, связан ли с бандой ваш Сысоев, Так что, Паша, готовься к большому делу и держи связь со мной или с Юговым. А лучше всего с обоими, потому что дела наши переплетаются и заинтересованы в этой плетенке мы оба.
Хорошо готовил свою плетенку Стрельцов, и не зря меня подключил к нему Югов...
Потом мы предстали перед Юговым.
- Поговорили? - спросил он.
- Так точно, - щегольнул я военным оборотом.
- Знаю уже. И далеко не все одобряю. Насчет Безрукова - тут сомнений нет: готовьте легенду. Приготовите, до мелочей разработаете - обсудим. Здесь, кстати, можно выйти на Сысоева - есть шанс... А с тобой, Вадим, хуже. Зачем тебе лезть на рожон? Пострелять захотелось?.. Стрельцова я понимаю, у него людей мало. А ты?
- Иван Сергеевич, - зачастил я, - а вдруг там Сысоев будет? Именно там, а не по линии Безрукова, а?
- Ну и что? В уголовном розыске люди опытные, не тебе чета. Возьмут твоего Сысоева, а ты его допросишь. Идет?
- Не очень, - не стал я кривить душой.

- Ладно, - неожиданно легко согласился Югов - Иди со Стрельцовым. Дело, в конце концов, общее: Москве легче станет, когда мы эту грязь выметем. Такую оперативность диктует, если хотите, приказ об осадном положении... Только, Вадим, одно условие: не лезь поперед батьки в пекло. Следи не только за живыми, но и за мертвыми. Бывают такие мертвецы, что и воскреснуть могут, если их на мушку не взять...

11. Конец банды

Дележ награбленного, как сообщил Стрельцову раненый налетчик, должен был состояться на квартире некой Женьки Красотки в одном из проездов Марьиной рощи. Время - самое разбойничье: с вечера до утра. Женьке доверяли свято, потому что на допросах, которые до войны проводили сотрудники угрозыска, она никого не выдавала. Это Стрельцов подтвердил. "Чистая выходила, удавалось", - сказал.
Квартира глядела во двор двумя слепыми окнами. Стекла в них были так грязны, что гляди не гляди, все равно ничего не увидать. Наша операция намечалась часа на два ночи, когда дым, как говорится, пойдет коромыслом и бандиты будут в большом подпитии. Оперативный план Стрельцова все это и предусматривал. Проникать во двор мы обязаны, естественно, незаметно, открывать огонь при малейшем сопротивлении. Главаря банды, если он уцелеет, лучше обезоружить и доставить живым на Петровку.
Вот так все и началось.
Мы вошли незаметно во двор паршивенького дома, бесшумно сняли двух выделенных бандой охранников.
- Кляп в рот и наручники, - шепотком сказал Стрельцов, и мы вынесли обоих к ожидающим трем "эмкам" и старенькому "линкольну" и снова вернулись на место. Двое стали у затемненного окошка, а остальные со Стрельцовым беззвучно открыли дверь в тамбур дворницкой. "Тишина, тишина, и только тишина - вот что требуется при неожиданном налете. Чем внезапнее удар, тем выгоднее", - говорил нам Стрельцов. В полуоткрытую дверь все было слышно. Налетчик Стрельцова не обманул: бандиты праздновали удачу. Удачу ли?.. Мужские голоса:
- Давайте о жизни. При таких деньгах кто как будет?
- Сменяю фамилию. Михельса пришью, если рыпаться будет. У него сотенная за работу, а у меня сотни тысяч в кармане. Нужен он мне теперь, как гвоздь в пироге.
- Не дело говоришь, Смирный. За свою жизнь он и тебя продаст.
- Кто кого продаст, никому не ведомо.
Другой голос чуть-чуть с хрипотцой:
- Струсил, корешок? Я тебя понимаю. Михельсу еще в ножки поклонишься. Ведь твои сотни тысяч надо на марки по курсу переводить. А у них свой курс и своя цена марки. И много ли от твоих тысяч останется?
- С Михельсом посоветуюсь, он и цену назначит. Поймет, что купить нас теперь - не деньги требуются. Натура у него широкая, не скупился. Мне, например, за одного парня, которого надо было по горлу стукнуть, две сотенных отвалил. А теперь мы сами с усами. Без нас он нуль без палочки.
- А кто нам это яблочко подсказал? Нам - сумма, а себе ни рубля... Нет, друг Смирный. Мы и сейчас ему кланяться будем. Немцы придут вот-вот, и он в мундире штурмбанфюрера окажется. И поклонимся, если гестапо о нашем налете не задумается.
- Рубли не марки. Зачем им?
- Может, и незачем. А нам и рублик пригодится. Кстати, а где он? Ночь кончается, а денежки делить надо.
- Здесь ваши деньги, у Женьки в одеяле зашиты.
Тут по знаку Стрельцова мы и распахиваем дверь, не входим - влетаем в комнату. С другой стороны окно выбито, и оба оперативника держат свои автоматы наизготовку.
- Сдавайся. Дом окружен. Руки за шею, - командует Стрельцов.
Подымаются. Среди них - Смирный.
- Глотов, отведешь их к машинам. Раненых заберите. Кондратьев, прощупай одеяло.
Я отвожу троих через двор к автомашинам. Смирный, не отводя рук от шеи, бросает мне сквозь зубы:
- Михельса вам все равно не найти.
Значит, Сысоев стал Михельсом и фактически хозяином банды. А Смирный, похоже, адъютант у патрона. На Петровке он молчать не станет: жить всем хочется...
Из дворницкой выводят еще четверых, среди них - две женщины.
- Нашли деньги? - спрашиваю у Стрельцова.
- Нашли, конечно. Смирного я допрошу и отправлю Югову. Он - поддужный Михельса, а тот не дурак, в грабеже не участвовал...
На Петровке в угрозыске Стрельцов первым допросил Смирного.
- Ну, кто есть кто? - начал допрос Стрельцов.
- Интеллигентно разговариваешь, - усмехнулся Смирный. - Только тебе это не

поможет. Не расколюсь.
- Жить захочешь - расколешься. Если будешь говорить, учтем. А о делах твоих нам и без тебя все известно. Известен и соучастник ваш, на пирушке не присутствовавший. Лучше скажи, сколько в банде твоей осталось?
- Двое, кроме меня: Погорелов и Хлумов, по-нашему - Пегас и Тетеря. Только скажу я тебе, никакого участия в ограблении машины с деньгами не принимал. Зря вы к нам с гранатой сунулись.
- А чьи деньги мы в одеяле нашли?
- Это вы у Женьки спросите.
- Думаешь, не скажет Женька? Скажет, ей жить хочется. Мы с Глотовым ваш разговор слышали, как деньги делить и как вы с Михельсом работали - все слышали.
- Подслушанный разговор не в счет.
- Улики найдутся, а дело, откровенно говоря, высшей мерой пахнет. В органы безопасности я твое дело передам, гражданин Смирный. Вот так. - Стрельцов позвал конвойных. - Уведите.
А я поехал докладывать Югову.

12. Как Сысоев стал Михельсом

Югов выслушал мой рассказ, по обыкновению, молча, не перебивая, позволяя мне делать любые отступления и гипотезы, и я чувствовал, что Длинная речь моя вызывает у него полное сочувствие и одобрение. То, что Сысоев стал Михельсом, его нисколько не удивило, он только удовлетворенно кивнул в ответ. Он, должно быть, так и думал, что это случится. Только дослушав рассказ, позвонил Стрельцову.
- Стрельцов? Югов говорит. Глотов мне все доложил об операции в Марьиной роще. Ты дело Смирного мне не передавай: он у тебя глубже завяз. А о связи с Михельсом я допрошу его у тебя. Остальных допросишь сам: делали они что-нибудь по заданию Михельса или нет. И новая рация опять в эфире появилась, значит, еще забросили кого-то, а может быть, ее в специальной посылке Михельсу передали. Нет, запеленговать не успели, слишком короткая передача была. И шифр новый, пока разбираем. А дело ты провел славно. Одним, как говорится, ударом всю банду ликвидировал... Значит, договорились? С Глотовым приеду. Как-никак Смирный его первый знакомец и ниточка к Михельсу.
- Спасибо, Иван Сергеевич, - сказал я. - Сам хотел вас просить об этом.
- Только без фокусов. Никакого отмщения. Ну, ударил он тебя по шее. Прошло? Прошло. Главное - связь с Михельсом Жалеть он его не будет. Наверняка продаст. Самое важное он сам тебе сказал, что не возьмем мы Михельса. Значит, тот, гад, опять крышу переменил. Может быть, Паша Безруков что-то узнает. В своей шайке он прижился. Теперь он - Дементьев Пал Фомич. Пока ни одной ниточки к Михельсу...
На другой день утром мы с Юговым поехали в уголовный розыск к Стрельцову. В его кабинет доставили Смирного из КПЗ.
- Вопросы вам будут задавать представители органов безопасности. Отвечайте, Смирный. Это допрос.
Смирный усмехнулся не без злорадства:
- Я не антисоветчик, а сын трудового народа.
- Ваши имя и фамилия? - сухо спросил Югов.
- К чему лишний раз языком молоть. В деле они есть.
- Профессия? - спросил Югов.
Смирный охотно ответил.
- Образование почти высшее, учился в юридическом, а профессия - вор в законе.
- Почему же так изменился ваш жизненный путь?
- Потому что профессия юриста скучна и пахнет канцелярщиной, а вор в законе - романтично и выгодно.
- Где и когда познакомились с Михельсом?
- В кабаке, за одним столиком.
- Давно закрыты все кабаки, а то, что по блату и не по карточкам живете, вполне понятно... С Михельсом познакомились еще до войны?
- Допустим. Летом познакомились, а осенью снова встретились. Я ему с крышей помог.
- Вы знали, что он фашистский агент?
- В октябре и узнал, когда ему опять крыша понадобилась: ну, я и опять помог за две сотенных.
- Значит, тут вы и были завербованы?
- Никаких бумажек я ему не подписывал. Просто знал, что он немцев ждет. Тут я уже три сотенных взял, когда чекисты на его бабу вышли. Ему и паспорт новый понадобился, и я еще за две сотенных ему новый провернул. Денег у него тьма-тьмущая. По-барски рассчитывался.
- По его заданиям работали? - спросил я.
- Какие ж это задания. Пустую квартиру найти сейчас дело нетрудное. Да и с паспортом тоже: есть у нас такие умельцы, что и паспорт, и военный билет на любую фамилию аккуратненько сработают. Никто не подкопается. Ну, конечно, все через меня. Тебе нужно - плати.
- А людей по его заданию не убивали?

- Чего нет - того нет. К политике он меня не принуждал. Я вор, конечно, с нужными связями вор. Могу и зашибить, если хлюпик какой попадется, вроде тебя, например. Сказал он мне "уйми этого", я по шее тебя и стукнул. Легонько так, ты и ожил вскорости.
- А почему вы так уверены, что Михельса нам не взять? - вмешался Югов. - Он же не ваш брат уголовник, а, попросту говоря, шпион.
- Так он опять крышу сменит. И людишки у него есть, чтобы в этом помочь, - Смирный говорил охотно и без жалости к Михельсу. - Вот мы и договорились с ним, что, если нашу банду возьмут и он об этом узнает, он тотчас же найдет другую крышу. Ему не впервой квартиру менять...
Значит, опять искать, думал я, а незапеленгованная рация будет работать. Вероятно, она новехонькая, портативная, и с ней легко перебегать со двора во двор, причем в разных районах, и запеленговать ее трудно, потому что передачи короткие, а передавать неуловимому радисту, видимо, есть что, течет к нему откуда-то информация...
После Смирного мы допросили еще двух участников шайки, Погорелого и Хлумова. Погорелов сказал, что никого не убивал ни во время ограбления машины, ни по заданию Михельса. Хлумов мрачно молчал, потом сказал, что Смирный соврал, шофера и кассира убили по его приказанию, кто - не помнит: большой шухер был. Ну а мне, говорит, скрывать нечего: про украденные деньги Смирный опять врет, сам же эти деньги в Женькино одеяло заштопал. Вот вам и правда. Все мы у Михельса работали и немало сотенных от него заимели. Жил он на Арбате в угловом доме, где гастроном...
Протокол он подписал, не читая.
Чуть позже я поехал к арбатскому гастроному. Ведь здесь именно жил Михельс. Только "жил" - в прошедшем времени, а не в настоящем. И что там у него осталось, не знаю. Вряд ли что важное.
Так и оказалось. Ничего наводящего на след я у него в комнате не нашел. Никаких бумаг, ни оружия, ни рации, ни записной книжки с номерами телефонов, которые могли бы облегчить нашу работу. И вот я снова в кабинете Югова, куда явился, перевернув вверх дном очередной приют Михельса. И снова тревожный знак вопроса.
- А что ты ожидал? - спрашивает Югов. - Записки с адресом?
- Искал как положено.
- Кем положено? Михельс опытный и умный разведчик. Следов не оставляет. Я так и думал. А разыскать надо. Хоть все пустые квартиры обыскивай, а найти придется. Подождем Пашу Безрукова. Может, ему повезет. Где-нибудь, да осел. А мы пока время теряем...
- Это меня и мучает.
- Здесь эмоции не помогут... И еще: не можем никак запеленговать его рацию, работает она у него слишком коротко. Шифр мы уже распознали. Преимущественно сообщает о числе вышедших из ремонта танков... Придется тебе по ремонтным заводам походить. Может быть, там и найдем конец ниточки.
- Предлагаю дополнение, - сказал я.
- Какое?
- Михельс не колдун и не телепат. Он просто использует полученную им информацию. Надо бы все госпитали обойти и с главврачами поговорить.
Но мы с Юговым и не представляли, как все это трудно. В середине ноября немцы начали новое наступление на Москву. На Киевском направлении им удалось прорваться за Нару, на Можайском уже шли бои у Кубинки, на Волоколамском они были остановлены у Крюкова, за немногие десятки километров от Москвы. Гитлер уже видел в мечтах свои бронетанковые части, громыхающие по Красной площади, но свежие части, вступившие в бой у подмосковных железнодорожных станций, остановили новое наступление. Прибывшие из сибирских резервов советские войска не только отбросили врага, но и сами перешли в наступление. После этих ожесточенных боев переполнялись московские госпитали, а выздоравливающие рвались вернуться в свои части, гнать врага подалее от любимой столицы.
В самой Москве было спокойно: верили истово, что ее не сдадут. А мы с Юговым искали врага - особенно страшного, когда его соотечественники рвутся в Москву.
Мы решили, что он - скрывший это даже от Хельги Мюллер - немец, долго проживший или учившийся в Москве - в старой, николаевской, но не советской. Привык к старым названиям улиц. Улицу Горького, говорят, называл Тверской, улицу Кирова - Мясницкой, а улицу Дзержинского, самую ненавистную ему, - Лубянкой. Город он знал отлично и отлично владел русским языком с его московским "аканьем", легко отыскивал себе пустые квартиры, благо полгорода эвакуировано. И список таких адресов у него был, потому что воровские шайки легко находили их, подкупая бесчестных управдомов, а с воровскими шайками Михельс прочно связан, не жалел денег для своих террористических вылазок.
Но люди, знавшие о нашем розыске, настойчиво помогали нам, не пугаясь и не щадя сил своих.
Одной из таких помощниц оказалась и моя соседка Лейда.

13. Лейда

Передаю ее рассказ так, как я его слышал, со всеми подробностями, не пропустив ни единого словечка, а памятью, как говорится, меня бог не обидел...
"В конце ноября я как-то была в костеле. Не потому, что я верующая, а просто по старой привычке: ведь в буржуазной Латвии закон божий был для нас обязателен. Сижу с краешка, а у нас в костеле молятся сидя, и вдруг вижу чуть впереди меня Сысоева.
- Теперь он Михельс, Лейда, переменил фамилию, - прерываю ее я.
- Не перебивай меня, Вадик, а то собьюсь и забуду. Тебе ведь все равно: Сысоев он или Михельс, а мне так удобнее. Сидит он тоже с края, вероятно для того, чтобы скорей уйти, потому что в религиозность его я ни капельки не верю, и оглядывается, словно кого-то ищет. Меня он видит отлично, но не узнает, забыл, вероятно, мельком в передней видел, не взглянул даже, а я-то его запомнила. И наконец, догляделся. Сидит сзади такой мордастый со шрамом на лице и тоже кого-то глазами ищет. И наконец, они друг друга нашли.
Оба тотчас же сели рядом, благо в костеле народу немного. Теперь они были совсем близко от меня, даже шепот их слышен. "Походим по городу сначала, - услышала я слова Сысоева, - поглядим, нет ли хвоста за нами". "Ладно", - сказал другой. И оба тотчас же вышли, ну а я, конечно, за ними: очень хотелось новую крышу Сысоева найти. Идем. Они впереди, я чуточку сзади. Не дай бог в метро пойдут, я всегда в метро путаюсь, не знаю ни входов, ни выходов, ни пересадочных станций. Пошли прямо по улице Кирова, оба оглядываются, а на меня даже не смотрят: не такой хвост себе представляли. Дошли до метро и - туда. Я за ними... Спустились по эскалатору, сели в поезд. В один вагон. Только на каждой станции до "Комсомольской" или до "Красносельской" оба выходили, а в последний момент обратно в вагон. Очень боялась, что их упущу, каждый раз, когда выходили, за ними тыркалась и тут же возвращалась, понимала, что это они хвост проверяют. А одета я была простенько, незаметно, пальтишко у меня старенькое, платок на глаза повязала, мать родная бы не узнала. В Сокольниках оба вышли, и я опять за ними. И тоже как будто случайно, какой же я сыщик на вид, так, девчонка с улицы, продавщица или заводская, поди разберись. Ну и не разобрались. Никакого внимания. На улице той, названия я уже не помню, даже не читала, кажется, иду за ними, прохожих много, и опять они ничего пугающего не разглядели. Наконец и дом нашли, новый кирпичный пятиэтажный. Тут я, конечно, держалась подалее, все-таки в конце концов приметили бы. Так и до цели дошла: оба в крайний подъезд шмыг и стоят, словно ждут кого-то. Потом пошли тихонько по лестнице. Лифта в доме нет, а мне это только на руку. Дверь ключом открыли на третьем этаже, квартиру я запомнила. Все найду - и дом и квартиру... Спросила у дворничихи, кто в квартире живет. А никто, говорит: эвакуировались хозяева. Ничего не объясняла дворничихе, знакомых, говорю, ищу".
Весь этот рассказ, подсократив его малость, я и передал Югову.
- Что делать будем? - спрашиваю я Югова.
- Брать, конечно.
- А если опять сбежит?
- Тут уж оба в ответе будем. Но все равно сбежать теперь ему из Москвы трудно. Немцев от города отбросили со всей их техникой. Воздушные налеты редки. Послушаем Пашу Безрукова: он звонил мне, что новости есть не только для уголовного розыска, хотя в банде сплошь дезертиры и уголовники. А Михельс по-прежнему остается главным, так как денег он не жалеет. Отсюда и его так легко сменяемые квартиры... А Лейда твоя поистине - золото. Не пренебрегай ею, дружище.
Я покраснел. Такой рекомендации я еще от своего начальства не слышал. Михельса она выследила, а нам остается только взять его. Брать решили сейчас же, как только посланные наши наблюдатели сигнализируют, что немецкий разведчик вернулся домой. Но наблюдатели молчали. И понятно почему. Одного из них мы нашли заколотым в лифтовой клетке, другой был застрелен на улице возле дома. Вот и пришлось нам с Юговым держать ответ. Каким образом угадал Михельс, что раскрыли его обиталище, не могу понять. Прошли каких-нибудь два часа после моего разговора с Лейдой. Может быть, ей только показалось, что ее не заметили, но не думаю. Михельс, похоже, не узнал ее. Иначе такой матерый волчище давно сумел бы от нее оторваться. Зачем ему еще раз менять квартиру, когда о ней не знали мы с Юговым? Скорее, наших людей он заметил... И конечно, при обыске ни оружия, ни рации мы опять не нашли...
А ранним утром мне позвонил Стрельцов.
- Приходи, - говорит, - к девяти, не опаздывай. Пашку слушать будем. Банду его ворья, куда он был заслан, этой ночью взяли. Всю взяли, только твоего Михельса нет. Три жулика с ним связаны были. Как раз самые мелкие, его денежки их и купили. Да и выполнить его задание никто из них не успел: комиссионный на Садовой их больше прельстил. Двенадцать участников шайки взяли, только Пашке нашему удалось "бежать": он на стреме стоял, вот и успел... А дело-то большое, десятками тысяч пахнет. Придешь?
- Приду, - говорю.

Люблю утреннюю Москву, когда на работу идешь. Тихий и пустой город, только очереди у магазинов стоят. Чистый город, говорят - самый чистый в мире. Весь мусор подобран, ни бумажки брошенной, ни стружки, ни окурка. Только мешки с песком у зеркальных витрин, надолбы на окраинах, толкучка у магазинов перед открытием, когда всем без очереди проскользнуть хочется. Да и приземленные аэростаты по-прежнему темнели на бульварах, как лежащие, поджав ноги, слоны.

14. Павел Безруков и другие

В кабинете у Стрельцова собрание уже началось. Говорил Паша Безруков, подробно говорил, как он в банду попал и что там делал. Главой ее был мой старый знакомец Снегирь, которого я видел еще в октябре в бомбоубежище, куда сгоняли с помощью комендантских патрулей всех случайных прохожих.
- В шайке нас было примерно человек десять, а то и двенадцать, причем далеко не все принимали участие в операциях: так Снегирь называл налеты на улицах и ограбления квартир. Он, можно сказать, был не просто главой или паханом, как его называли сообщники, но и ведал всем хозяйством банды, был ее финансистом и организатором. Каждому давалось свое задание: кому подыскивать добычу, кому сторожить, кому охранять порядок в деле, кому связь поддерживать...
У Паши вдруг горло пересохло, воды попросил и рассказ продолжил:
- Меня взяли сразу, даже не проверяя. Может быть, и была проверочка, только я ее не заметил. Дезертир, мол, до войны сидел за спекуляцию в рыбном магазине, потом штрафная рота, а когда немцы к Москве подошли, из части бежал, украв мотоцикл у гаишника. Мотоцикл этот я Снегирю сразу же отдал и за него, я думаю, меня без проверки и взяли. Товарищ Стрельцов оказался прав, мотоцикл жуликам действительно был нужней нужного.
"А у кого сейчас твой мотоцикл?" - спросил кто-то из шайки, но Снегирь ему сейчас же рот заткнул.
"Где нужно, там он и стоит, - буркнул он. - Сыпь далее, Пашка, рассказывай, а кличку тебе сообща придумаем".
И придумали, конечно: из Павла Безрукого стал Пашкой Дезертиром. В общем, мне повезло. На мотоцикле ездили по заданию Снегиря, только каждый раз номер меняли. И я ездил добычу подыскивать. Потом Стрельцову, конечно, звонил. А перед "операцией" из квартиры заранее убирали все мало-мальски ценное. Снегирь определенно кого-то подозревал, но не меня, а своих информаторов... Такими уголовными проделками я не очень-то занимался, в пустых квартирах ворье работало, а меня на стреме держали. Но вот однажды кто-то из наших жуликов подходящий комиссионный магазин нашел, с директором сговорился, что тот все как украденное спишет: видно, полагал, что на этом деле можно самому крупно заработать. Снегирь всю шайку собрал, всем задания выдал, кто где стоять будет, кто что из готового платья заберет, кто кассу очистит, куда все это везти и где хранить наворованное. Словом, всю банду мобилизовал, и день подходящий выбрал. На орграсходы деньги, понятно, потребовались, так он их у Михельса занял. Тот сразу согласился, когда еще по телефону согласовывали, и себе ничего взамен не потребовал, кроме десятка пустых квартир. Квартиры добыть Снегирю - раз плюнуть. Вот и собралась вся банда под одной крышей... Ну, была и стрельба, конечно, парочку бандитов ухлопали, да и своим тоже досталось - к счастью, только легкие ранения...
- Хорошо поработал Пашка Дезертир, - сказал Стрельцов.
- На тебя, - кивнул я в ответ.
- Не только, - нахмурился Безруков. - Один хозяин был у московских бандитов. По профессии разведчик, последняя фамилия Михельс. Все из шайки за деньги продались, только один денег не брал: бывший врангелевец князь Невядомский, а ныне вор. С татуировкой на теле. Никогда не раздевался при всех, в грязной рубахе ходил, чтоб только наколку у него прочесть не смогли. Надпись там, говорят, малоцензурная... И еще: рация у Михельса портативная, легонькая, системы "Эри". Теперь у него десять адресов, по крайней мере, - не без горечи усмехнулся Безруков. - Всю зиму проищем - не найдем.
- Найдем, и думаю, что скоро, - особой решительности в моем голосе, однако, не было.
- Как? - спросил Павел.
- Усердием, - сказал я уже увереннее...
- Одного усердия мало.
- Есть еще и смелость, ловкость и наблюдательность.
Молчал Безруков, не нашел ответа...
А ночью, когда трех бандитов к нам отправляли, бежал Невядомский, по кличке "Князь". Одного конвоира убил сразу, а второй растерялся и упустил убийцу. Темная была ночь, тучи, как из свинца выплавленные, все небо затянули, а светомаскировка, пока еще не отмененная, облегчила побег. Однако едва ли бандит нашел укрытие. Всем комендантским патрулям был дан приказ искать по городу раздетого, в одной лишь рваной нательной рубахе. На патрульных Югов не очень надеялся и, совсем расстроенный, отложил допрос на утро, точно знал, что грабителя все же найдут.
И нашли.

Отмененный Юговым допрос позволил мне отдохнуть вечерок у себя дома. На кухне даже собрание устроили с попыткой выжать из меня все интересующие квартиру подробности о моей работе в НКВД. Новостей, однако, я рассказать не мог: не позволяла профессия. Больше всех расспрашивали заядлые курильщики - портной Клячкин и музыкант Мельников.
В городе стало тихо, воздушных налетов не было. Зато появилась новая тема: помощь союзников, никого не удовлетворявшая. Второй фронт был нужен Европе, а союзники медлили Женщины на кухне все больше о продовольственных трудностях говорили. Даже Лейдочка приуныла. Скучно живем - вот была ее тема...
Опять о Сысоеве спросила:
- Где ж он скрывается?
Я пожал плечами:
- Пустых квартир в Москве много.
А сам думал: разве нельзя обойти их все? Может, где и зацепишься. Видимо, можно, конечно, но пока мы будем искать в одной, он отсиживается в другой. Ему это проще. Только квартиру сменить, а нам где людей взять, когда все молодые чекисты на фронтах бьются? Что доступно той горсточке чекистов, оставшейся в городе чужую разведку вылавливать? Не так уж и много, если такие инвалиды, как я, работают. Оттого и провалы, что людей не хватает; оттого и побеги таких изуверов, как Невядомский...

15. Князь Вадбальский

Работа у нас была - не то, что в редакции: свободного времени порой даже на сон не оставалось. И все же я ухитрялся иной раз посидеть в архиве: захотелось знать больше о новой профессии. Иной раз есть час - так не спать иду куда-нибудь в пустой кабинет, на сдвинутые столы, а в архив. Югов шутил: это от молодости, сил девать некуда. А я чувствовал: нравилось ему, что я старыми делами интересуюсь. Помнил я его фразу: плох тот чекист, который назад не любит оглядываться; время - лучший учебник... Вот и листал я этот "учебник", урывками листал, не знал даже толком - зачем, а вышло удачно...
Попало ко мне тридцатилетней давности дело, зафиксированное в архиве как "Дело князя Вадбальского".
Князь этот существовал, а может быть, и существует поныне, бывший поручик сначала деникинской, а потом и врангелевской армии; эмигрировать ему не удалось, занялся обыкновенной уголовщиной, сменил пяток фамилий и осел на дне с почетным для уголовника званием вора в законе. Я вспомнил о Невядомском и задумался: а вдруг "стрельцовский князь" - это не кличка, а титул, ставший кличкой по воле ее обладателя? И мотив есть: не хотелось родовое имя пятнать уголовщиной. Ведь и у горьковского Барона, рожденного на сцене Художественного театра, тоже было настоящее имя, быть может скрытое по замыслу автора из тех же соображений. А родовое имя Вадбальского, его подлинное имя тогдашние чекисты сумели открыть.
Я сообщил это Югову. Он усмехнулся и сказал:
- Допроси. Ты нашел, тебе и разрабатывать.
У нас не спорят, а выполняют. Да и самому было интересно. Может быть, Невядомский, а может быть, Вадбальский. Вот и поговорим.
Привели его. Седоват, худощав, виски впалые, небрит и грязен. Отстреливался профессионально. Если что ему и мешало, так это пара тусклых восковых свечек, так как в подвале магазина электричества не было. Потому и пули его "вальтера" только царапнули наших, но не убили. Я с удовольствием сообщил ему об этом.
- Военные? - спросил он.
- Конечно. Сержант и радист. К вашему сожалению, быть может...
- Вы правы. Жаль, - сказал он, вздохнув. Потом замолчал, подумал и спросил уже с явной насмешкой: - А ведь я догадываюсь, почему вы это сказали.
- Почему?
- Порылись в архиве?
- Допустим.
- Тогда вам и спрашивать нечего. Мой первый допрос у следователя читали?
- Все ваши "дела" читал.
- Тогда процитируйте мне ту часть протокола, в которой говорится о моем титуле и фамилии.
Я достал из письменного стола пухлую папку "Дела князя Вадбальского", нашел нужный протокол и прочел:
- "Убил я его прежде всего потому, что он дворянин и штабс-капитан, а во-вторых, потому что Вадбальский - родовое имя, без титула не произносящееся. Я действительно князь, и до уголовщины довела меня судьба".
- Сколько вам лет? - вдруг перебил он меня.
Я ответил.
- Вы еще в пеленках брыкались, когда я с маршевой скоростью почти до Курска дошел. Веселое было времечко.
- Потому я и хочу о нем послушать. И как вы обратно к югу уже не шли, а

бежали. И как вас на Турецком валу разбили, и как Станислав Вадбальский, настоящий князь, не из оперы, веселенькую наколку на спине сделал. В старых романах князья этаких штучек не вытворяли.
- И не воровали князья в старых романах, - добавил, усмехнувшись, Невядомский. - Воевали, а не воровали. И когда я первый раз квартиру ограбил, настоящий князь Вадбальский умер. Живет подонок по фамилии Невядомский, а что же князю-то оставалось? Только фамилию сменить. Кто родился тогда вместо Вадбальского, не помню. Ну а князя сохранить было можно. Он и сохранился, как воровская кличка. Спросите какого-нибудь блатного. Снегиря, например: был ли у него настоящий князь в банде - так он хохотать будет. Может, какой-нибудь Вадбальский и был настоящим князем не в законе, конечно, а при царе или у Деникина... Что, гражданин следователь, рассказать вам о том, как случилось все это со мной?..
Он смотрел как бы сквозь меня, и мне казалось, что видел он жизнь свою, смрадную и срамную - от путча юнкеров Александровского военного училища до деникинского лагеря, дроздовского, до врангелевского Крыма...
- И думаете, научился чему-нибудь? Ничему, гражданин чекист, ни одной полезной профессии не приобрел, только стрелять по-снайперски, да скакать на какой-нибудь кобыле, порой без седла даже. А когда в Советскую Россию вернулся, думал, что на родину, а на родине-то работать надо. Не трудящийся да не ест. А есть-то хочется. Тут и родился мой Князь, умеющий только грабить и убивать. Ищите и обрящете, говорят попы, и я искал и нашел. С появлением в моей жизни Михельса, можно сказать, профессию приобрел.
Я больше его не расспрашивал. То, что рассказал он мне, было подло и страшно. С искалеченной психикой человек. Воровал из-за денег, а убивал из мести. О чем же спрашивать такого? Да в любом Снегире больше человеческого, чем в этой злобной карикатуре на человека. Патетическая речь его осталась безответной. Я молча написал протокол допроса о преступных связях Невядомского с Михельсом, об убийствах, совершенных Невядомским по заданию гитлеровского разведчика, выделив преступления, подведомственные уголовному розыску, и молча же дал прочесть обвиняемому. Он бегло пробежал их и расписался четко и безоговорочно.
- Уведите, - сказал я конвойным.
Как только увели Невядомского, вошел Югов.
- Я только что допросил еще двух из стрельцовской тройки. Все, что они делали для Михельса и с Михельсом, уже готово для прокуратуры. А вот твой диалог с князем хотелось бы почитать. Полностью записал?
- То, что нас касается. Остальное пусть Стрельцов дописывает.
Я снова, но уже вместе с Юговым пробежал запись допроса.
- Интересно, почему он передо мной разоткровенничался?
- Ты его старое дело читал. Любопытно ему стало: перед юнцом порисоваться... А в сущности, что он теряет? Он - Вадбальский?.. В "деле" нет отпечатков пальцев, ста-арое дело-то, верно?
- Верно, - кивнул я.
- Значит, не доказано, что он - Вадбальский.
- А наш разговор?..
- Допрос?.. Откажется. Он - Невядомский. Князь - кличка. И - все. Во время схватки с милицией Невядомский никого не убил, а от связи с Михельсом откажется. Кто нам эту связь подтвердит, пока Михельс на свободе?.. То-то и оно, Вадим. И передаст суд дело на доследование.
- Где будет слушаться дело? - спрашиваю я.
- Невядомского и его двух сообщников будут судить вместе с остальными участниками грабежа, - с сожалением говорит Югов. - А у нас их дело будет рассмотрено, когда возьмем Михельса. Сначала - террорист, а за ним - и его соучастники. Дел у нас, Вадим, много, а результат - ноль. Самое главное сейчас - запеленговать радиста. Уходит он от нас...
Изловчившимся так долго уходить от нас радистом занимался Безруков, а на моей шее по-прежнему висели Михельс и Невядомский. Вечером я опять вызвал его на допрос, но теперь он был уже совсем другим человеком - насмешливым, когда можно было поймать на ошибке допрашивающего, и замкнутым, когда следователь требовал откровенности... Начал он с категорического отрицания всего, что было сказано им на утреннем допросе. Личность князя Вадбальского зародилась только в его воображении... Наврал, конечно, не без этого: очень уж хотелось оправдать кличку "Князь" и глупую наколку, сделанную им в годы молодости. Сейчас ему уже под пятьдесят, в гражданской войне он, конечно, не участвовал, воровать приучился с детства и ничем другим не занимался. В банде Снегиря он уже три месяца, дезертировал из штрафной роты вместе с Кашкиным, который тоже участвовал в грабеже и перестрелке с милицией, а других он даже не знает. И о Михельсе понятия не имеет, слыхал о таком, знал, что в банде есть его люди, но кто именно, ему неизвестно.
- Вы что, на каждом новом допросе собираетесь сочинять новую историю? - спросил я, стараясь не раздражаться.
- Захочется - буду, не захочется - нет. Можно и что-нибудь старенькое

вспомнить.
- Утренняя история была интереснее.
- Тоже вранье.
- А зачем?
- Жить скучно, гражданин следователь, вот и хочется порой пошутить.
- Шуточки-то у вас со смыслом. Ну, допустим, что Вадбальский - это вранье, хотя и очень круто заверченное. Но Михельс - не шуточка. Немецкий шпион ваш Михельс, а вы еще признались в том, что стали его агентом.
- Разве признался?
- Мне же врать незачем.
- Слыхал где-то эту побасенку, ну и поднес ее вам, как соус "пикан". А про шпиона - тоже болтовня. Вам, чекистам, только про шпионов и сочинять.
- Рация у него есть?
- Чего?
- Переносный радиопередатчик.
- С новостями техники не знаком. Про отмычку могу.
Я решил перейти к серьезной атаке.
- Кстати, под тем, что вы рассказали о Михельсе, ваша подпись есть.
- И под протоколом, который вы сейчас напишете, моя подпись тоже будет... Задумался, зачем друзей будоражить? Решил правду говорить.
- Так вы же утром ее сказали.
- Не-е. То вранье было классическое.
- Ну что ж, посидите еще в одиночестве, придумаете новенькое.
На прощание он мне подмигнул: все еще полагаешь, мол, что со мной справишься?

16. Радист

Сегодня по милости Югова смог ночевать дома. Ох и смеялся же он, когда рассказал я ему о вторичном допросе Князя.
- Вот тебе, мил друг, и "княжеские" шалости. Чего же ему бояться, когда дружок его на свободе. Мы так ничего и не докажем, пока щуку покрупнее не выловим. Поезжай-ка завтра с утра на ремонтный завод и пощупай там. Вдруг да обнаружишь связного. Уже несколько дней, вернее, ночей молчит Михельс, если только радист - это он...
Я понимал, конечно, что Югов имел право смеяться, когда я ему о допросе рассказывал. Тут хоть головой о стенку бейся, а Невядомского не "расколешь". Фантазия у него богатая, и время для нее есть. А ведь мне протоколы, а не детективы писать. Ну и пришлось идти к себе на Кузнецкий. Холодно там, хорошо еще, что Клячкин вторым тулупом обзавелся: есть что на ночь занять. А может быть, и дровишки у кого есть, чтобы выкупаться. Колонка-то у нас дровяная, не газовая.
Ну вот и пришел домой, и махры принес для друзей-курильщиков. Набросились, понятно... Собрались в передней, свернули козьи ножки.
- Есть новости?
- Что-то застопорились у нас дела.
- Есть малость. Только у наших солдат еще один союзник есть. Хорошо помогает, лучше англичан с американцами.
- Ты о ком?
- О морозе. Говорят, еще хлеще будет.
- То-то у нас сейчас на полушубки заказы.
- Сысоева хоть поймали?
- Ловим.
И в это время зазвонил телефон. Клячкин трубку снял, послушал, протянул ее мне:
- Тебя...
- Слушаю, - сказал я и услыхал смешок Югова.
- Хорошо слушаешь?.. Лады. Кончай ночевать, быстро - в управление.
- Что-то случилось?
- Случилось. Давай поскорее...
Не вышло дома ночевать. Размечтался...
Оказалось, что радисты сумели поймать пеленг, а Безруков, на счастье, был в одном из передвижных радиопеленгаторов. Везение, конечно... Но ему еще больше повезло в том, что до запеленгованного объекта ехать было три минуты ровно. С арбатского двора, из-за мусорных баков передача велась. Двое их там было. Одному удалось уйти, второго Паша ранил.
Из управления отправились в тюремный госпиталь.
Накинув на плечи белые больничные халаты, мы с Юговым и Безруковым идем сначала в кабинет главврача. Фамилия Рольного Бук - так в паспорте значится. Мы прежде всего справляемся, можно ли с ним сейчас разговаривать. Оказывается, можно. Больной ранен в правую ногу, но кость не тронута.
Сейчас Бук сидит в кресле, листая только что вышедший номер "Огонька". Никакого удивления при нашем появлении он не проявляет.
- Откуда вы родом? - начал допрос Югов.

- Из бывшей республики немцев Поволжья, - четко произнося каждую букву, отвечает Бук.
- А каким образом очутились в Москве?
- Был призван в Красную Армию, дезертировал с целью действовать по заданию абвера.
- Что значит "действовать по заданию абвера"?
- Я радист. До войны работал в Саратове в радиомастерской, в штабе дивизии тоже действовал как радист. В Москве у меня была явка к резиденту.
- Имя и фамилия резидента?
- Отто Михельс.
- Это он был с вами во дворе?
- Да. Только, как я понял, ему удалось уйти?..
Югов не отвечает, да Бук и не ждет ответа: сам все видел. До сих пор он говорил правду.
А Югов уже спрашивал:
- Где вы получили эту явку?
- Под Наро-Фоминском. Мне дал ее тоже агент абвера Макс Зингер, работник штаба той же дивизии.
- Расскажите подробнее.
- Подробнее не могу: не знаю. Зингер - где-нибудь в дивизии или бежал. Михельс действует здесь, в Москве.
- Адрес явки?
- Большая Молчановка, двадцать три. Только едва ли вы там сейчас кого-нибудь найдете. Если провалена явка, то резидент тотчас же находит другую.
- В такой же квартире жили и вы? - собирал по крохам свою информацию Югов.
- Да, там же поместил он и меня...
Я слушаю агента и все более убеждаюсь, что он заваливает абверовца с откровенным удовольствием. Может быть, потому, что его бросили раненного, даже не оглянувшись. Несомненно, что он решил смягчить свою участь. Даже оправдаться пытался.
- Ни одного русского я не убил, да у меня и оружия не было. Передавал радиошифровки, и все. А вы не скажете, будут ли меня судить?
- Обязательно будут, - согласился Югов.
- Значит, прямо в Сибирь?
- Это уж как трибунал решит. А может быть, и здесь останетесь. Подождем, когда Михельса изловят. Для разоблачения его понадобитесь.
Допрос еще продолжался, когда меня позвали к телефону. Звонил Стрельцов. Ничего не объясняя, просил приехать.
На Петровку я пошел пешком. От нас это недалеко. Не видно ни очередей у магазинов, уже и следа не осталось от той спешки, беготни, распродажи вещей прямо на тротуарах и той напряженности, в атмосфере которой жила Москва во время эвакуации. Уже никто не спрашивал, выдержит ли город прорыв вражеских танков.
У Стрельцова я застал в кабинете облаченного в чистенький ватник Смирного, уже подписывающего протокол допроса, по-видимому законченного.
- Поздно приходишь, - недовольно проговорил Стрельцов, - машину, что ли, не мог взять? Знал ведь, если Стрельцов звонит, то не зря, а по делу. Теперь можешь сам допрашивать. Кое-что о связях с Михельсом, которого вы никак поймать не можете. Садись прямо на мое место и записывай, если он что-нибудь новое для вас скажет. Наш допрос мы уже провели.
- Значит, еще протокол подписывать? - неохотно протянул Смирный.
Я усмехнулся, подумав, что для меня тоже не сладко раскапывать чужой мусор.
- Придется.
- О Михельсе, что ли?
- О нем, - кивнул я утвердительно.
- Не хотелось мне раньше его выдавать, но ведь своя рубаха малость поближе к телу.
- Полбанды вашей немецкий шпион купил, - сказал я.
- Троих он купил, тех, что вашему ведомству передали. А я отказался. Ей-богу, не могу на мокрые дела отзываться.
- Значит, все-таки знали, что он из абвера?
Смирный пожевал губами, потом сплюнул в пепельницу. Явно не радовал его наш разговор. Я, признаться, даже не понимал его верности воровскому долгу.
- Знать-то знал. Но не идти же мне стучать. Кто тебе помогает - не капай на того. Ведь это он нам адрес магазина дал, даже сказал, кто вахтером будет. Правда, засыпались мы в этом магазине, но Михельс ни при чем. Не он выдал.
- А когда познакомились с Михельсом? - спросил я.
- В самом начале войны, в ресторане "Москва". Невядомский туда тоже ходил, он меня и свел с Михельсом. Мы, говорит, хорошо платим. Но если по правде, не из-за войны я отказался. Не моя война, и на фронт не хочу. Нам и без войны работы хватит. Отказался я из принципа.
- Какого?
- Мокрых дел не люблю. За них слишком большие сроки дают. Да и в этом

деле, которое уголовка раскрыла, никого не убил, хотя и стрелял. Лучше сказать, отстреливался. Очень уж не хотелось влипнуть.
- Что же обещали Михельсу взамен? Связь-то у вас сохранилась.
- Ну, нашел ему подходящих ребят. Вот и все.
- А оказались неподходящие. Знали, что обманываете?
Смирный долго молчал, потом с хитрецой ухмыльнулся.
- В деле-то их не видел. Скрозь не смотрел. Потому и не дал проверенных.
Я уже знал, что Смирный исчерпан. Ничего более путного от него не услышу. Но все-таки спросил:
- А откуда вынырнул Невядомский? Ведь он не в законе?
- Если бы. Ты спину его видел? Он и сам мог паханом быть. Смелости необычной, честности тоже, умения редкостного. В карту с десяти метров ножом попадает. А наган его посмотри. Чистенький, смазанный.
Спрашивать Смирного, где живет в настоящее время Михельс, было наверняка бесполезно: со времени ареста его банды прошла, наверное, неделя, да и что Смирный мог сказать об этом, если он встречался с ним где-нибудь в подворотне. Я предпочел обходный маневр.
- А где бы мы смогли найти его, скажем, завтра или послезавтра?
- Трудно сказать. Называл он как-то Невядомскому один адрес. Кажется, Садовая-Кудринская, номер дома не помню. Или он там бывает, или живет. Москву он знает назубок. Жил здесь или учился. У нас связь с ним поддерживал Невядомский.
Смирный подписал даже не прочитанный им протокол допроса и вышел вслед за конвойным.
- Доволен? - иронически спросил Стрельцов.
- Придется еще раз допрашивать Невядомского, - вздохнул я. - Единственная связь с Михельсом.
...Но с Невядомским меня ожидал сюрприз. Югов хмыкнул, а Паша почему-то не отрывал глаз от моих сапог.
- Бежал Невядомский, - сказал он, отвернувшись.
- Из больницы? - вырвалось у меня. Я тут же вспомнил о своих опасениях, когда мы все трое встретили в больничном саду Невядомского, разгребавшего снег на дорожках.
- Конвойные были рядом, - сказал Паша, - а эта сволочь сумела перелезть через стену. Выяснилось, что за стеной уже дожидалась машина. Конвойные открыли стрельбу по машине, но не попали. Машина ушла, а нам теперь двоих искать надо. Что же вы молчите, Иван Сергеевич?
Югов ответил не сразу. Казалось, он мысленно собирал что-то, взвешивал, раздумывал, словно задачу решал. Я так ему и сказал.
- Ты, несомненно, прав, Вадим: именно решал задачу со многими неизвестными, - ответил Югов.
- И решили? - спросил я не без иронии...
- Где найти их сейчас? - сказал задумчиво Югов. - Конечно, нет. Я обобщал. И начал с Михельса. Первое, что мы о нем знаем, это то, что он давно живет в Москве. Вероятно, кончил здесь какое-нибудь высшее учебное заведение. Прочно, подсчитывая и анализируя, он собрал список пустующих в настоящее время квартир. Прежде чем вселиться, всегда узнавал точно: все ли жильцы уехали. Как он нашел Невядомского, не знаю, но возможность связаться с уголовным подпольем явно подсказал ему бывший врангелевец. Это сразу же расширило агентурную сеть Михельса. И думается, что побег Невядомского - дело его рук. Уголовное подполье, как ни почистил его Стрельцов, все еще существует. Дезертиров, верно, стало поменьше. Многие из бежавших вернулись в свои части, но кое-кто и остался. Я как-то, ребята, съездил на Тишинский рынок. Вот где раздолье для жуликов и скупщиков краденого. Там и развлечения есть: гадалки, качели, можно и в картишки перекинуться. Я заинтересовался, почему не закрывают рынок? Пожилых милиционеров много, но ни один ничего путного не сказал. Дают наряд на рынок, и лови, кого заметишь. И все. А пока он есть, у Михельса всегда найдутся желающие помочь...

17. Макс Зингер

Назавтра, едва я пришел на службу, - звонок. Югов.
- Явился? В самый раз. Будем говорить с Невядомским. Взяли его на Казанском. Хочу его о Зингере расспросить.
- Зингер... Зингер... Что-то знакомое... Убей - не вспоминается...
Югов сказал с сожалением:
- Везет мне на работничков. У одного с сообразительностью неважно, у другого - с памятью...
То ли это его ехидное сожаление меня задело, то ли все само собой выплыло, но только я уже знал, что ответить Югову.
- Я вспомнил, кто такой Макс Зингер, Иван Сергеевич. Протокол показаний Бука. Кажется, кто-то из штаба нашей дивизии под Наро-Фоминском. Даже воевал у нас, не скрывая своей немецкой фамилии.
Югов неодобрительно пожевал губами.

- Почему раньше не вспомнил?
- Вы не давали никаких заданий по этому имени. Я был убежден, что вы сами выясните его судьбу в штабе той же дивизии.
- Без вести пропал, когда мы отходили от Наро-Фоминска. Таковы официальные сведения. Я лично думаю, что ему нужно было попасть в Москву. Видимо, пропавший без вести Зингер и нашелся в Москве. Думаю также, что в этой абверовской шайке хозяин - он, а не Михельс...
Допрашиваем Невядомского днем. Вопросы задаю я. Югов только присутствует.
- Как будем именовать вас в протоколе допроса. Невядомским или Вадбальским?
- Честно?
- У нас с вами разные понятия о чести. Я говорю об имени в протоколе допроса.
- Поскольку Вадбальский юридически уже умер, остается Невядомский. Спрашивайте. Может быть, еще и уйду от вышки.
Князь знал точно, что, если он поможет нам в розыске обоих агентов, высшую меру наказания ему могут и не дать. Какой-то шанс на житие есть. Значит, прикрывать Михельса с Зингером он не будет. Но здесь уже другая игра пойдет: придется ли нам прикрывать его от них? И Михельс и Зингер теперь в какой-то мере будут зависеть от его показаний. Ему известно, конечно, далеко не все, связанное с предстоящими операциями. Но кое-что, несомненно, известно. Так не проще ли заткнуть ему рот таким же воровским способом, каким была передана записка? Но прикрыть его мы, конечно, прикроем. Пусть только решит, что ему выгоднее: быть честным с нами или с абвером?
Все это я последовательно излагаю Князю. Он ни о чем не спрашивает, только на губах блуждает этакая понимающая усмешка.
- Я уже догадываюсь, что меня ждет до заседания трибунала или военной коллегии соответственной судебной инстанции. Значит, одиночка, одиночные прогулки на тюремном дворе. Может быть, даже пасьянсы дадите возможность раскладывать?
Я смотрю на Югова, он улыбается.
- У нас это не принято, - говорит он.
Допрос продолжается. И опять его веду я.
- Вы давно знали, что Зингер - тоже агент абвера?
- Знал...
- Какие у него намерения?
- Подготовить с блатными крупный диверсионный акт.
- Где именно?
- Ну, скажем, взрыв на продовольственных складах в Сокольниках.
- Предложенный план акции был Зингером уже подготовлен в деталях или предлагалось это продумать вам?
- Предлагалось продумать мне с участием Михельса.
- Значит, резидентом стал Зингер?
- Нет, после удачной акции он намерен вернуться в абверовский центр на Западном фронте.
- Вы подписывали какой-либо документ как агент абвера?
- Нет.
- Ну а теперь адреса, явки, квартиры. Что помните. На этом пока и закончим.
- Снегиря, который меня из тюремной больницы вывез и у себя поселил, я вам не выдам. Его дела с Михельсом - только мой побег. А немцев ищите в пустующих квартирах на Таганке. Поближе к бывшей шашлычной. Где-то там скверик есть, на котором они околачиваются. А со мной, что ж? Зовите конвойных. Оревуар, как прощались когда-то в хороших барских квартирах.

18. Арбатский рынок

Снегиря я не искал. Для того чтобы найти его, нужен был всего лишь один телефонный звонок в уголовный розыск. И вот - последовавший телефонный разговор.
- Стрельцов? Это Вадим Глотов говорит. Ищу вора по кличке "Снегирь". Он работал на Михельса, вернее, один раз сработал, подготовив побег Невядомскому из тюремной больницы.
- Ох и зол я был на вас за этот побег, - сердито прерывает меня Стрельцов, - но тебе определенно везет, счастливчик. А Снегиря твоего я знаю. Ищи его в полуподвале углового дома в Столешниковом. На хлебах у Мокея-мойщика в Сандуновских банях. Больших дел у Снегиря давно не было. А о малых можно потолковать. Есть о чем...
Снегиря застал я сразу в его полуподвале в Столешниковом, точно следуя описанию Стрельцова... Снегирь собирался обедать и охотно угостил меня воблой в неограниченном количестве, узнав, что я пришел к нему от Стрельцова. Югова он не знал, а со мной, оказывается, встречался. Было это в прошлом месяце, иначе говоря, в октябре, когда сестра с матерью уезжали в эвакуацию, а меня, возвращавшегося вечером из редакции, загнали в бомбоубежище на Кировской улице. Снегирь был одним из трех мужчин, примостившихся у выхода из убежища, словесные портреты которых я по окончании воздушной тревоги сообщил по телефону Стрельцову. Немолодой, с глубокими морщинами у губ, Снегирь казался самым хладнокровным и рассудительным из тройки, от которой я и узнал о существовании множества опустевших московских квартир. Взгляд у него был цепкий, пронзительный, сразу запоминающий виденное. Одет хорошо: почти новый, видимо недавно купленный, свитер, синий - под стать глазам, туфли на толстой резиновой подошве, брюки темно-серые, прилично отглаженные, даже и не заметишь, что владелец их только что валялся на койке.
- У меня глаз точный, не ошибусь, если запомнил, - сказал он, говоря о

нашей первой встрече. - Что же Стрельцов от меня хочет? Завязать мне или подождать лучшего случая?
- Помощи твоей хочет: где взять обоих немчиков?
- Кто брать будет?
- Скажем, я.
- Тебе их никогда не взять. Молод да и горяч слишком.
- Может, хоть дом укажешь.
- В том и загвоздка, милок, что адресов у них много. Знал бы, не стал молчать.
- Для Невядомского же сразу нашел.
- А я и не искал. К себе привез, у себя и поселил. Пока не вызнали. Князя ты взял?
- Точнее - мы. И Михельса возьмем. Только бы адрес, как ты говоришь, вызнать.
- Рад бы помочь, да не знаю. Честно говорю, не знаю. Скрывать бы не стал. Что мне Михельс? На него не работаю. Князь - другое дело. Свой. Да и то не жалею. Раз на дно идешь, там и сиди, а не льстись на тыщи.
- А ты на что льстишься, когда хлебный паек у рабочего человека из кошелька изымаешь? - вспомнил я отрепетированное со Стрельцовым мое "интервью" со Снегирем.
Он засмеялся:
- Знаю теперь, почему ты ко мне сегодня от Стрельцова пришел. Карточки я ему отдал, спасибо сказал, однако понимаю, что из спасибо шубу не сошьешь... - он вынул из ящика стола три одинаковых английских ключа и протянул мне. - Вот передай Стрельцову. Пусть своих красоток шлет, мои девицы там не подойдут. И шлет пусть без боязни - чисто все...
- Пошлем, - медленно проговорил я, осененный внезапным "открытием".
Это "открытие", как и весь разговор со Снегирем, требует пояснений. Дня три назад ребята Стрельцова взяли Снегиря с поличным, когда он в трамвае у балетного артиста Рышкова продуктовые карточки вытащил. Привезли к Стрельцову. Они - знакомцы старые, разговорились, и между прочим Снегирь поведал, что один "купчик" ищет "приходящую девочку" - по магазинам ходить, в очередях толкаться. Дескать, самому "купчику" это несподручно: засвечен сильно. А просил он о том Снегиря как человека, сами понимаете, уважаемого и солидного. О том просил и еще об одном: ключики по образцу выточить. Ба-альшой мастер по железной части наш Снегирь. Вот он и выточил, а отнести их "купчику" та "приходящая девочка" и должна, если, конечно, это интересно гражданину Стрельцову.
Гражданину Стрельцову это показалось весьма интересным. Настолько, что он даже отпустил Снегиря, тем более что карточки уже вернулись к хозяину. А интересным это показалось Стрельцову потому, что прослышал он через "надежных людей", будто кто-то из окружения Михельса и впрямь ищет приходящую девчонку. А Снегирь тот слух подтвердил. Ключ новоявленная "домработница" должна принести на Арбатский рынок торговцу старыми книгами Смирдину, однофамильцу владельца пушкинской книжной лавки. Снегирь, правда, не знал точно, кому потребовалась "приходящая девочка". Заказ на нее и на ключ передал ему знакомый уголовник. Но Стрельцов был уверен: Михельсу. Стрельцов вообще многое знал из того, что творится в военной Москве. А всех воров, которые так или иначе касались дела Михельса, он передавал нам. О "домработнице" - речь особая. Сначала я удивился: на кой черт Михельсу или там Зингеру - кому из них? - нужна была посторонняя свидетельница, пусть даже из воровского мира? А потом понял, что резон в том есть. Есть-пить им надо? На рынок ходить, в магазине ворованные карточки отоваривать? Чем меньше они станут появляться в людных местах, тем меньше шансов попасться нам на глаза. Михельс не дурак, понимает, что его ищут - пусть по словесному портрету. Хотя, если быть честным, все-таки неосторожен умный Михельс с этой "домработницей" из блатных... Ну, это уж его дело, и, похоже, нам на руку.
Таким образом, мое "открытие домработницы" произошло не случайно. Мысль об использовании Лейды в розыске агентов абвера, которым удалось просочиться в Москву, пришла мне в голову потому, что Лейда, хотя и косвенно, все же принимала участие в нашей погоне за Михельсом. Нужно было только согласие Югова, ибо в согласии Лейды я не сомневался. Но когда я рассказал об этом Югову, тот не ответил.
- Я полагал подобрать для этой роли какую-нибудь девушку из нашего аппарата, - наконец сказал он с оттенком недоумения. - Твоя Лейда не москвичка, Арбатского рынка не знает и найти там торговца крадеными книгами едва ли сумеет.
- Но ей именно потому и поверят, что она не из Москвы, а из Риги. Значит, ни в угро, ни у нас не работает. И для Зингера хорошенькая рижанка - надежная гарантия в том, что его не обманывают.
- Но она жила бок о бок с Михельсом в вашей квартире.
- Михельс ее не помнит, уверен. Сколько он у нас прожил? Всего ничего. А Лейда из своей сберкассы только по вечерам и приходила, и сразу - к себе. Как, впрочем, и Михельс: тот тоже из своей комнаты носа не показывал. Да и вы же знаете: она следила за ним, а он даже ее и не узнал. А для вашего успокоения я сам провожу ее на Арбатский рынок.
- Тебе нельзя даже показываться с ней на рынке. Только на расстоянии, в

стороне. Потолкайся, если Михельса не увидишь. А если увидишь, знай, что следит он именно за Смирдиным. Что же, рискнем, - наконец согласился Югов.
- Полагаю, что на рынок он не пойдет. Нечего ему там делать.
А Лейду даже не пришлось уговаривать. Согласилась сразу.
- Только какая же из меня домработница? Супа не сварю, с тестом возиться не умею.
- Зингер нанимает не повариху, - сказал я. - Зингер нанимает надежного человека, который в НКВД не донесет. Ты ему нужна, чтобы вместо него выходить на улицу и покупать продукты по краденым карточкам. Тебя еще проверять и проверять будут. А твое дело как можно скорее сообщить нам адрес его квартиры. Может быть, за тобой кто-нибудь из блатных ходить будет. Следи.
Не доходя до Арбатского рынка, я пропустил вперед Лейду, оглядываясь по сторонам, нет ли знакомых лиц.
Арбатский рынок был сравнительно новым для Москвы по тогдашнему времени. Размещался он бок о бок с кинотеатром "Художественный" на не слишком большой площадке как раз за старой станцией метро "Арбатская", линия от которой проходит по мосту через Москву-реку. Новая, глубоко залегающая линия метро и новая арбатская станция тогда еще не существовали. Частично рынок был крытым, частично покупатели толпились у лотков под открытым небом. До войны здесь торговали только продуктами, а война, конечно, внесла и сюда свои коррективы. Ларьков с продуктами стало поменьше, а стихия меновой торговли захлестнула и когда-то чистенькое арбатское торжище. Теперь это было действительно торжище, чем-то напоминающее старую Сухаревку. Продавали и обменивали здесь действительно все - от старой юбки до пачки табаку, полученного по сухому пайку, от кулька с солью до солдатских обмоток. Краденое тоже продавалось, но, как говорится, из-под полы или за пределами рынка. Тут же в сторонке торговали и старыми книгами, чаще всего тоже крадеными. Купить, однако, можно было многое, небезынтересное для любителя книг. У одного продавца я нашел "Жизнь животных" Брэма, у другого "Русские ночи" Одоевского, у третьего "Русскую мысль и речь" Михельсона. Все это были редкости, которых в книжных магазинах уже не увидишь.
Но где же Смирдин и найдет ли его Лейда? От Стрельцова я знал, что он торгует книгами, иной раз крадеными из квартир эвакуированных или просто бежавших из Москвы. Но книжки было трудно спрятать за пазуху, а в портфель или чемоданчик может здесь заглянуть любой милиционер.
Лейду я сразу потерял: она скрылась в поисках книжного торжища. На всякий случай спросил у одного из букинистов, не видал ли он Смирдина?
- А разве он воскрес? - ответили мне под общий хохот.
Тут были действительно букинисты, для которых имя Смирдина чужим не слышалось. И вдруг я услышал позади чей-то шепот:
- А вам что-нибудь от него нужно?
Спрашивал какой-то "блатяга" в старом ватнике и ставших теперь модными байковых лыжных штанах.
- Надо посмотреть, - сказал я уклончиво.
- Подождите полчасика, он только что был здесь и ушел с какой-то девушкой.
Значит, Лейда нашла все-таки Смирдина и ушла вместе с ним. Затаенное беспокойство защемило мне сердце. Тревожила судьба девушки. Как она передала ключ? Что сказал Смирдин? Суетились ли поблизости блатные наблюдатели? Как прошло первое свидание с Зингером?..
Оставалось только ждать ее звонка, если ей удастся позвонить.

19. Звонок Лейды

Лейда позвонила только через два дня. Должно быть, за ней следили, не оставляя ее одну. Видимо, поэтому и разговор был сверхкратким.
- Большая Молчановка, двадцать три. Сегодня в десять вечера, - и повесила трубку.
- Будем брать, - сказал Югов. - Ты с Пашей и двое оперативников.
Он положил свой ТТ в карман куртки и вызвал машину. Мы молча пошли за ним.
Дом на Большой Молчановке под двадцать третьим номером когда-то был дорогим барским пятиэтажником. Нужная нам квартира помещалась на втором этаже.
- Черного хода нет? - шепотом спросил Югов.
- Нет, я проверял, - ответил Безруков.
Позвонили. Дверь открыла Лейда. За ней сзади стоял здоровенный мужик, очень похожий на тех, кого я видел на рынке. В руке у него был "вальтер", но выстрелить он не успел: Югов тотчас же из пистолета перешиб ему руку.
В комнате были двое: Зингер в ватном халате и Михельс в грязном ватнике.
- Руки! - крикнул Югов.
Зингер поднял руки, но Михельс, отступая, успел юркнуть в соседнюю дверь. Тут же послышался звон разбитого стекла. Я с револьвером бросился вслед, но Михельс уже выпрыгнул из окна, выбив плечом раму. Я подбежал к окну, рассчитывая, что приземлиться со второго этажа благополучно он едва ли смог, но Михельс уже прыгал с крыши примыкающего к дому сарайчика. Я выстрелил, но в темноте двора промахнулся.
- Сколько метров до земли? - спросил меня Югов.

- Там сарайчик под окном. Опять сбежал Михельс...
- Зато Зингер уже у нас, - очень довольный, проговорил Безруков...
Зингера допросили по прибытии в управление.
- Я скажу вам всю правду, потому что надеюсь, что меня сочтут за простого военнопленного, - начал он.
- Это уж как решит трибунал, - сказал Югов.
- Значит, трибунал неизбежен?
- Для вас - да. Вы же разведчик, а не военнопленный, к тому же добровольно не сдавшийся.
- Я сдался добровольно.
- Когда мы вас накрыли с другим шпионом.
- Я расскажу вам и о нем.
- Что ж, трибунал, надеюсь, это учтет. Вы что, работали у нас в стране? - спросил Югов.
- До войны я окончил университет в Ленинграде.
- Потом абверовскую школу в Германии?
- Специальный курс. Для командных должностей в русской армии.
- Где вас перебросили через линию фронта? - продолжал допрос Югов.
- Под Смоленском. Под фамилией Голубева с соответствующей легендой. Был в аппарате штаба дивизии под командованием генерала Карельских.
- А затем во время боя вы пропали без вести и перебрались в Москву, где у вас была явка к Михельсу?
- Точно так.
Я взглянул на Югова:
- Разрешите вопрос?
- Давайте.
- Какие сведения вы сообщали абверу во время боев под Смоленском? - спросил я.
- Почти ничего. Вы отступали тогда, и мои сведения абверу особо не требовались. Моя задача была пробраться в Москву, передать Михельсу новую рацию взамен испорченной и устроить перед возвращением крупный диверсионный акт. На этом особенно настаивал представитель гестапо в абвере.
- Где намечалась эта диверсия?
- Намечались продовольственные склады в Сокольниках, но уголовные агенты Михельса отказались от этой акции даже за очень крупную сумму денег.
- Кто был ваш агент на ремонтном заводе, от кого вы получали и передавали по рации сведения об отремонтированных танках? - снова включился в допрос Югов.
Зингер молча взял папиросу из открытой на столе коробки "Казбека" и засмеялся:
- Я уже к вашим папиросам привык, хотя в Германии у нас курят только сигареты. На фронте даже выучился курить махорку.
- Вы не ответили на мой вопрос, - напомнил Югов.
- А у нас не было агентов на заводе. Михельсу при всем желании не удалось найти человека. Мы просто считали отправляемые на фронт танки на железнодорожных путях Один раз чуть не попались на этом, выручила находчивость Михельса.
- Это его настоящая фамилия?
- Не знаю. Под этим именем он был представлен мне в абвере.
- Кто же из вас был старшим?
- По званию я. Но он был связан с уголовным миром города, имел нескольких послушных агентов.
- Вы его адрес знаете?
- К сожалению, нет. Он почему-то скрывал от меня адреса свободных квартир.
- Вы Снегиря знаете? - спросил Безруков.
- Кто это? - не понял Зингер. - Я вообще не знаю кличек его агентов, даже тех, кого он приставил следить за моей домработницей. Не напрасно, между прочим. Я теперь понимаю, кому мы обязаны вашим налетом и моим арестом. Славная девочка-латышка. Меня это и подкупило, но Михельс ей не доверял.
На этом допрос Зингера был закончен, протокол его, с которым Югов собирался идти к генералу, был подписан, но сначала мы пригласили давно уже ожидавшую нашего вызова Лейду.
- Я буду рассказывать с самого начала. - Лейда торопилась, и от этого ее акцент стал заметнее. - Рынок сам по себе очень занятный и в другое время меня бы более заинтересовал, а здесь я торопилась скорее выполнить поручение. И тут же, конечно, потеряла Вадима: мне вообще не хотелось, чтобы меня провожали. Потолкалась в рядах, где дамское белье продавали, прошла к старым картинам и нашла наконец книжки. Спросила Смирдина: все смеются, умер, говорят, еще в прошлом столетии. Потом меня какой-то оборванец остановил и шепотом спросил, что мне у этого Смирдина нужно. Я показала ему ключ, и он тут же схватил меня за руку и повел куда-то за рынок. Там в одном невзрачном домишке я и нашла этого Смирдина, который, как мне потом сказали, был просто скупщиком старых краденых живописных полотен, которых у него было действительно много.
- Найти этот домишко поможешь? - перебил я ее.

- Конечно. А тебе зачем? Ты же государственных преступников ловишь?
- Я Стрельцову сегодня же сообщу. Продолжай.
- Продолжаю. Смирдин посмотрел на ключ и сказал, что это, кажется, тот же самый, какой он передал Снегирю для дубляжа, но лучше всего, конечно, проверить. Потом приказал босяку, который привел меня к нему, отвести меня на Большую Молчановку. Только спросил при этом:
"А она сама была у Снегиря?" "Говорит, что была", - подтвердил босяк, а это я ему наврала, конечно, сказала так, как научил меня Вадим. Ну а на Большой Молчановке встретилась сразу с обоими, с Зингером и Сысоевым, который, оказывается, Михельс. Зингеру я сразу понравилась, по его глазам это поняла, а расспрашивать меня он поручил все-таки Михельсу. Тот посмотрел на меня внимательно и говорит:
"Лицо знакомое. Где-то я ее видел".
А я не смутилась, потому что к родственникам переехала на это время немножко пожить, и говорю:
"Наверное, близ костела. Я часто туда хожу. Я католичка".
Михельс же, записав мой адрес, тотчас перешел к форменному допросу.
"Адрес проверим. А теперь подробно о том, что вы делали в Риге до советской оккупации и во время ее?" И я в точности рассказала о нашем маленьком кафе, где папа орудовал на кухне, мама сидела за кассой, а я подменяла по возвращении из школы нашу дневную официантку Эмму.
"Доходное кафе?" - спросил он.
"Очень", - подтвердила я и соврала, конечно, потому что мы чуть не прогорели, по уши в долгах у поставщиков сидели.
"А когда провозгласили Советскую власть, и кафе и доходы ваши, конечно, стали собственностью государства?" - ехидно спрашивает Михельс, на меня посматривая.
"Обидно было, конечно", - говорю я.
"Что-то большого огорчения я в ваших словах не чувствую, - сразу же подмечает Михельс и спрашивает уже строже: - И кто же надоумил вас бежать из Риги накануне освобождения ее от Советской власти?" "Мои родные, которые звали меня в Москву: подальше, говорили, от войны будешь".
Тут оба они захохотали, и мне даже самой стало смешно, только я сдержалась. Пусть думают: сидит, мол, глупая девчонка, которая ни в жизни, ни в политике ничего не понимает. Неважная артистка из меня, но с ролью домработницы, думаю, справлюсь. А они оба вдруг начинают говорить по-немецки, считая, что я их не понимаю, но у нас немецкий проходили в школе и в буржуазной Латвии, и при Советской власти, да и среди наших гостей в кафе было немало немцев.
"Возьмем, - говорит Зингер, - посмотрим. Лучше, чем какую-нибудь выдрессированную комсомолом советскую девку брать".
"Смотреть надо, да повнимательнее, - откликается Михельс. - Я своего Серого к ней приставлю" - это он о том босяке, который привел меня на эту Молчановку. И вдруг настораживается и обращается ко мне по-немецки: "А ты знаешь немецкий язык?" Я не растерялась и отвечаю:
"Простите, не понимаю".
Он тут же спрашивает, но уже по-русски:
"А какой язык у вас проходили в школе?" "Латышский и русский, - отвечаю я. Действительно, в некоторых школах у нас проходили русский язык в качестве иностранного. Я соврала, рискнув, что он проверять не будет. И при этом добавила: - Кроме того, у нас в семье говорили по-русски. Ведь мать же у меня была русской и родилась в Москве, только в Риге перешла в католичество".
Так я начала работать у Зингера. Но Михельс меня тут же предупредил, указав на Серого: "Вот этот человек будет всегда с тобой на кухне и на улице. Будешь звать его Серый. К телефону не подходить".
И ушел. Зингер действительно не знал его адреса, а когда ему требовался Михельс, он просто приказывал Серому: "Найди мне его к такому-то часу".
Серый даже собрался спать в одной комнате со мной. Тут уж я не вытерпела и пожаловалась Зингеру, и тот приказал ему лечь на полу возле моей двери. Так продолжалось несколько дней, и Серый всюду ходил за мной - в булочную и продуктовый магазин, где я покупала массу продуктов: карточек у меня было много. Ко мне Серый не приставал, хотя я ему нравилась, просто он чего-то боялся и только два раза выходил куда-то вместе с Михельсом. К телефону я подойти не могла. Лишь один раз повезло: Серый застрял в уборной, и мне удалось сообщить вам по телефону адрес. Больше ничего не успела: услышала шаги Михельса и Зингера, которые вдруг появились вместе. Хорошо, что я в это время накрывала на стол, но Михельс взъярился:
"Ты почему одна?" "Торопилась накрыть стол, а ваш Серый в уборной сидит", - говорю я, а он продолжает с этакой подозрительностью:
"По-моему, ты по телефону разговаривала?"

"Мне и звонить-то некому", - говорю. Ну, обошлось без последствий, только он на Серого накричал. А вечером и вы все появились. Я очень испугалась, когда Серый револьвер вынул.
- Спасибо, Лейда, - сказал Югов. - Ты нам здорово помогла.
Вечером мы были дома. Югов отпустил меня до утра. О наших чекистских делах, как и всегда, разговора не было. К моим ночным отсутствиям давно привыкли, а вот Лейду все расспрашивали о ее свободной от бабушки жизни в Милютинском переулке. Лейда отчаянно и разнообразно врала.
- Вольная импровизация, - сказал я ей, когда мы остались одни на кухне, - можешь считать себя почти писательницей.

20. Диверсия

Вор-дезертир по кличке "Серый" пришел к своему корешу Митьке Замятину, который тоже ютился в брошенной жильцами квартире.
- Водки принес? - спросил Митька.
- А то нет? Чистый грузинский тархун. Четыреста рублей пол-литра.
- Ну а у меня закусь, черный хлеб с воблой. Карточки новые выдали. Не удалось вынуть?
- Ну сядем тогда. Дело есть.
- Давай.
- Чужому нужно где-нибудь на путях под Москвой мину поставить. Товарный эшелон с танками по Ярославской пойдет. Танки заправлены. Взрыв. Пожар. Половина эшелона - под откос.
- Значит, в Пушкине хочешь?
- Ясно. Там у тебя тесть в депо работает. Поможет.
- За что?
- За пару косых тебе и тестю. Ну и мне кое-что останется.
Замятин подумал и вздохнул:
- Тестю я говорить не буду: выдаст. Самим придется возиться. А я, честно говоря, не люблю в политику лезть. Мне и в России жить неплохо. Да и твой Чужой мне не нравится. Я лучше подумаю.
- Думать некогда. В четверг эшелон пойдет. В шесть часов утра к Москве подходит.
- Боязно, - протянул Замятин, - тут же не с уголовкой дело иметь придется, а с чекистами. Если влипнешь - вышка.
- И чекистов обмануть можно, - убеждал Серый своего собеседника. - А России все одно не будет. Мне один тут из Минска русскую газету привез. Пишут, что зимнее наступление задерживается из-за ранней зимы. Ведь с октября закрутила. А весной новое наступление начнется, и Москве все равно конец. Чужой у своих нас всегда поддержит.
- Не знаю, - опять нерешительно протянул Замятин.
- Сделано, - успокоился Серый, - подберем пару людишек, выберем место и засядем подале. Умно сделаем, все выйдет.
- Чужой тоже будет?
- Непременно. Там же и расчет.
Об этом разговоре я услыхал от Замятина: он сам явился на Дзержинку и сидел у Югова.
- Вот тебе и диверсионный акт, о котором говорил Зингер, - обратился ко мне Югов. - Нашелся честный человек: предупредил. Так говоришь, завтра?
- Завтра после пяти утра. Мину устанавливаем крупную, новехонькую. А мы будем в кустах под откосом сидеть. Там у Пушкино большущий откос, а кусточки реденькие. Устанавливаем, как только тесть мой из депо пройдет. Сам-то он ничего не знает.
- Михельс будет наверняка?
- Мне так сказали. Мы его Чужим зовем.
- Обязательно должен быть. Может, где-нибудь в сторонке. Придется весь этот участок пути оцепить. Московский гарнизон поможет. - Югов засмеялся: - А тебя, милок, тоже за живое задело? Не захотел немецким шпионам помогать?
- Не могу против своих, - Замятин опустил голову.
- Я думаю, тебе все равно придется на фронт возвращаться... Хвоста за собой не оставил?
- Нет. Мне доверяют.
- Так иди переулком да посматривай, если что...
Когда он ушел, Югов распорядился:
- Значит, завтра в пять у пушкинского депо. Вы с Безруковым придете пораньше и наблюдайте за всеми, кто появляется у железнодорожных путей. А с начальником Московского гарнизона я сам свяжусь. Вся местность будет оцеплена. На этот раз Михельса мы должны взять.
- Я тоже этого боюсь, - вслух подумал Безруков.
Раннее утро. Еще нет пяти часов, темно, но на востоке небо уже розовеет. Размещаемся в стороне друг от друга, чтобы быть как можно незаметнее. В ближайшем перелеске - наши люди, а к шести утра вся местность кругом уже будет оцеплена.
Мы ждем почти час, так что у меня даже закрадывается сомнение: будет ли

сегодня уложена мина. Но вот над откосом у насыпи появляются какие-то люди. Их трое. Двое несут железный ящик, небольшой, но тяжелый, судя по их усилиям. Третий осторожно шагает сзади, все время оглядываясь по сторонам. Все трое похожи на ремонтных рабочих. Михельс обдумал все очень точно.
В конце концов мина поставлена. Псевдоремонтники спустились под откос, не увидев ни одного из чекистов. Югов ничего не говорит, он только делает рукой знак, означающий одно:
- Взять!
Взяли всех. Пытался бежать только Михельс, пришлось стрелять. Стрелял Паша. Стрелял прицельно: в ногу. Промазать было невозможно: Михельс не успел далеко убежать...

21. Михельс выходит на авансцену

Трудно нам будет с Михельсом, считает Югов. И я с ним согласен. Паша Безруков, наш "стрелок", третий день сидит у его койки после операции колена. Доктор уже разрешил допрос - пока накоротке, не утомляя больного. Но Михельс как бы отключился от окружающего мира. Ничего не видит и не слышит. Покидает койку лишь по необходимости, бредет на костыле вдоль стены. Паша - за ним. Так и возвращаются в палату. Ни одного слова не произнес с тех пор, как его перевели сюда из операционной. Что это? Шок? Психологическая реакция на провал или просто желание оттянуть время расплаты?.. Вызванный к нему психиатр долго осматривал его, что-то пытался спросить. Безуспешно. В глазах равнодушие, пояснил он, полное отключение от жизни в больничной палате. Очень похоже на симуляцию, когда симулирующий уже ни на что не надеется. Вероятнее всего, врач не ошибся. На что мог надеяться Михельс? На побег, подготовленный оставшимися на свободе уголовниками? Это невозможно, и он знает отлично, что это даже немыслимо. На помилование? Но слишком много крови на его руках. И об этом знает Михельс, хоть и не считал убитых им советских людей. Но мы-то считали. Оттянуть допрос можно, но суд не оттянешь, и на суде этом может быть вынесен только один приговор. Но почему же молчит? Мы-то ждать можем, а ему какой смысл в ожидании? Слишком много улик у нас, они перевесят любую попытку солгать или отмолчаться.
На допрос Михельса Югов взял меня.
Михельс начал разговор первым:
- Прошу учесть, что я не просто Михельс, а фон Михельс. Представитель старого дворянского рода в Западной Пруссии. Не терплю здешнего военного быдла. Так что же вас интересует?
- Имя. Оно настоящее?
- Мне нет смысла лгать.
- Но вас забросили в Москву под именем Сысоева.
- Я вернул себе свое настоящее имя, когда провалилась фрейлен Мюллер. Под именем Сысоева я вербовал уголовников. Национальность свою я уже не скрывал. Поверившие в победу Германии профессиональные бандиты и воры шли ко мне очень охотно. Стоило это мне не дешево, но денег на организацию террористических и диверсионных акций абвер не жалел.
- Много ли осталось в Москве ваших сообщников?
- Я не отвечу на этот вопрос.
- Боитесь, много знают?
- Я никого и ничего не боюсь. Но предателем никогда не был. Обо всем, что касается лично меня, расскажу. Я не Зингер и хочу умереть честно.
- Неужели вы считаете честным все содеянное вами в прифронтовой Москве?
Михельс равнодушно пожал плечами. Видно, у него было совсем другое понятие о честности. Так и оказалось.
- Я воевал во вражеском тылу, как и мои соотечественники на фронте.
- Капитана Березина убили вы?
- Я спускался по лестнице вслед за ним. Примерно на расстоянии метра я выстрелил ему в спину. А чемодан его забросил в подвал, мне он был не нужен.
- Интересно все-таки, почему вы так спокойны? Ведь все записывается.
- А что мне грозит, кроме пули?
- Да, смертную казнь вы заслужили, конечно. Только памятника вам никто не поставит. Живой Зингер, приказам которого вы подчинялись, многое рассказал нам и об организации абвера, его людях. Нам, в сущности, больше допрашивать вас не нужно. Не о чем.
- Значит, приговор уже вынесен? - усмехнулся Михельс.
- Приговоры выносит суд, а в данном случае военный трибунал, - сухо пояснил Югов. - Мы только расследуем ваше дело. Оно еще не закончено, и вы не раз понадобитесь нам, когда будут разбираться дела ваших уже пойманных или еще гуляющих на свободе сообщников. Впрочем, долго это длиться не будет, и те, выдавать которых вы не хотите, с лихвой рассчитаются с вами. А теперь я думаю, что на этом можно бы и поставить точку.
С этими словами Югов встал и кивком головы показал мне на выход. С делом Михельса было покончено.

22. 31 декабря 1941 года

Сегодня я провожаю ушедший год и встречаю новый. До прихода гостей еще далеко, но календарь уже доживает последние часы. Время подытоживать год или искать рубеж, пересекающий жизнь. У меня этот рубеж прошел в октябре, когда Москва стала фронтом. Жизнь круто повернула со встречи с Юговым. Я стал чекистом...
Хорошо размышлять в согретой рефлектором комнате, обычно у нас в нетопленном доме температура не подымается выше пяти градусов тепла, но я с помощью электроприборов нагрел ее до девятнадцати. Стол накрывает Лейда, собрав все принесенные ей пайки. Слышу ее голос в коридоре, приветствующий Югова. Он явился на полчаса раньше одиннадцати.
- Спасибо за доброе слово, девонька, - отвечает ей Югов. - Хорошо, что мы с тобой встретились, когда никого нет в коридоре. Приходи-ка завтра ко мне в управление в первой половине дня. Надо с тобой поговорить с глазу на глаз.
- Какое-нибудь поручение, Иван Сергеевич?
- Не поручение, а предложение. Потому и секретничаю, что у нас хороший разговор получиться может.
Югов, постучавшись, входит ко мне.
- Извини за то, что раньше других пришел. Кстати, и уйду в первые же минуты нового года. Встречу его с вами и уйду на дежурство. Сменю Безрукова, который сейчас дежурит. Я весь отдел отпустил на эту ночь.
- А зачем вам Лейда в управлении понадобилась?
- Подслушивал.
- Просто слышал. Вы же ее у моих дверей приглашали.
- Хочу ее к нам взять. Скромна, находчива, не болтлива, умна... А ты против, что ли?
- Не знаю, Иван Сергеевич. Годится-то она годится. Но все наши петухи, как павлины, хвосты распустят.
- Некогда им будет. - Югов нахмурился. - Учти, что Михельс не последний шпионский ас. Вчера из Серпухова звонили, что местный патруль задержал человека, якобы вернувшегося из оккупированной зоны. Документы, вероятно, липовые. Вот и поезжай завтра в Серпухов и на месте выясни: кто есть кто...
Каким-то он будет мой первый день в новом году, на пороге второго года войны?
Мы все уже сидим за столом, мои соседи по квартире, которых чуть-чуть пугает моя новая профессия; уже пробили двенадцать раз часы на Спасской башне Кремля и хлопнула открытая бутылка шампанского, припасенная для меня бережливой матерью, и Югов, подняв бокал, сказал свой новогодний тост. Я запомнил в нем только следующее.
- ...И еще несколько слов о хозяине нашей новогодней встречи. Я учил его, как учил меня легендарный Феликс Дзержинский, и учил, конечно, не с тех высот, но с тем, чтобы Вадим знал и запомнил его завет о том, что должно быть главным в чекисте. Война еще не кончена, осадное положение в Москве не снято, и враг будет еще не раз забрасывать к нам своих агентов, одного из которых вы знаете под именем Сысоева. Не осторожничайте с Вадимом, он же заботится о нашей безопасности. Пусть в тылу, но он солдат, человек с ружьем, защищающий вашу жизнь и свободу...
Окна замерзли, едва можно было разглядеть в них бесснежный туман, и мечи прожекторов пока не рассекали небо.
Шел январь второго года войны. Сергей Александрович Абрамов
Летная погода

Глава первая

В стороне от Профсоюзной улицы на лесном участке близ санатория "Узкое" трое мальчишек охотились за грибами. Стоял не по-летнему прохладный август, хотя солнце лишь чуть-чуть отклонилось к западу. Несмотря на близость городской окраины, здесь властвовала завораживающая лесная тишина. Пробиваясь сквозь мелкий молодой орешник, мальчишки, смолкнув, остановились: человек преградил им дорогу. Он висел на кустах, будто упал откуда-то сверху. Орешник не подпустил его к земле, низко согнувшись под тяжестью тела.
- Мертвый, - испуганно сказал один. - Кровищи-то сколько! Всю спину залило.
Двое других растерянно отошли от кустарника.
- Айда в милицию.

- Где ты будешь отделение искать? Пошли в "Узкое". Там у ворот милицейский пост.
Минут через пятнадцать после вызова бригада МУРа уже прибыла. Возглавлял ее дежурный по городу капитан милиции Саблин.
- Районщики уже здесь, - сказал водитель.
- Им ближе ехать, - уточнил следователь прокуратуры Фадеев.
Действительно, машина районного отделения внутренних дел только что припарковалась у табачного киоска на шоссейке, ведущей к санаторию. Местный оперуполномоченный вместе с начальником уголовного розыска, не оглядываясь, шагали к орешнику. Вызвавшие всю эту бригаду мальчишки указывали им путь. Вероятно, они чувствовали себя героями.
К человеку, примявшему телом кусты, никто не подходил - ждали медицинского эксперта. Дежурный врач Лина Еремина не задержала экспертизы. Вывод ее был краток и категоричен.
- Убийство. Глубокая ножевая рана в спине. Смерть наступила предположительно около часу назад. Убили его, должно быть, на дороге или на лужайке перед кустарником, а тело потом бросили на кусты. Помогите мне перевернуть его, - обратилась она к Саблину.
Убитый был человеком лет шестидесяти с лишним. Чисто выбритое лицо его окаймляли две глубокие складки. Седые волосы, взъерошенные кустами, лезли на лоб.
"Умер около часу назад, - подумал Саблин. - Может, еще ворочался на кустах, пытаясь подняться. Значит, до появления мальчишек убийца имел по крайней мере полчаса, чтобы скрыться".
А эксперт-криминалист тем временем уже обыскивал тело. Ничего своего убийца не оставил, не нашлось и ничего, позволяющего определить личность убитого. Ни бумажника, ни документов, ни денег в карманах не обнаружили. Только два полтинника и мелочь вместе с грязным носовым платком, ставочный билет с ипподрома с большой цифрой 5 в боковом пиджачном кармане да фотокарточка какого-то молодого парня.
- Дай-ка сюда снимок, Матвей, - заинтересовался Саблин.
Интеллигентное лицо. Молод. Тридцати еще нет, наверно. Хороший костюм. Кто это? Убийца? Но убийца не оставил бы своей фотокарточки. На обороте отпечатки пальцев.
- Оставь-ка пока мне эту карточку, - сказал он эксперту, осторожно засовывая снимок в целлофановый пакет. - Пальчики потом проверим. Да и щелкни разок "Поляроидом": мне снимок убитого тоже понадобится.
Эксперт снял крупно лицо убитого, камера автоматически проявила и отпечатала снимок. Саблин взял его вместе с ипподромным билетом.
Спокойно сидевшая рядом немецкая овчарка Индус не выражала никакого интереса к происходящему: она покрутилась около кустарника, потом присела, подняв морду к хозяину, взвизгнула осуждающе.
- Какие уж следы, - поморщился проводник, - когда кругом все затоптано.
Начальник районного отделения угрозыска явно не без скрытой радости обменялся взглядом с местным оперуполномоченным.
- Задачка сложная, - вздохнул он. - Дело, конечно, МУР берет?
- Возьмем, - сказал Саблин. - Вы все возвращайтесь. Тело - в морг. А я здесь побуду немножко. Есть необходимость.
Что за необходимость, у Саблина и не спрашивали. Только следователь прокуратуры лукаво заметил:
- Сыщик проснулся?
- Да он и не спал. Сейчас спросишь: дежурство? Да, дежурство. Вместе с тобой до завтрашнего утра.
"В какую сторону убийца мог выйти, - думал Саблин. - К табачному киоску? Едва ли: слишком заметно. Но спросить все-таки надо".
Киоскер был мрачен и молчалив. На Саблина он даже и не взглянул.
- За истекший час мимо вас кто-нибудь проходил? - спросил Саблин.
- Видел некоторых. А что?
- Запомнился кто-нибудь?
- Нет. Привык не вглядываться в прохожих. Даже тех, которые подходят ко мне, не помню. Свойство профессии.
Вероятно, их было двое: убийца и его жертва, размышлял Саблин. Троих заметил бы даже нелюбопытный киоскер. Шли, видимо, по дороге к санаторию. Она же ведет в близлежащее Ясенево. Оттуда идти сюда смысла нет: там ведь лесной массив ближе, и убийце незачем было искать так далеко уединенное место. Дорога пустынна, прохожих и машин мало. Убийца мог отстать на полшага и ударить ножом сзади. Должно быть, это рослый и сильный человек, способный перенести тело от дороги в глушь и швырнуть его на кустарник. Но где он вышел? Ведь это не загородный, а московский лес, и встречи с прохожими неминуемы...
Нашлись и прохожие. Минуту-две спустя из того же леса выбралась на лужайку немолодая женщина с рыжей собакой колли. Саблин представился и спросил, не видела ли она кого-нибудь.
- Видела, - охотно откликнулась она, - трех мальчиков, грибы искали. Милиционера на мотоцикле: он часто объезжает лесок по дорожкам. И еще мужчину с портфелем. Возможно, шел к санаторию. А вы кого-нибудь ищете?
- Ищу, - согласился Саблин, но о недавнем убийстве рассказывать ей не

стал. Мужчину с портфелем он, быть может, найдет в санатории.
Милиционер ждать себя не заставил, вырулил из-за церкви и сразу же остановился: Саблин был в форме.
- Не знаю, товарищ капитан, - откозырял старшина. - Ничего не слыхал, был по ту сторону участка.
- А кого видели?
- Двоих, бок о бок шли. По этой дороге, от Профсоюзной. Лиц не разглядел, только взглядом окинул. Немолодые. Шли медленно, будто гуляя.
- Где именно?
- По той же дороге. Впереди, не доезжая киоска.
- Еще кого?
- Опять же парочку. Только это знакомые: дочь слесаря из жэка Катерину Смирнову с ее парнем. Учащийся из ПТУ. Да они близко. Сидят в старой беседке.
Саблин знал эту беседку и нашел ее тотчас же. Парочка целовалась, не стесняясь прохожих. Но Саблина сейчас же углядели и отодвинулись друг от друга.
- Мы никого не трогаем, - смутилась девушка.
- Вижу, - сказал Саблин. - А кого вы видели, когда шли сюда и здесь сидели?
- Никого, - отрезал парень. - Час просидел здесь, ее дожидаясь, - он указал на соседку.
- А я видела, - вмешалась девушка. - Двух стариков обогнала. С Профсоюзной шли. Один, правда, помоложе, коренастый, рослый в серой болонье, другой ростом пониже в пиджаке. Лиц не запомнила. Да и, честно сказать, не вглядывалась.
- В каком пиджаке? - спросил Саблин. - В темном? Светлом?
- Боюсь обмануть, товарищ капитан, не помню.
- Криков, стонов не слышали, когда сидели?
Оба сразу сказали:
- Нет.

* * *

Это было первое крупное дело Саблина с тех пор, как его приказом по министерству перевели в Москву. Успех капитана в розыске древнерусской иконы начала пятнадцатого века, украденной шайкой мошенников, обеспечил ему должность старшего инспектора Московского уголовного розыска. Загадочное убийство в одном из лесопарков Москвы и было именно таким делом, в котором майор Лиховец, непосредственный начальник Саблина, захотел проверить способности нового сыщика. Тем более что он в этот день был дежурным по городу.
Майор едва ли ошибся. Терпеливый, внимательный, никогда и никуда не спешивший, тщательно проверяющий все узнанное и найденное, капитан Саблин был именно тем человеком, кто на вопрос: "Что за профессия - сыщик?" - отвечал, не задумываясь: "Это не профессия, это - призвание".
Убийца мог уехать на другой конец города? Конечно. Но он мог вернуться домой, если жил по соседству. Есть ли жилые дома вблизи санатория? Есть. Надо проверить.
Четыре жилых дома обошел Саблин, заглянув в каждое домоуправление с одним и тем же вопросом:
- Знакомы ли вам эти лица?
И показывал две фотокарточки: убитого и человека, фотоснимок которого был найден в его кармане. И слышал везде один и тот же ответ: нет. Дальше идти было некуда, дальше - лес.
Но еще оставался санаторий, милицейский пост у которого и вызвал бригаду МУРа.
- Кто-нибудь из отдыхающих или гостей проходил за этот час в санаторий? - повторил свой вопрос Саблин.
- Проходил, - гласил ответ. - Сейчас же после появления мальчишек. Отдыхающий в санатории член-корреспондент Академии наук профессор Светлицкий. Повидать его можно. Только сейчас обед, и все отдыхающие в столовой.
Беспокоить Светлицкого за обедом Саблин не стал, подождал в холле, со всех сторон увешанном подлинниками старых фламандцев, французов и российских передвижников: до революции здесь было поместье князей Трубецких, сохранившее кроме картин и образцы мебели прошлых веков. После своего увлечения древнерусской иконописью капитан с интересом рассматривал увиденное. За этим занятием и застал его профессор Светлицкий.
- Вы меня ждете, товарищ? - спросил он.
- Вас. Вы единственный, кто возвращался после полудня из города: мне сообщили об этом в милицейской будке у входа. Мы расследуем убийство, происшедшее в это время в здешнем лесу. Вы шли пешком. Может быть, слышали крик или стон и прошли мимо, не обратив внимания?
- Ничего не слышал и никого не убивал.
- Я не подозреваю вас, профессор, - усмехнулся Саблин. - Меня лишь

интересует, кого вы видели на вашем пути.
- Мальчишек, бегущих мимо, я видел, а еще раньше, у поворота дороги с Профсоюзной, встретил человека - седого, старого, но не дряхлого, даже чем-то напоминающего меня. Только я не выношу этих сизо-серых плащей. Они и от дождя не предохраняют, и уродски скроены.
- Вы могли бы опознать его, если увидите?
- Если он будет в том же плаще - да. Завтра опознаю, через неделю опознаю, а за больший срок не ручаюсь.
"Один вероятный свидетель есть, - подумал Саблин. - Только вероятный, да и то с оговорками. Надо искать".

Глава вторая

Утром, сменившись с дежурства, Саблин поехал на ипподром: все-таки шанс опознать убитого. Стоило подождать сводки происшествий: вдруг да появится пропавший без вести. Хотя тут ждать можно было долго: а вдруг у убитого родственников нет? А вдруг он пенсионер, на работе его не хватятся?..
Однако результат обнаружился уже в канцелярии ипподрома.
- Наш конюх, Ефим Ильич Колосков, - сказала, едва глянув на карточку, секретарша. - На работе его, кажется, нет. Может, заболел? Справьтесь у конюхов...
В первом же тренотделении, куда заглянул Саблин, все подтвердилось.
- Наш, Ефим, - сказал один из конюхов, седой высокий старик. - А почему он так голову запрокинул?
- Мертв, - ответил Саблин.
- Не может быть! Я же его вчера здоровым видал, живехоньким...
- Когда?
- Говорю: вчера. Утром. С шести часов здесь торчали.
- А в два часа его убили, - сказал Саблин. Здесь он мог раскрыться: убили не на ипподроме, а в шести километрах отсюда.
- С кем он ушел? - продолжал Саблин.
- Сейчас узнаем. Володька! - крикнул первый конюх.
Из третьего стойла выглянул лохматый парень лет девятнадцати в клетчатой ковбойке и джинсах, заправленных в резиновые до колен сапоги.
- Чего? - спросил он недовольно и не отходя от двери. Оттуда пахло сеном, конским потом и неубранным вовремя навозом.
- Тебя участковый требует. Допрашивать будет, куда ты Ефима дел?
- Ходил я к нему в обед, - сказал парень, по-прежнему не двигаясь с места.
- Дома его нет, и дверь на замке. А за что это меня допрашивать собираются?
- Я не ваш участковый, а инспектор уголовного розыска, - представился Саблин. - И никого допрашивать не буду. Просто спросить хочу кое-что, потому что веду дело об убийстве вашего товарища по работе, Колоскова Ефима Ильича.
Володька подошел ближе, растерянный и недоумевающий. Сообщение Саблина его потрясло. Он даже ни о чем не спросил. Спросил первый конюх:
- Где же это его прихлопнули?
- Извините, товарищи, - сказал Саблин, - спрашивать буду я. Вчера с утра Колосков был на работе. Когда же и с кем он ушел?
- После полудня его не было, - ответил уже Володька. - А ушел он один. Он всегда один уходит. Ни с кем не общается.
- Значит, и друзей у него не было?
- Нет, - ответили оба.
- Ни в одном тренотделении, - добавил Володька. - А со мной вообще не считался. Командовал, как в строю.
- А почему ему тобой не командовать? - сказал первый конюх. - Кто ты есть и кто он? Лучшим конюхом считался. И, честно говоря, по справедливости. Призовых лошадей вырастил: и Жар-птицу и Воронца. В этом году Огонька в дербисты вывел. Не дружил с ним, а скажу: не зря его из Одессы выписали.
- Ну, допустим, друзей не было. А врагов?
Конюхи, вспоминая, переглянулись. Помолчали.
- А из-за чего враждовать-то? - пожал плечами старик. - "Козла" с ним не забивали, на троих не соображали, детьми не роднились. Да и не было у него детей-то. И ставку одну получал. Старый человек, тихий, неразговорчивый Никого не обидел, никому не грубил. А Володькой командовать умеючи надо: парень задиристый.
- Где вы были вчера после обеда? Скажем, от часу до двух? - спросил Володьку Саблин.
- Весь день в стойле был. Как и все здесь.
- Что верно, то верно, - подтвердил старый конюх. - Может, из Одессы кто?
Саблин насторожился:
- Что - кто?
- Приезжали как-то разок, другой. Наездники приезжали. Вы к главному зоотехнику наведайтесь.
- А из наездников кто с его лошадьми работает? - Саблин прежде всего искал внутренние связи, внешними займется потом.
- Сейчас Плешин Михаил Иваныч, - охотно откликнулся конюх. - Он и Фильку и

Огонька тренирует. С одной конефермы жеребцы. Призовые.
Еще одна линия, задумался Саблин: наездники, жокеи, конефермы, аукционы, лошади. Но раздумывать долго было нельзя. Спрашивать надо, пока отвечают с готовностью. Он и спросил:
- А где мне повидать Плешина?
- В больнице он. Пятьдесят первая, - подал голос Володька. - Аппендицит у него.
- Давно лег?
- Третий день уж лежит.
Придется поехать, решил старший инспектор. Но еще на ипподроме не все было закончено. Он записал фамилии опрошенных и пошел через поле к трибунам.

* * *

А кто может опознать человека на фотокарточке, найденной в кармане убитого? Ни в управлении, ни в конюшнях его не опознали. Посоветовали у кассирш спросить: может быть, завсегдатай? День был небеговой, и кассирш Саблин нашел в буфете.
Кассирш было трое. Они пили кефир, закусывая его бутербродами с сыром. Взглянули на него с любопытством: что понадобилось от них франтоватому милиционеру с погонами капитана?
- Я из уголовного розыска, - отрекомендовался он.
- Ого! - сказала одна. - Чем можем помочь мы господину Мегрэ?
- Только мы никого не убивали, - откликнулась другая.
Третья смотрела выжидательно, молча отхлебывая кефир. Саблин вынул фотокарточку:
- Не узнаете ли вы этого джентльмена? Может быть, примелькался вам на трибунах?
Кассирши долго и пристально всматривались. Но ни одна из них его не признала.
- Разве запомнишь их, мелькающих у окошка кассы. Может быть, игрок, может быть. Только не из тех, кто нам уже надоел.
Молчавшая кассирша, допив кефир, вдруг вспомнила:
- А вы у Зойки спросите. Она придет сейчас. По-моему, это ее клиент.
Зоя Фрязина, лет двадцати пяти на вид, высокая, синеглазая, с круто взбитой платиновой прической, отчего она казалась еще выше, красивая даже в сером рабочем халате, действительно входила в буфет.
- Поспеши, Зоя, - не очень дружелюбно позвали ее кассирши. - Тобой МУР интересуется.
- Почему бы это? - спросила Зоя. Даже нотки удивления не было в ее голосе.
Саблин протянул ей тот же фотоснимок.
- Узнаете? - спросил он.
- Откуда у вас эта карточка? - нахмурилась Зоя.
- На работе спрашиваю только я. А я на работе, - настойчиво повторил, как и ранее в тренотделении, Саблин.
- А если я не отвечу?
- За отказ дать свидетельские показания я могу вас привлечь к ответственности.
Такой оборот разговора кассиршам понравился. Они даже зааплодировали.
- Не трещите, бабы! - оборвала их Зоя и обернулась к Саблину: - Вы шутите?
- Нет.
- Так что же я должна засвидетельствовать?
- Вот эту личность, - Саблин еще раз предъявил фото.
- Не вам чета. Тридцать лет - и уже доктор наук, Максим Каринцев. Старший научный сотрудник Института новых физических проблем.
- Игрок?
- Я бы не сказала. Играет нечасто и не в каждом заезде. Лошадей знает и редко проигрывает.
"С вашей помощью?" - хотел было спросить Саблин, но не спросил. Зоя сама сказала:
- Я не размечаю его программы. Это делает кто-то другой с ипподрома. Либо конюх, либо наездник.
- У него здесь есть знакомые? - поинтересовался Саблин.
- Многие. Только мне он их не назвал.
- Недавно познакомились?
- Не очень давно. Прошлой осенью в Кисловодске. Я подружилась с его приятельницей. Марина Цветкова, художница из Дома моделей.
Зоя отвечала если не с испугом, то с повышенной осторожностью. Понимала, что заинтересованность инспектора уголовного розыска далеко не случайна. Откуда у него эта карточка? Может быть, нашел ее на трибунах? Но тогда проще было отдать ее ей, а не проявлять излишнее любопытство. Но Саблин продолжал задавать вопросы.
- И вы часто с ними встречаетесь?
- Нечасто, но встречаюсь.
- Большая компания?

- Не очень.
- Ученые?
- Возможно. Но я лично встречаюсь с Максимом обычно в компании с Дином.
- А кто этот Дин?
- Из американского посольства. Что-то там по культурным связям. Но превосходно говорит по-русски. Дин - это имя, а фамилия Хэммет. Вполне порядочный, по-моему, даже просоветски настроен.
- Знаешь, Зойка, - вмешалась одна из кассирш. - На дерби я видела твоего Дина вместе с Колосковым из тренотделения.
- Что ж, и ему, может быть, понадобилось разметить программу, - отрезала Зоя.
Значит, еще не слыхали о гибели Колоскова, подумал Саблин, но информировать их не стал. Ему еще потребовалось зайти в отдел кадров, прояснить прошлое Колоскова. А прошлое это было небезынтересным. В краткой справке, открывавшей досье Колоскова, значилось:
"В 1941 году не эвакуировался из Одессы. Якобы опоздал к отходу парохода, увозившего людей и лошадей с ипподрома. В оккупированной Одессе пошел служить полицаем 28-й одесской оберфельдкомендатуры. С гестапо связан не был. В 1948 году был осужден на десять лет в исправительно-трудовой колонии строгого режима. В 1953 году был освобожден по амнистии. С мая 1954-го - конюх Одесского ипподрома. В 1974 году по ходатайству наездников был приглашен на работу в Москву".
"Следы ведут в прошлое", - вспомнил Саблин много раз читанную им реплику. Да, ведут. И, видимо, там, где оно начиналось, следует их искать.
Но у инспектора еще не был закончен розыск в Москве.

Глава третья

Продолжился он в коммунальной квартире на Беговой, где жил конюх. Старший инспектор явился с обыском вместе с экспертом научно-технического отдела Матвеевым и сержантом Дудко. В качестве понятых пригласил соседей по квартире, мужа и жену Захаровых, также работавших на ипподроме. Пока сержант вскрывал замок двери убитого, Саблин поинтересовался их взаимоотношениями с Колосковым. Давно ли они жили вместе с ним в общей квартире? Оказалось - давно. Ее предоставила им администрация ипподрома.
- Трудный жилец?
- Что вы! Тихоня. Слова лишнего не скажет, все молчком. Ничем не беспокоил.
- Не грубил?
- Никогда. Только угрюмый был, неласковый. Ни к нам не ходил, ни мы к нему не ходили.
- Кто-нибудь ходил все-таки?
- Наездник заходил. Плешин Михаил Иваныч. Больше, пожалуй, и никто.
- Один еще заходил, правда, - вмешалась жена Захарова. - Ни Ефима, ни мужа дома не было. Только я одна и торчала на кухне. Высокий и в плечах широк. Бритый! Волос не видела, он не сымал шапки: дело зимой было. Чужой, не с ипподрома. Не наш.
- Пожалуй, и я его на Беговой видел, - вспомнил муж. - У самого дома. Он в такси Ефима запихивал, а сам к водителю сел. Из окна, правда, смотрел...
- Когда это было? - вздрогнул Саблин.
- Да в тот самый день, когда Ефим не вернулся. После полудня. Минут не помню.
- Опознаете, если встретите?
- Может, и опознаю.
- Да и я, пожалуй, не ошибусь, - сказала жена.
А ведь это находка, задумался Саблин. В сопоставлении со Светлицким еще два неколеблющихся свидетеля. Только с мотивом будет труднее.
- Готово, Юрий Александрович! - позвал Саблина эксперт. - Вскрыли без взламывания.
Комната Колоскова полностью отражала характер хозяина. Два скаковых седла и беговая сбруя, подвешенные на свободной от окон стене, большая картина маслом, натянутая на подрамник, бесчисленное множество старинных олеографий и нынешних литографий в рамках-самоделах, а то и просто вырезанных из журналов и прибитых к стене ржавыми кнопками, без пояснений выдавали натуру и призвание профессионала-конника. Лошади, лошади, лошади, скакуны и рысаки, тренированные для рысистых испытаний и скачек конкура и выездки, отвоевали все пространство обоев. "Крепыш, Квадрат, Зейтун, Анилин, Ихор, Петушок", - читал подписи Саблин. Для бывшего хозяина комнаты снимки эти были иконами.
- Все пальцы хозяйские, - пояснил эксперт, исследовав отпечатки на ручке двери, недопитом стакане с водой, на клеенке стола и дверцах шкафа, - а вот с окурками повозимся.
Под столом было разбросано полкоробки недокуренных папирос.
- Он всегда был таким неряхой? - спросил у Захарова Саблин.
- Наоборот! - воскликнул тот. - Аккуратист. Вы только на стены поглядите.
- Может быть, волновался, - подумал вслух Саблин. - Или курил не он?
- Интересно получается, - заметил эксперт, - когда мы уезжали с места

преступления, я увидел окурок. Даже машину остановил, чтобы подобрать. Тот же "Беломор", и так же изжеваны и смяты папиросы. Может быть, убитый курил или убийца.
Обыск ничего не дал, только кратенькую записку на листке из блокнота:
"Заходил. Не застал. Со здоровьем плохо. Врачи настаивают на операции. Придется в больницу лечь. Митрий".
- Кого на ипподроме зовут Митрий? - спросил Саблин.
- Плешина. Он сейчас Огонька работает.
- Так он же Михаил Иваныч?
- Давно это случилось. Когда еще поддужным у самого Рожкина был, так тот и повелел ему Митрием зваться. Сам-то он тоже был Михаил Иваныч. Чтобы не путали. Ну и повелось: Митрий да Митрий. Классный наездник. Призер.

* * *

Накануне Плешину сделали операцию. Когда Саблин вошел к нему, набросив на плечи белый халат, он лежал на спине, сложив руки на груди.
Саблин назвал себя, но удивления не вызвал.
- Что сделал страшного? - спросил Плешин, не двигаясь.
- Не вы, но кое-кто сделал.
- С Огоньком что-нибудь?
- С Огоньком все нормально, но конюх его убит.
- Ефим?
Саблин кивнул.
- Как же так? Неужели лошадь? - Плешин даже попытался подняться.
Саблин осторожно надавил ему плечо, прижав к подушке. Испуг перехватил наезднику горло.
- Лежите, лежите. Сейчас все расскажу. Не лошадь. Не четырехногое, а двуногое. Человек. А кто, мы пока еще не знаем. Только ищем.
- Где? На ипподроме?
Саблин рассказал, где и как было обнаружено тело убитого.
- Что я должен сделать? - спросил Плешин.
- Рассказать о нем. Как можно больше и как можно подробнее. О его личности, личной жизни, о друзьях и недругах, о знакомстве и встречах. Играл или не играл. Помогал ли кому выигрывать. И не старайтесь его защищать или оправдывать. Это ему уже не поможет.
- Что я могу рассказать о нем? - вздохнул Плешин. - Превосходный конюх, влюбленный в свое ремесло. Я бы даже сказал, искусство. С инстинктивным чутьем лошади. Даже в жеребенке почувствует будущего призера... Вы у него на квартире были? Ведь это не комната, а молитва о лошади. Он был по-своему даже религиозен. Только богом его был конь. Или орловский рысак, или чистокровный ахалтекинец. В любой конюшне мира ему бы цены не было. А вот о личности ничего не скажу. Не знаю. И никто на ипподроме не знает. Замкнутый, неразговорчивый, никогда ни о чем беседы не начинал, если вопросов не было. Уважительный, но, как бы вам сказать...
- Неласковый?
- Точно. С Володькой, подручным его, излишне строг был, потому что ревновал к нему любимую лошадь. Когда Володька Грацию отрабатывал, даже сердился. И, между прочим, напрасно. Володька к нам конюшенным мальчиком пришел, а сейчас у него такое же чутье лошади, как у Ефима. Я бы не Захарова к Огоньку конюхом поставил, как, наверное, главный зоотехник решит, а Володьку. Ему тоже скоро цены не будет.
Володька не интересовал Саблина, но он выслушал. Только спросил:
- А были какие-нибудь недруги у Ефима?
- На ипподроме? Не было, конечно. Любить не любили - молчунов ведь в любом коллективе не жалуют, но ненавистников у него не было. Так что на ипподроме убийцу не ищите, таких гадов у нас нет.
- А о прошлом его, Ефима, что-нибудь известно?
- О прошлом он никогда ничего не рассказывал. Прошлое его известно только в отделе кадров. Ходили слухи, что он в оккупированной Одессе был, за что-то потом сидел, но, когда его спрашивали об этом, он молчал, как испуганный. А вероятно, все в порядке было, если его из Одессы на службу выписали.
- Из Одессы, - задумчиво повторил Саблин. - А кто-нибудь с Одесского ипподрома к вам приезжал?
- Бывало. Этой весной приезжал Глотов Иван Фомич, мой однокашник. Вместе у Карамышева азы проходили. Великий наездник был. Кстати, Ванька вместе с Линейкой приезжал. Хорошая резвушка. Ее Пятигорск купил.
- Как он с Колосковым?
- Никак. Ефим о нем и не вспомнил. Даже на испытания Линейки не пришел. Иван, понятно, обиделся. Так и уехал, не прощаясь.
- Я объяснил вам, что меня интересует, - сказал Саблин. - Вы не учли двух вопросов. Первый: помогал ли он кому-нибудь выигрывать в тотализаторе? И второй: о его знакомствах за пределами ипподрома.
Плешин ответил с виноватой улыбкой:

- Отвечу на второй вопрос сразу. То, что происходит за пределами ипподрома, меня не трогает, не волнует, не задевает и не тревожит. Я говорю не о событиях в мире, а о житейских мелочах. Я не интеллектуал, а только лошадник. И это не ограниченность, а страсть. В этом смысле я похож на Ефима и потому не знаю ничего о его знакомствах. Да и были ли они, не убежден. Теперь отвечу и на первый вопрос. Вы, вероятно, имеете в виду разметку программ? Этим занимаются у нас все: и знающие толк в лошадях, и ни хрена не понимающие в них, вроде билетных кассирш. Занимаются и за деньги, и по знакомству. Размечал ли программы Ефим? Не знаю. Может, и размечал: почему же не заработать пятерку или десятку? Одно знаю точно: он сам, как и я, никогда не играл. Верующий лошадник не приемлет тотализатора. Ни Ситников, ни Насибов, выигрывая, не думали о денежных выдачах в кассах тотализатора. Их сердце согревал лишь тот счастливый миг, когда их кони проходили первыми призовой столб. Их лошади, а не они сами. И я так думаю, хотя далеко не всегда прихожу первым. Не осуждайте и не хвалите нас: мы, как буддисты, отдаем сердце одному богу без отца и без сына - коню.
Саблину не хотелось уходить, хотя он и получил ответы на все предполагавшиеся вопросы. Он опять заглянул в то спортивное Зазеркалье, в тот волшебный мир вчерашних Крепышей и Квадратов и нынешних Абсентов и Анилинов, арабских скакунов и чистопородных орловцев, которое он видел в комнате Колоскова и в котором слово "Лошадь" пишется с прописной буквы.
Но и этот допрос мало что дал Саблину. Может быть, ответ надо искать среди неизвестных знакомств Колоскова? Или в оккупированной Одессе? Или ответ связан с человеком, фотография которого найдена в кармане убитого?

* * *

Из больницы Саблин поехал в Дом моделей к художнице Марине Цветковой. У нее он надеялся получить ответ на вопрос: почему фотопортрет физика Максима Каринцева очутился в кармане убитого? Да еще в день убийства и совсем новенький.
- Да, я знаю этого человека. И знаю, что вы уже спрашивали о нем у Зои Фрязиной, - сказала художница.
- Допустим, - согласился Саблин, отметив про себя, что Зоя рассказала подруге о его визите. - И давно его знаете?
- С прошлого лета. Познакомились в Крыму.
- Бываете на бегах?
- Редко. Не увлекаюсь тотализатором.
- А Каринцев играет?
- Иногда. Он слишком занят для таких развлечений.
- А если играет, то по размеченной программе?
- Да. Он отдавал ее кому-то на ипподроме.
- Фрязиной?
- Едва ли. Зоя редко угадывает.
- Может быть, Колоскову?
- В первый раз слышу эту фамилию.
Саблин очень надеялся на этот вопрос, но ответ разочаровал его.
- Тогда скажем иначе. Ефиму? - вновь спросил он.
- Кому?
- Вы слышали это имя? От Каринцева хотя бы.
- Никогда.
- А почему его фотокарточка оказалась в кармане у Колоскова?
- Понятия не имею. Кто этот Ефим Колосков?
- Конюх, - улыбнулся Саблин.
- Так почему же вы, старший инспектор уголовного розыска, идете ко мне, художнице Дома моделей, спрашивать о делах какого-то конюха? Что-то случилось на ипподроме? Допускаю. Но уверяю вас, что ни я, ни доктор технических наук Максим Каринцев не имеем к сему никакого отношения. Может быть, ваш конюх украл эту карточку или нашел ее на трибунах? Так идите на ипподром и задавайте там свои вопросы.
"Значит, Фрязина ничего не рассказала ей ни об убийстве конюха, ни об этой злосчастной карточке, - подумал Саблин. - Интересно, почему? Очень интересно!.." - Тогда простите, - сказал он художнице. - Я охотно воспользуюсь вашим советом.

Глава четвертая

Человек вошел в будку телефона-автомата, плотно прикрыл за собой тяжелую дверь, бросил в щель двухкопеечную монетку, сверяясь с клочком бумажки, набрал номер.
- Але! - сказал он с хрипотцой, то ли естественной - простыл, то ли с намеренной. - Але! Дом литераторов? Там у вас рядышком дипломат сидеть должен. Американский. Есть такой? Кликните его, будьте ласковы, это с парка звонят, с таксомоторного... - подождал, переминаясь с ноги на ногу. - Але! Это вы? Тут какое дело: все утверждено, деньги выделяют... Ага. Ага... Ждать?.. Ладно, дело привычное, подождем... - повесил трубку, стукнул кулаком по автомату: монетка назад не выскочила, глубоко провалилась. - Дело привычное, - повторил он, ни к кому, впрочем, не обращаясь, вышел из будки, пошлепал растоптанными сандалетами по горячему асфальту.

* * *

Гриднев выбрался из тесного зальчика Дома литераторов - Малого зала, как он именовался в пригласительном билете, закрыл за собой дверь и облегченно вздохнул: слава богу, отсидел свое на этой говорильне. На "говорильню" Гриднев обещал прийти, сейчас понимал: опрометчиво обещал, но слова не нарушил, даже выступил, сообщил миру пару "мудрых" мыслей. Тема "говорильни" - роль детективной литературы в идеологической борьбе - сама по себе интересна, и Гридневу было что сказать: любил он детективы, много и охотно читал, благо английским владел в совершенстве. Но, скучно начавшись, разговор скучно и продолжился. Чувствовалось: неинтересно было братьям писателям, тем более в ресторане раков подавали, случай здесь нечастый.
Раки Гриднева не привлекали, честно говоря, не умел он их есть, побаивался живых, не видел вкуса в вареных. Посему решил позвонить на службу, вызвать машину, а до ее прихода посидеть в кафе, выпить чашку кофе, выкурить сигарету, народ посмотреть: какие они, писатели...
Телефон был на столике администратора, женщины могучей и неприступной на вид. Гриднев двинулся было к ней, на ходу обдумывая, как бы свою просьбу покуртуазнее выразить, поджентльменистей, чтобы растаяла неприступная, как телефон зазвонил и администраторша взяла трубку.
- Цедеэл, - сказала она баритоном и повторила раздраженно: - Ну, Дом литераторов, Дом литераторов. Кого вам?.. - выслушала, отстранила трубку, огляделась, увидела кого-то поодаль - аж засветилась вся: - Господин Хэммет! Дин! Вас к телефону...
Хэммет?.. Гриднев с интересом взглянул на человека, который, вовсю улыбаясь, спешил к телефону. Интересный мужик, "фактурный", - говорят про таких. Не слишком высокий, так - роста среднего, элегантный, но не с иголочки, а чуть помятый, точнее - обношенный в самый раз. Галка, жена Гриднева, сказала бы: не одежда на нем, а он в одежде. Точно. Что еще? Легкая седина. Легкий загар. Легкая сутулость. Легкий акцент:
- Откуда, Аленочка?
- Вроде из такси, Дин, - неприступная администраторша растеряла всю неприступность: видать, любили здесь "легкого" иностранца, заочно Гридневу известного.
- Говорите, - Хэммет взял трубку. - Слушаю... - помолчал, покивал невидимому собеседнику, подвел итог: - Значит, все в порядке?.. Ну, ждите. Ждите, я появлюсь.
Он повесил трубку и посмотрел на Гриднева:
- Вам позвонить?
- Если можно.
- Аленочка разрешит. Да, Аленочка?
- Только недолго, товарищ, - по-прежнему улыбаясь, сказала администраторша.
Гриднев позвонил в гараж и вызвал машину. Поблагодарив "неприступную", он подошел к Хэммету, рассматривающему витрину с фотографиями.
- Спасибо за протекцию. Не будь вас, хозяйка телефона вряд ли бы допустила меня до него.
Хэммет с готовностью, будто он только и ждал реплики, откликнулся:
- Аппарат служебный. Но пользуются им многие. Аленочка только на вид строгая.
- Хорошо вы говорите: Аленочка...
- Неправильно?
- Скорее: Аленушка... Но так тоже неплохо. Ласково.
- Я еще много делаю ошибок в русском.
- Англичанин?
- Американец.
- Работаете здесь?
- Я дипломат. Служу в посольстве. Рядочком.
- Рядышком.
- Спасибо за поправку... А вы писатель?
- Если бы!.. Бюрократ от литературы.
- Это как?
- Филолог. Специалист по англо-американской детективной литературе.
- О-о! - явно обрадовался Хэммет. - Родственники души!
- Родственные души, точнее. А вы любите детективы?
- Кто их не любит?
- Моя жена.
- Женщины практичны. А детективы - дело романтиков.
- Это вряд ли. Какая романтика в убийствах?
- При чем здесь убийства? Романтика - в поиске, в отборе вариантов, в дедукции. Романтика, если хотите, в тайне, которой окутано преступление.
- Тайна романтична, если романтична разгадка, итог поиска. А какой итог у преступления? Наказание. И в нем нет никакой романтики.
- Знаю, читал: Достоевский, загадка русской натуры.
- Русская натура здесь - пришей кобыле хвост.

- Как, как?
- Поговорка. Иначе: ни при чем тут натура. Разве в вашем Нью-Йорке за преступление не предусмотрено наказание?
- Я из Чикаго.
- Ну, в Чикаго, в Сан-Франциско, в Далласе...
- Кстати, о Далласе. Не предусмотрено. Убийца Кеннеди так и не найден.
- Убийца-то найден. И наказание предусмотрено - законом. Только между законом и жизнью бо-о-льшая пропасть. Кто за убийцей стоял, те скрыты.
- И я об этом. Такова система.
- Какая система?
- Государственная.
- Странный вы дипломат. Ругаете свою систему, ее же и представляя, ей же служа.
- Кто вам сказал, что я ее ругаю? Я ею восхищаюсь.
- Тем, что она позволяет убийцам быть безнаказанными?
- Безнаказанными - нет. Недоказанными, непойманными - да.
- Непойманный убийца - это слабость полицейского аппарата.
- Полицейский аппарат не всесилен. Разве ваша милиция всех преступников славливает?
- Ловит. Нет, не всех. Но у нас существует понятие: неотвратимость наказания. Карманный воришка может оказаться до поры везучим. Но повезет раз, два, десять, а на одиннадцатый он будет, как вы говорите, словлен.
- Воришка... А убийца?
- У нас убийство - самое страшное преступление. Оно - редкость, по сравнению со статистикой убийств в Соединенных Штатах. И конечно же ни одно не остается нераскрытым. Дело в сроках.
- И конечно, здесь - заслуга вашей системы. Социалистической.
- Не вижу повода для иронии. Да, заслуга. Это у вас Диллинджер или Аль Капоне - национальные герои. У нас бы они были врагами нации.
- У нас, у вас... Мы - как на диспуте. Я правильно сказал?
- Правильно. Так у нас и есть диспут. Мини-диспут. О преимуществах детективной литературы. Кстати, ваши лучшие писатели - детективисты очень озабочены поимкой преступника. И если он не ловится, то обвиняют они именно систему.
- Не все.
- Я же сказал: лучшие. Не Спиллейна же к ним причислять.
- А чем плох Спиллейн? Его герой - сильная личность.
- Мерзкая личность. Синдром вседозволенности.
- Опять система виновата?
- А то! Вон у нас, слышали, наверно, ходил один с топориком, сильная личность. Всем миром ловили.
- Милиция не справилась?
- Милиция и справилась. Людям тошно было: живет среди них гадина. Вот и помогали милиции, как могли.
- Знаю: дру-жин-ни-ки...
- Не только. Попроситесь по вашим каналам на Петровку, в музей милиции. Там вам расскажут подробности.
- Спасибо, попрошусь. Так ведь не пустят?
- А вы очень попроситесь. Скажите, что пишете диссертацию на тему, скажем, "Сравнительный анализ работы чикагской полиции и московской милиции в их связи с населением представляемых городов". Красиво?
- Вы шутник, мистер филолог.
- Я серьезен, как никогда. Благодарю вас за беседу, господин Хэммет. Мне пора.
- А может, по рюмке водки?
- Это бы можно, только мне и вправду пора.
- Не смею захватывать.
- Задерживать, господин Хэммет, задерживать...

* * *

Забавный мужик, думал Гриднев, сидя в машине. Как он в простачка славно играл? Наша система, ваша система... Ай, Хэммет, ай, дипломат! Хорошо, что посмотрел на него, так сказать, своими глазами. Хоть известно теперь, с кем вести заочное сражение, проверить на практике теорию детектива. Кстати, а что он в Доме литераторов делает? Хотя, скорее всего, он не солгал: просто их "контора" действительно находится "рядочком", вот и бродит атташе, "родственников души" улавливает.
Машина остановилась у подъезда. Гриднев машинально взглянул на свои окна: свет горит, значит, Галка дома.
- Завтра к семи, товарищ полковник? - спросил шофер.
- К семи, - кивнул Гриднев. - Спокойной ночи.

Глава пятая

Гриднев просматривал очередную сводку МУРа у себя в кабинете на улице

Дзержинского. Среди преступлений, зарегистрированных в сводке, одно привлекло его внимание: убийство конюха Московского ипподрома Е.И.Колоскова. Именно Колоскова видели в компании с Хэмметом в его ложе на трибунах во время пятого и шестого заездов. То, что Хэммет - агент ЦРУ, органам безопасности было известно давно. Но ни задержать, ни выслать его как персону нон грата пока не было оснований. Колосков, вероятно, подсказывал Хэммету, какую лошадь надо играть, - так, кажется, на жаргоне "тотошников", - но могло быть и другое.
- Ну что ж, попробуем, - сказал Гриднев своему заместителю и другу майору Корецкому. Его он еще знал мальчуганом, подобранным воинской частью.
- Что именно? - спросил тот.
- А не взять ли нам дело об убийстве бегового конюха?
- Знаю о нем. Его ведет в МУРе старший инспектор Саблин.
- Вот с ним и возьмем.
- Почему? Фамилия нравится?
- Фамилия как фамилия. Звонкая.
- Очень звонкая, - усмехнулся Корецкий.
- Не понимаю.
- Саблин был комбриг или начдив, участник бунта левых эсеров. Правая рука Спиридоновой.
- Погубит тебя образование, Корецкий... Хотя, пользуясь твоими ассоциациями, могу продолжить: у меня был другой Саблин. Боевик из группы Седого в одесском подполье.
- Ладно, сдаюсь, - засмеялся Корецкий. - Но объясни все-таки, почему мы вмешиваемся в дела уголовного розыска?
- Хотя бы потому, что конюха Колоскова как-то засекли в обществе Дина Хэммета, - сказал Гриднев.
- Тебя тоже засекли вчера в том же обществе.
- Мы же знакомы, в конце концов. Вот и захотелось поспорить. И еще учти, что в сводке пометка есть: в кармане убитого найдена фотокарточка Максима Каринцева.
- Ого-о, - протянул Корецкий. - Это уже информация к размышлению, как говаривал незабвенный Штирлиц. Стоит побеседовать с Саблиным?
- Точно. Кстати, я уже его вызвал. В десять ноль-ноль. Он, наверное, в бюро пропусков сейчас...
Но Саблин уже постучал в дверь кабинета.
- Входите, - сказал Гриднев, оглядывая спортивную фигуру Саблина. - Не удивлены нашим приглашением?
- Нет, - спокойно ответил Саблин. - Вероятно, из-за фото Каринцева?
- Точно. Где-то здесь наши ведомства, может быть, и соприкасаются, кто знает. А проверить нелишне. Вот и будете работать с нами. С вашим начальством я договорился. Познакомьтесь: майор Корецкий, ваш напарник на время следствия. Покажите ему свое искусство.
- Искусство? - удивленно переспросил Саблин.
Гриднев пояснил:
- У сыщика и следователя, разведчика и контрразведчика, у каждого все свое, но есть и общее. Это творчество. Убедил? Ну а теперь расскажите о вашем творчестве. Что выяснилось по делу Колоскова?
Саблин рассказал.
Гриднев слушал и, казалось, мысленно взвешивал все услышанное. Кое-где одобрительно кивнул, кое-где поморщился.
- Опросы людей вокруг места преступления полезны, потому что отметают ненужные версии. Допрос наездника колоритен, но многого вам не дал. Только наметил личность убитого, но на след убийцы не вывел. Свидетелей, могущих опознать убийцу, вы нашли, но это поможет лишь тогда, когда вы предъявите его для опознания. Неудачна беседа с художницей Цветковой, как вы провели ее в Доме моделей. Вас сковал один вопрос: почему фотокарточка физика Каринцева оказалась в кармане убитого конюха? Оказалось, что она не знала ни конюха, ни о том, что он был убит. Все остальные вопросы ваши ни к чему не вели. Бывала ли она на бегах? Бывала. С Каринцевым? С Каринцевым. Играл ли он в беговом тотализаторе? Играл. Что вы узнали по сути дела? Ничего.
- Я это понял уже во время допроса, - согласился Саблин. - Честно говоря, мне было стыдно. Так провалить разговор!..
- А вам понятно, почему вы его провалили? Потому, что не учли роли, какую в этих событиях мог сыграть Каринцев. Может быть, даже не по собственному желанию и воле. Не учли и взаимоотношений художницы и физика. О них следовало знать.
Саблин, не обижаясь, слушал Гриднева. Ему нравился этот высокий полковник, чем-то похожий на Жукова первых военных лет, пожилой, но моложавый, чисто выбритый, коротко стриженный "под полечку", как стригутся обычно немолодые люди.
- И еще кое-что, - добавил полковник. - Вам не приходила в голову мысль о том, что разгадка убийства конюха может быть скрыта в его далеком прошлом? Был ли он в плену или в оккупации?
- В оккупации был. Служил полицаем в одесской комендатуре. После войны за

службу у гитлеровцев был приговорен к десяти годам в исправительно-трудовой колонии. Через шесть лет освобожден по амнистии.
- Выясняли по нашим каналам?
- Нет. Меня информировали в отделе кадров на ипподроме. Я уже собирался ехать в Одессу.
- Похвальное намерение. Обратитесь к полковнику Евсею Руженко.
- Следовало бы еще раз поговорить с Мариной Цветковой, - виновато замялся Саблин.
- Вам с ней больше общаться не надо: слишком начудили первый раз. С ней познакомится Корецкий. А вы езжайте в Одессу. Руженко поможет. Он в курсе всех оккупационных мерзостей. Во-вторых, поройтесь в судебном архиве: ведь суд, наверное, был в Одессе. В-третьих, разыщите Тимчука. Он крановщиком в Одесском порту работает, а был когда-то, как и Колосков, полицаем. Но вовремя в партизанское подполье ушел. Ведь и я тогда там был, а Колоскова-полицая не помню. Большая полицейская шайка была, но люди, конечно, разные. Кто поневоле втянут, кто из желания пограбить вдосталь, а кто и из гестапо послан был. На суде, конечно, могли и не разобраться: дело давнее. Ведь по горячим следам шли, кто-нибудь и уйти сумел. Или с немцами, или в глухомань. Уже тогда гитлеровцы к нам эту падаль забрасывали. И сколько их мы выловили!.. Свяжитесь с Тимчуком - не пожалеете.

* * *

В Одесском управлении государственной безопасности Саблина принял полковник Руженко.
- От Гриднева? Александра Романовича? - обрадовался он. - Звонил он мне. Значит, опять архивы подымать будем.
- Меня интересует дело Колоскова Ефима Ильича, бывшего одесского полицая, осужденного в сорок восьмом году и амнистированного в пятьдесят третьем, - пояснил Саблин.
- Помню, - сказал полковник. - Судилось трое: Колосков, Закирян и Лобуда. Я и следствие тогда вел. Посмотрите в архиве Одесского городского суда. Я позвоню. Только Лобуду судили заочно: бежал из-под следствия. Кто-то помог. Потом мы нашли кто. Заброшенный в Измаил гитлеровский агент Хребтов. На следствии он показал, что Лобуда погиб при попытке уйти за границу: утонул якобы, переплывая Дунай в районе Килии. Мы проверяли, но точно установить его гибель не удалось. Кстати, не понимаю, почему он бежал. С гестапо связан не был, как и его сотоварищи. Ну, получил бы свою десятку и - баста, мог бы жить честно. А суд, учтя бегство и два убийства при побеге, приговорил его к высшей мере. Однако за границей что-то о нем не слышно: может быть, затаился у нас где-нибудь, как затаились некоторые. Найдем в конце концов, отыщется след Тарасов.
В архиве городского суда Саблин нашел искомое дело. Суд не установил связи подсудимых с гестапо. Ни Колосков, ни Закирян советских людей не пытали и не расстреливали. Им вменялась только служба в полиции, незаконные аресты, обыски. Даже прокурор не требовал более десяти лет заключения. "Подсудимые Е.И.Колосков и А.Г.Закирян выселили семьи Соболевых и Гринько, захватили их квартиры и все принадлежавшее им имущество, - читал Саблин в обвинительной речи прокурора Михайлика, - произвели незаконный обыск в квартирах Миронова и Кривоносова, отправили на принудительные работы в Германию всех учительниц бывшей школы-семилетки No 24 на улице Свердлова, врачей родильного дома на улице Бебеля Смирнову, Пепельную и Карасик, переплетчицу Владычину, домашних хозяек Наживину, Орлову и Клименкову..." Список незаконных арестов, обысков и высылок, учиненных подсудимыми, в одной только речи прокурора насчитывал десятки фамилий, названных свидетелями обвинения.
Саблин скопировал также показания Лобуды, данные им следователю до своего бегства.
"- Имя?
- Павло Лобуда.
- Возраст?
- Родился в восемнадцатом.
- Образование?
- Ремесленное училище.
- Специальность?
- Слесарь.
- Почему пошли работать в полицию? Разве слесари в порту не требовались?
- Полицаем работать легче.
- И выгоднее?
- Это тоже учитывалось.
- На сигуранцу работали?
- Никак нет. В гражданской полиции.
- А в гестапо?
- Тем более.

- Не лжете?
- Найдите свидетелей.
- Мертвые ничего не скажут.
- Найдите живых.
- Найдем в документах гестапо.
- Говорят, их сожгли перед тем, как смыться из города.
- А откуда вам это известно?
- Слухами тюрьма полнится".
Далее рукой следователя старшего лейтенанта Руженко было написано:
"В найденных списках тайных и явных осведомителей гестапо имя Павло Лобуды не упоминается".

* * *

Тимчука Саблин нашел быстро: он действительно работал крановщиком в порту. Пушистые седые усы его ничуть не старили.
- Двухпудовой гирей помаленьку балуюсь, - похвастался он.
Разговаривали они в "Гамбринусе", пивном баре на Дерибасовской, названном так в память купринского. Тимчук, только что закончивший смену в порту, пригласил туда москвича:
- За кружкой пива и вспоминается лучше...
Саблин не возражал: жара в Одессе держалась адская.
- Гриднев сказал мне, что в дни оккупации вы были полицаем, - начал разговор Саблин.
- Був, - сказал Тимчук и тотчас же повторил по-русски: - Чего же скрывать: был. Но только в первые дни, пока не вывел в катакомбы Александра Романыча Гриднева. Там и остался, в боевой группе Седого.
- Меня вот что интересует, - продолжал Саблин. - Вы, конечно, и на процессе полицаев присутствовали?
- На каком? Их несколько было.
- Когда Колоскова и Закиряна судили.
- Пришлось. Свидетелем вызывали.
- Но я хочу вас спросить о том, которого на суде не было. О Лобуде.
- Был такой зверюга. Знаю. В другой фельдкомендатуре служил. Незнаком, но слыхивал.
- В частности, интересуюсь его работой в гестапо. В списках осведомителей его нет. Но ведь были и такие, которых гестапо использовало неофициально. Под кличками.
- Чего не знаю, того не знаю. Знал бы, сказал на суде... Так он при побеге двух из нашей охраны убил. Все одно - вышка.
- Кто убил - неизвестно. Может быть, их пристрелил его сообщник, тайком проникший в тюрьму, - вспомнил Саблин прочитанное судебное дело.
- Може, и тот постарался. Только без Лобуды не обошлось. Классно стрелял, говорят...

Глава шестая

К Марине Цветковой Корецкий проехал домой.
- Господи! - раздраженно воскликнула Марина. - И опять о карточке Максима?
- Опять, - послушно согласился Корецкий. - Что ж поделаешь, следствие.
- Так я же не убивала вашего конюха! И Максим не убивал. А вы подозреваете!
Корецкий выждал минуту и мягко, даже с виноватой улыбкой, вежливо пояснил:
- Мы пока никого не подозреваем, но хотим избавить от подозрения хороших людей. Мы ценим и уважаем товарища Каринцева как выдающегося ученого, но нас, честно говоря, интересует эта загадочная связь с ипподромом.
- Ничего загадочного, - отрезала Марина. - Я хожу на бега только потому, что меня приглашает Максим. А он - бывший конник-спортсмен, в детдоме воспитывался близ конефермы. К верховой езде приучен с детства. Вот и ходит на ипподром - больше смотреть, чем играть. Потому, может быть, знает и вашего конюха.
Корецкий выслушал и осторожно переменил тему, вернее, чуть-чуть сдвинул ее.
- У вас общая компания с Фрязиной и ее спутником?
- С Динни Хэмметом?
- Именно.
- Опасное знакомство?
- Нет, почему же? Пока неопасное, - подчеркнул Корецкий.
- Трудное у вас ведомство. Все-то вы подозреваете... А вы не смотрите, что он из американского посольства. Умный, интеллигентный и, по-моему, порядочный человек. И отнюдь не враг. Я Даже удивляюсь, зачем его держат в посольстве. Ему многое у нас нравится больше, чем в Америке, например газеты. Сдержанная разумная информация, а у них рекламная свистопляска с антисоветским душком. Так он говорит. Я не знаю американских газет, но мне нравится его критическая настроенность.
- И вы ему верите?
- А почему бы нет? Многие американцы настроены критически к порядкам в Штатах. И если он один из таких, то почему бы нам не дружить? Зойка, конечно, тряпичница, вцепилась в него намертво. "Березка" ей, видите ли, нужна, бар валютный, парфюмерия из Парижа. Ну а мне и Максиму Хэммет интересен просто как собеседник. Много знающий и многое видевший. Надеюсь, я рассеяла ваши подозрения?
- Допустим, что так, - подытожил встречу Корецкий.

* * *

В эту ночь Гридневу не спалось. Не принимал снотворного, чтобы не втягиваться, но не спалось. Не знал - почему. Работы много, но ее всегда много. Есть, конечно, и неразрешенные еще проблемы, но ни одна из них не должна бы укорачивать ночь. А все ж ворочался, раздраженный. Думал о том, что тревожило последние дни. В поле зрения попал молодой талантливый физик Максим Каринцев. Тревожит, да - это точное слово, именно тревожит его неожиданная дружба с Хэмметом из американского посольства. Может быть, Каринцев - это первая карта разведчика? Необходимо обезопасить ученого. На работе и дома, в научных и личных контактах. Почему возникает связь с ипподромом? Корецкий нашел объяснение: Максим - бывший конник-спортсмен, привычка к лошадям с детства. Почему в дружеской компании Каринцева оказывается любовница Хэммета? Тоже можно объяснить: Зоя старая подружка Марины Цветковой. Почему фотокарточка Максима была в кармане убитого конюха? И это, вероятно, в конце концов выяснится. А тревога не проходит. Требует новой проверки, требует!
И Гриднев с утра после бессонной ночи поехал в НИИ, где работает Каринцев. Принял его директор, профессор Боголепов, крайне удивленный тем, что одним из его питомцев заинтересовались органы безопасности.
- Сейчас объясню, профессор, - сказал Гриднев. - Только один вопрос: имеет ли плановая разработка темы Каринцева оборонное значение?
- Бесспорно.
- Так вот, мы отнюдь не подозреваем Каринцева в каких-либо антисоветских акциях, а желаем предотвратить такие акции со стороны врагов нашего народа и государства. Сейчас Каринцев становится центральной фигурой вашего института и со своими исследованиями легко может стать объектом вражеских интересов.
Профессор задумался.
- А есть опасность?
- К сожалению, есть.
- Вы понимаете, в чем сложность? - вздохнул профессор. - Лазеры далеко еще не познанная полностью область физики. А Максим - новатор, талант с несметным богатством новых идей. Да и биография его привлекательна: сирота, потерявший мать при своем появлении на свет, рано брошенный отцом, неизвестно где доживающим, детдомовское детство, блестящая карьера на учебном поприще, где еще ребенком его принимают в старшие классы, кандидатская диссертация, защищенная в двадцать два и докторская через четыре года - все это и формирует наше отношение к нему как ученому.
- Но личность человека - это не только его дело...
Профессор почти виновато опустил глаза:
- Согласен с вами. Максим не общественник. Он даже не подал заявления в партию, мотивируя это тем, что партийность в какой-то мере сузит круг его научных интересов.
- Будем откровенны, профессор. Он не адепт так называемого инакомыслия?
- Не думаю. Говорил о нем с секретарем партийной организации. Он тоже этого не думает. Но твердо настаивает, что дальнейшая работа Каринцева должна протекать в обстановке строжайшей секретности.
- Нас это вполне устраивает, профессор.
- Могу добавить. Вы сказали: личность. Но ее формируют не только социальные и научные качества, но и характер. Максим взрывчатый, но добрый и обаятельный человек. Можно допустить его ссору с директором - мы часто ссоримся, допускаю и его недоброжелательство к своим научным противникам, какую-нибудь дерзкую выходку на открытом партийном собрании - такие тоже были, и Максим потом извинялся и каялся, но не допускаю в нем ни лжи, ни карьеризма, ни потребительской алчности. И полностью исключаю, полковник, измену Родине. Такие люди не изменяют.

* * *

Корецкий зашел к Гридневу, когда тот листал справочник Академии наук СССР, содержащий список академиков и членов-корреспондентов.
- Кого ищешь, Александр Романович? - спросил Корецкий.
- Оппонентов Каринцева.
- А есть такие?
- Узнал о них от Боголепова, когда он рассказывал о новациях Каринцева. Оборонный их смысл мне понятен, а в научном оформлении я, конечно, профан. Но, оказывается, плановая разработка темы Максима была принята ученым советом большинством при двух голосах против. Возражали профессор Венедиктов и член-корреспондент академии Косых.
- Хочешь связаться с ними? Но это же научные дебри...
- Хочу прощупать их отношение к Каринцеву. Важно знать не только мнение друзей, но и недругов.
- Вероятно, они исходили из шекспировского тезиса: "Стремясь к лучшему, мы

часто портим хорошее".
- Откуда это?
- Из "Короля Лира".
- Мудрец. Должно быть, они рассуждали именно так. Вот ты и явись, как Лир, к обоим. По очереди.
Профессор Венедиктов принял Корецкого в университете в перерыве между лекциями...
- Как вы, профессор, знающий работы физика Каринцева, относитесь к плановой разработке его темы в НИИ?
Ответ на этот вопрос был для Корецкого безразличен, но он предполагал возможность задать второй вопрос: достаточно ли честен Каринцев в своей научной работе, нет ли в его характере следов авантюризма, неоправданной самоуверенности или обмана?
- Вы не стесняйтесь, - сказал он Венедиктову, - не бойтесь, что я не пойму научных терминов. - И тут он несколько в одесской манере, с повторениями, задал первый научный вопрос. Профессор Венедиктов улыбнулся и ответил вполне вразумительно:
- Мнение мое запротоколировано на заседании совета. Вам остается только прочесть протокол.
Корецкий сыграл растерянность и смущение, как бы показывая, что он этого протокола не читал. И задал второй вопрос, сознательно споткнувшись на словах "авантюризм" и "самонадеянность", и тут же поправился на "самоуверенность", а слово "обман" произнес почти шепотом. Тут профессор задумался.
- Было бы неправдой, если бы я ответил вам утвердительно. Ни излишней самоуверенности, ни авантюризма в его работе, конечно, нет. Я только считаю, что он ошибается.
Другой оппонент, членкор Академии наук СССР профессор Косых, на сакраментальный второй вопрос ответил так:
- Какой вздор! Откуда вы почерпнули такую информацию? Никогда так не думал и не думаю. Просто считаю, что он слишком торопится. А в науке спешить не следует. Каринцев, безусловно, талантливый и честный ученый. Надеюсь, что он и сам поймет свое заблуждение.
Когда Корецкий вернулся с ответами двух оппонентов Максима, Гриднев сказал:
- Я так и думал. Ответы честные, если только вопрошаемые сами не ошибаются. Не всегда в поисках лучшего можно утратить хорошее. Если в ребенке уже формируется характер взрослого, поеду в его страну детства.

Глава седьмая

Но в этот день Гриднев в Туркмению не поехал. Его задержало полученное из Одессы письмо.
- От Евсея Руженко, - сказал он Корецкому. - Прочтешь, поговорим.
Корецкий прочел.
"Посылаю тебе, Александр Романович, прелюбопытный документ, который тебя должен заинтересовать. Я разрешил прибывшему от тебя капитану милиции Саблину изучить дело Колоскова и Закиряна, которое, как ты помнишь, я подготовил для судебного разбирательства. Вместе с ними должен был быть судим и третий их соучастник, некий Павло Лобуда, бывший полицай в оккупированной Одессе. Но ему удалось бежать, застрелив двух солдат внутренней охраны с помощью впоследствии разоблаченного абверовского агента Хребтова. Бежали они в город Измаил, где и была разоблачена в 1954 году гитлеровская агентура. Во-первых, Хребтов признался, что Лобуда был осведомителем гестапо, а во-вторых, сообщил, что он погиб, переплывая Дунай в районе Килии. Но при вторичном допросе абверовец уже перед смертью - он умер в тюремном госпитале от рака прямой кишки - добавил кое-какие детали. Копию этого допроса, как ты сам понимаешь, я не стал показывать Саблину: при всей своей полезности он все же работник не нашего ведомства. Вот я и посылаю ее тебе.
"Вопрос. Кто входил в вашу группу?
Ответ. Я вам представил список.
Вопрос. Кто из них заброшен с вами?
Ответ. Никто. Все - местные жители.
Вопрос. Почему вы решили осесть в Измаиле?
Ответ. Собственно, не в Измаиле, а в Вилкове.
Вопрос. Почему?
Ответ. Из-за близости пограничной заставы.
Вопрос. Чем же вас радовала такая близость?
Ответ. Полагал, что местному жителю легче нечаянно перейти границу.
Вопрос. А румынских пограничников вы не боялись?
Ответ. Полагал, что и они не будут придирчивы к местному жителю.
Вопрос. Какую цель перед вами ставили?
Ответ. Осесть на долгожитие. На связь не выходить. Ждать.
Вопрос. Был ли пароль для связного?
Ответ. Был. "Мне бы дядю Колю". Отзыв: "Дядя Коля в отъезде". И еще вопрос: "Кому тогда должен отдать?" И другой отзыв: "Отдай мне. Меня Серафимом кличут".
Вопрос. Кто-нибудь приходил?

Ответ. Да. Год назад.
Вопрос. Может быть, Лобуда?
Ответ. Нет Лобуды. Утонул в Дунае при попытке переплыть на румынскую сторону.
Вопрос. Где плыл?
Ответ. Ближе к Килии. Там пограничники более рассеяны. Так нам казалось тогда. Ну и ошиблись".
А это, Романыч, второй допрос - годом позже, в тюремном госпитале.
"Вопрос. Вы хотели сделать признание?
Ответ. Да.
Вопрос. О чем?
Ответ. Солгал следователю на первом допросе. Теперь умираю. Скрывать незачем.
Вопрос. Что скрывать?
Ответ. Лобуда жив. Он не переплывал Дуная. Утонул Квилиану, бывший при немцах рыбацким старостой.
Вопрос. А где Лобуда?
Ответ. Где-то в вашей колонии для уголовников. Под кличкой "Юркий".
Вопрос. Каким образом он там оказался?
Ответ. Мы сымпровизировали кражу двух бочек дунайской сельди. Его и подставили как виновника.
Вопрос. А цель?
Ответ. При первом удобном случае он должен был бежать из колонии.
Вопрос. Куда?
Ответ. Выбор предоставлялся ему. Кличка сохранялась. Ищите Юркого".
Вот и все, Александр Романович. Могу добавить: Юркий год спустя действительно бежал из колонии. Розыск его до сих пор ведется по каналам МВД и до сих пор он нигде не объявился. Должно быть, где-нибудь осел тихонько и работает. Может быть, даже честно работает - до тех пор, пока за границей о нем не вспомнят и не дадут команды действовать. Когда включится Юркий, не упусти момента".
Корецкий прочел и долго молчал, пока его не окликнул Гриднев.
- Что молчишь?
- Думаю. Не исключено, что он в Москве и уже вышел на связь.
- Почему?
- Потому что включился в игру Хэммет, а ему нужен для этой игры связник. Это может быть и Юркий. И еще потому, что безмотивных убийств не бывает. Если они не случайны. Только у одного человека есть мотив для убийства Колоскова. Предположи, что Юркий побывал на бегах и попался на глаза Колоскову. Что предпримет связник, которым дорожат за границей? Или завербовать, если есть мотив для вербовки, или устранить.
- Я не вижу в твоей цепочке места для Каринцева.
- Каринцев - дичь, за которой охотятся. Если он попадет в силки, понадобится связник. Вот тебе и роль для Юркого.

* * *

Саблин приехал в тот же день, когда происходил этот разговор. Он включился в ход его прямо с разбега. Но его доклад о деле Колоскова и Закиряна подтвердил уже известное.
- Словом, на убийцу ты вышел, - сказал Гриднев.
- Лобуда? - спросил Саблин.
- Лобуда.
Саблин заметил, как Гриднев и Корецкий переглянулись.
- Предполагаете или знаете? - спросил он.
- Кое-что знаем.
- По своим каналам?
- Они у нас глубже, - усмехнулся Гриднев. - Между прочим, кличка у него Юркий. Ты его портрет привез?
Саблин выложил на стол две небольших, одноформатных, снятых по форме карточки.
- Сняты в сорок девятом году, - сказал он.
- Очень уж молодо выглядит, - вмешался Корецкий. - Но узнать можно, если только он не прибегнул к пластической операции. Размножь в лаборатории МУРа. Пусть у каждого участкового будет. Скажи, что крупный белобандит с этой физией ходит.
- Мне кажется, я что-то похожее видел, - вгляделся Гриднев.
- Где?
- Не помню.
- Не у Боголепова ли?
- Честно, не помню.
- Это там, где тот парень работает? - спросил Саблин.
Гриднев посмотрел настороженно и осуждающе.
- У того парня, между прочим, есть имя и фамилия. Знаешь что? Проведи-ка ты денек в этом НИИ. Поброди по коридорам, в лаборатории загляни. Может, что и выглядишь. А я тем временем на денек слетаю в Туркмению. Детство "того парня" проверить. Действительно ли он конник-спортсмен и на ахалтекинских жеребцах ребенком гонял?
Остаток дня Саблин провел в максимовском институте. В лабораторию Максима

его не допустили: секретна. Пробежался по коридорам, посидел в буфете. На него не обращали внимания. Сидит чужой парень за столиком, ну и что? Мало ли кто здесь шатается. Может, от студенческой экскурсии отстал и вдруг закусить захотелось. Или из техжурнала какого-нибудь, тоже здесь шастают. До Саблина доносились обрывки разговоров, как всегда в общем шуме, бессвязных, не объединенных ни формой, ни содержанием.
- ...Вы под математической зависимостью понимаете формулу... что же вы будете делать с такой формулой?
- ...Теория теорией, а как на самом деле?
- ...В качестве оценки эффективности работы всего коллектива сотрудников можно взять, например, сумму эффективностей...
- ...А что это означает в терминах графа?
- ...Почему мы применяем теорию графов, а не теорию графинь?
Есть тут и шутники, слушал и комментировал про себя Саблин. Но чаще слышались обрывки других разговор, весьма далеких и от науки, и от профессии:
- ...Такие джинсы теперь уже не носят...
- ...Фильм - отвальный, сходи, не пожалеешь...
- ...Взяли по сто пятьдесят, а тут его жена звонит...
Но кефир был выпит, пирожок съеден, и Саблин опять побрел по коридорам. В одном из них он и увидел, по словам Гриднева, "что-то похожее". Высокий старик шел с черной папкой к директору. Была у него пресловутая косая сажень в плечах и жирная шея, туго стянутая мягким воротником.
- Кто это? - спросил Саблин идущую мимо девушку.
- Паршин. На подпись к директору идет, - сказала она.
Нет, не он, подумал Саблин. Нет ни казацких усов, ни впалых под ними щек. Лобуда должен был выглядеть постарше. Шрама на виске у него тогда не было. Но ведь усы можно сбрить, щеки с годами могли и вспухнуть. А почему постарше? Гриднев же не постарел, а ведь Гриднев ему ровесник, и глубоких морщин у него нет, и седина только по краям волосы тронула. Все же это не Лобуда. Не та схожесть, какую увидеть хочется. Может быть, в отдел кадров заглянуть?
В кадрах дали личные дела и Максима и Паршина. У Максима все коротко. Возраст - 32 года. Образование - физико-технический институт. Ученая степень - доктор технических наук. Специальность - новые свойства лазерной техники. Приказы о поощрениях и награждениях.
У Паршина еще короче. Возраст пенсионный. Подходяще: не слишком глубокий старик. Лобуде тогда было не больше двадцати пяти лет. Образование - экономическое. Не подходит: Лобуда окончил только ремесленное училище. И специальность не та, Лобуда слесарь, а Паршин бухгалтер. И на оккупированной немцами территории никогда не был, и родом он из Ростова, а не из Одессы... Не та схожесть, не лобудовская. И Саблин и Гриднев знакомы с физиономистикой, но почему Гриднев увидел "что-то похожее", а он, Саблин, не видит. Значит, даже приблизительного опознания нет.

Глава восьмая

Путешествовать на восток - дело неблагодарное, особенно если командировка невелика, каждый час дорог. А тут - извольте: в десять утра взлетел в Домодедове, почти четыре часа проторчал в самолете, приземлился в ашхабадском аэропорту, а там на электрических часах - шестнадцать ноль-ноль, солнце на закат отправилось. Два часа съело поясное время.
- День пропал, - с грустью сказал Гриднев.
Лунолицый, улыбчивый, невысокий гриб-боровик - круглое брюшко полковничий китель распирает, вот-вот пуговицы оторвутся - Рахим Алтыев, гридневский однокашник по академии, засмеялся довольно:
- Я же тебя, торопыгу, знаю. Не пропал у тебя твой день драгоценный, не плачь, подружка. Сейчас чайку попьем, дыньку покушаем и - пожалуйте в Мары, в сорок градусов жары, - увесисто хлопнул друга по плечу. - Как рифма?
- Слабовато. Не Пушкин...
Они шли по горячим, впитавшим в себя туркменский зной бетонным плитам, и Гриднев расслабленно думал о том, что Рахим и вправду знает его как облупленного, изучил за двадцать с лишним лет дружбы и совместной работы и конечно же предусмотрел подходящий рейс в Мары, забыв о гостеприимстве, которое непременно предполагает и горячую шурпу, и рассыпчатый плов, и шашлык, и долгие многочисленные тосты. Впрочем, стол в депутатской комнате был накрыт к обеду.
- Походный вариант, - сказал Алтыев. - У нас есть полтора часа времени - не густо. Но пообедать-то тебе надо. Ты когда назад?
- Как обернусь... Надо же директоршу отыскать, договориться о встрече.
Алтыев плюхнулся в кресло, расстегнул китель и ворот форменной рубахи.
- Тяжело встречать начальство: жарко в параде... - И, вроде бы между прочим, добавил: - Бывший директор детского дома, а ныне персональный пенсионер Дурсун Мурадовна Мамедова ждет тебя сегодня, - тут он посмотрел на часы, - в девятнадцать тридцать по местному времени у себя дома. Тебя встретят и отвезут к ней... - И заторопился: - Давай-давай, обед ждать не хочет.
- Спасибо, Рахим...

И Гриднев опять с благодарностью подумал о предусмотрительности Алтыева, да что там предусмотрительности - о заботливости его: все по часам просчитал, простоя не допустил.
- А за что спасибо? Я, подружка, из корысти стараюсь. Завтра утром в Ашхабад вернешься, жена плов сварит, долго обедать будем... - И, ловя невысказанные возражения друга, хитро улыбнулся: - Очень долго обедать будем, до самого московского рейса...
И, уже прощаясь с Гридневым у трапа маленького Ан-24, спросил серьезно:
- Зачем сам прилетел, раз такая спешка? Неужто наши люди побеседовать с ней не смогли бы?
- Смогли бы, Рахим, кто сомневается. Да только подопечный наш, Каринцев, очень меня интересует. Хочется покопаться в нем, в детстве его, и поподробнее, поглубже. Какой разговор пойдет с Мурадовой - еще не ведаю. А что услыхать от нее хочу - тоже пока не знаю...
Точно в назначенное время (силен Алтыев в математике!) белая "Волга" притормозила у глинобитной стены, окружавшей крохотный двор, в глубине которого притулился маленький дом с плоской крышей. По дорожке, укрытой от зноя крышей из виноградной лозы, навстречу Гридневу шла старая женщина в длинном темно-вишневом платье, глухой ворот которого держала массивная серебряная брошь, усыпанная крупными сердоликами.
- Дурсун Мурадовна?
- Жду вас, предупреждена, - она говорила по-русски с заметным акцентом, как человек, выучивший язык уже в зрелом возрасте, и не без труда. - Проходите в дом, дорогой гость.
Комната, в которую она привела Гриднева, была обставлена спартански скудно: старенький потертый текинский ковер на полу, обеденный стол, не покрытый скатертью, четыре венских стула вокруг, у окна - видавший виды КВН-49, первенец отечественной промышленности, с пузатой линзой, ничуть, как помнил Гриднев, не улучшавшей изображения. И единственное украшение комнаты - книги, заполнившие стеллажи вдоль всех стен.
Хозяйка подождала, пока гость усядется на жесткий стул, сама села напротив, села очень прямо, уложила на неполированную доску стола большие узловатые руки, которые, видно, не только книги да тетради перелистывали, но и землю копали, обрабатывали, и лопату знали, и мотыгу, и жар печи или костра.
Маленькая, тоже старая женщина - сестра? - в таком же темном платье бесшумно вошла, поставила на стол пиалушки, вазочку с дешевыми конфетами, разлила чай и, оставив пестрый чайник, так же бесшумно скрылась.
- Слушаю вас. - Мамедова смотрела внимательно и серьезно, понимая, что гость издалека приехал не чаи распивать, и нет смысла терять время, занимать его разговором о погоде, о видах на урожай хлопка или еще о чем-нибудь необязательном, пустом.
- Дурсун Мурадовна, я хочу расспросить вас об одном из ваших воспитанников, давних воспитанников.
- У меня их было много. Кто это?
- Максим Каринцев. Помните такого?
Тут Мамедова улыбнулась, даже не улыбнулась - просто чуть дрогнули уголки губ, будто воспоминание о Максиме было приятным и легким.
- Помню. Он хороший мальчик, хороший. Он меня тоже не забыл, поздравляет со всеми праздниками.
- Каким он был?
- Я же сказала: хорошим... - она не спросила Гриднева, зачем ему нужны сведения о Максиме: раз спрашивает - значит, надо. Восток чурается праздного любопытства: если гость захочет, сам объяснит свой интерес. - Максим был одним из лучших...
- Послушный? Учился хорошо?
- Нет, не так. И слушался не очень, и учился по-всякому. Ему было семь лет, когда его привезли из дома ребенка. Он уже умел читать, писать и считать. А вскоре мы перевели его во второй класс. И уже тогда я знала, что он - человек.
- Человек?
- Как это?.. - она поискала слово. - Личность. Характер. Сильный духом.
Не слишком ли - о семилетнем пацаненке? Ну, одаренный, легко усваивающий. Гриднев сдержал улыбку, но Мамедова поняла его удивление.
- Именно так: сильный духом. Взрослые считают, что у детей нет определенного характера, что их можно лепить, как статую. Не лепить, нет. Брать камень и отсекать лишнее - да. Но ведь камень уже есть, и в камне - основа.
Несмотря на восточную витиеватость, мысль казалась достаточно ясной. Кого-то из великих, помнил Гриднев, спросили: когда надо начинать воспитывать ребенка? Великий поинтересовался: а сколько ему лет? И, узнав, что уже пять, посетовал: вы опоздали ровно на пять лет.
- Он владел обостренным чувством справедливости, - говорила Мамедова, и Гриднев уже не обращал внимания на ее странноватый русский: владел вместо обладал. Словарный запас ее достаточно велик, говорит, не задумываясь, лишь иногда вставляет не слишком подходящее слово - так то не беда.
- Он никогда не хотел компромиссов, - говорила Мамедова, и перед Гридневым

мало-помалу возникал образ сначала ребенка, потом мальчишки, подростка - незаурядного, непростого, которому в жизни очень повезло на воспитателя. Другой бы начал ломать его, пользуясь терминологией Мамедовой, отсекать от камня почем зря, а Дурсун Мурадовна делала свою "скульптурную работу" исподволь, постепенно, не мешала Максиму стать человеком, но помогала в том.
Учился он очень хорошо, легко, но неровно. И тройки были, и пятерки. Спрашивали: почему тройку принес? Отвечал: неинтересно было. Так если неинтересно, значит, не нужно? Утверждал, как отрезал: значит, не нужно. Это было не нужно ему, а он четко знал, чего хотел, и школьный физик не чаял в нем души, хотя Максим и на любимом своем предмете выкидывал иной раз такие фортели, что старичок физик за голову хватался. К блестящим шарам школьной электрической машины - гордости небогатого физкабинета - прицепил провода, а концы подвел к клетке с морской свинкой, из зооуголка принес. Раскрутил машину, и... свинка не снесла эксперимента...
- Я наказать его обязана. Мне свинки не жалко, хотя откуда нам взять еще одну, денег мало, на мебель не хватало, на одежду, а ту свинку нам подарили. Мне страшно, что он живое хотел убить. Зачем так сделал, говорю? А он молчит, в сторону смотрит, совсем мальчишка еще. А потом мне сказали: плакал он сильно, свинку жалел. И вот что еще. Тогда ему двенадцать было. Коней он любил. Недалеко от нас конеферма была: ахалтекинских скакунов воспитывали Ну, четверо наших вместе с ним в добровольные конюхи напросились. Мы не возражали: все-таки трудовое воспитание. Вставал в пять утра и вместе с однокашниками на конюшню бежал. Как заправский конюх работал, навоз убирал, коней кормил, объезжать их научился. Некоторые потом бросили: трудно, говорят, а он до конца учебу прошел. В шестнадцать лет как профессиональный ездок скакал. А дружба человека с конем у нас ценится.
Гриднев не записывал ничего, просто слушал. Да и к чему записи - не очерк же ему о Максиме писать. Просто хотелось понять: откуда он взялся, талантливый физик и спортсмен-конник Максим Каринцев.
Друзей у него было немного, хотя детский дом в Байрам-Али выглядел этаким небольшим Вавилоном, где легко ужились ребята многих национальностей. Но Каринцев не искал легкой дружбы, не участвовал в коллективных шалостях и даже пакостях, к коим так склонен школьный нераздумывающий возраст. Однако его уважали и, когда он вступил в комсомол, легко выбрали комсоргом. Вероятно, многие потом пожалели о своем выборе: комсоргом Максим был трудным. Трудным для тех, кто вступил в комсомол бездумно: все идут, и я туда же.
- Странный мальчик: он искренне верил в лозунги. Знаете, мы сами, старые люди, за эти лозунги жизнь клали, а сегодня вроде со стыдом о них говорим, с усмешкой. Вроде, зачем громкие слова? А Максим не считал их громкими, он их правильными считал. Он за них горло перегрызал...
- Перегрызал? - удивленно вставил Гриднев.
- Фигурально, - Мамедова четко произнесла чужое слово. - Хочу вспомнить историю с Первомаем...
А история оказалась удивительной. После первомайской демонстрации, после митинга на площади детдомовцы вернулись домой, отнесли красные флаги и плакаты в кладовку - до следующего праздника. Максим, как комсорг, отвечал за это имущество, принимал его по списку - детдом небогат, любая вещь на учете, - и вдруг оказалось, что двух флагов недостает. Кто не сдал? Выяснил, выспросил. Оказалось, двое парней купили мороженое - кое-какие деньги водились, в колхозе подрабатывали, - увлеклись им да и забыли флаги на лавочке. Послал их искать. Да только разве найдешь: кто-нибудь унес, в хозяйстве пригодится. Ну, суд да дело - комсомольское собрание. И Максим требует исключить парней из комсомола...
- Он тогда в десятом классе был, уже взрослый. И они тоже не маленькие: из девятого. Сказал так: они забыли о самом святом для каждого человека, а комсомольца - особенно. Они забыли, что несли красные флаги, за которые кровь проливалась. А они мороженое ели и о флагах забыли. Ну, может, не совсем так сказал, давно это было, но, похоже, все-таки так.
- Исключили? - поинтересовался Гриднев.
- В том-то и дело, что не исключили. Разделились голоса. Большинство против исключения голосовало. Объясняли: не война сейчас, не революция, а забыли парни не символ, а просто самодельный флаг, который сами, может, и сделали. Ну, один забыли - другой смастерят.
- А Максим?
- А он кричал: революция всегда, а если ты ее историей считаешь, то не комсомолец ты, а мещанин, гнать тебя надо. И в райком пошел, требовал, чтобы не утверждали решения комсомольского собрания, чтобы все-таки исключили.
- И не поняли и там?
- И там не поняли. Успокаивали, говорили: они и так все прочувствовали. Я хорошо об этом знаю, я потом сама в райкоме чуть ли не ночевала, в обком ездила, с Максимом говорила, уговаривала его...
- О чем уговаривали?

- Тут самое страшное, совсем непонятное. Максим в райкоме сильно кричал, наверно, оскорбил секретаря. Тот ему сказал: за такие слова сам билет на стол положить можешь. А Максим достал билет и положил: не хочу, сказал, с тобой в одном комсомоле состоять.
Вот так номер! Гриднев знал, что Каринцев не член партии, не вступает в ее ряды, хотя товарищи из парткома института уже заговаривали с ним об этом. Помнил Гриднев, что и комсомольцем Максим вроде не числился. А тут вот оно как получилось...
- И я ему говорила: опомнись, возьми билет назад. И из обкома товарищ приезжал: понимали, что парень чистый, хороший, неиспорченный, таких ценить надо. А Максим - ни в какую...
- А как вы сами, Дурсун Мурадовна, эту историю оцениваете? На чьей вы стороне?
И тут Мамедова впервые улыбнулась, с гордостью какой-то, и сразу осветились изнутри ее глаза, и, хотя побежали по щекам морщинки, показалось Гридневу, будто моложе она стала.
- Так это же я его воспитывала. С того дня, как он к нам пришел, воспитывала.
Не утерпел Гриднев, подпустил шпильку:
- И тех парней, что флаги забыли, тоже вы?
А она словно и не заметила укора.
- Тоже я, - сказала спокойно, даже улыбаться не перестала. - И они хорошие ребята, добрые, современные, умные. Ребята и ребята - что с них возьмешь. А Максим - другой.
- Камень другой, основа?
- Совсем другой камень, - кивнула она. - Очень крепкий.
...Наутро Гриднев улетел в Ашхабад, где был вновь встречен полковником Алтыевым и умыкнут им к обильному достархану, настолько обильному и вкусному, что в московский самолет Гриднев грузился с опаской: не вышло бы перевеса.
Друзья поцеловались на прощание, помяли друг друга. Алтыев только спросил - впервые за весь день:
- Не зря съездил?
- Не зря, - ответил Гриднев.
И уже в самолете сам себе подтвердил: не зря. Теперь он, пожалуй, знал точно: Каринцев не предаст. Хэммету там делать нечего. А раз так, значит, можно на Максима рассчитывать - когда время придет.

Глава девятая

Во время пребывания Гриднева в максимовской "стране детства" Саблин связался с Корецким.
- Почему мрачен? - спросил тот.
- Потому что ничего не узнал.
- В лабораторию Максима наведался?
- Она сейчас на замке, который ни одна фомка не откроет. Личное дело его в отделе кадров смотрел. Ничего особенного. Возраст, образование, научные степени, награды и премии. Ни единого черного пятнышка.
- А побродил по коридорам?
- Побродил. Даже в буфете посидел. Треп вообще, и научный треп в частности.
- Немного, - вздохнул Корецкий.
Ну, что рассказать ему, думал Саблин. О своих сомнениях и колебаниях? О том, что "похожее" оказалось совсем непохожим?
Но Корецкий этим и сам поинтересовался:
- То, что Гридневу показалось, углядел?
- Видел в коридоре нечто похожее. Не Лобуда. Просто рослый, кряжистый полустарец.
- А кто он в институте? - спросил Корецкий.
- Главный бухгалтер. Фамилия Паршин. Классный работник, сказали. Лет двадцать главным работает. И родом из Ростова, не из Одессы.
- Можно годами жить по чужому паспорту. Бывают этакие казусы. У гестапо и абвера был великий набор таких паспортов.
Но Саблин не уступал сомнениям. На что опереться? Только на подозрения и случайную схожесть? Привести мужа и жену Захаровых в бухгалтерию НИИ и спросить: он или не он?
- Ну что ж, - задумался Корецкий, - придется взять под наблюдение и Паршина. Приглядеться поближе, связи прощупать, досугом поинтересоваться. Женат ли, вдов или холост, есть ли друзья женского или мужского пола. Ходит ли на бега или играет в карты. Широко ли живет, сколько и откуда прибавляет к ставке. Вот тогда, может быть, и понадобятся свидетели для опознания. А тебе, капитан, я думаю, потребуется новая командировка.
- Куда?
- В Армению, друг, в Ереван. Закиряна найти и погулять с ним по его полицейскому прошлому. Он тебе больше, чем Тимчук, расскажет: поближе к Лобуде был. Хорошо бы до этой поездки фото Паршина иметь. Авось пригодится.

* * *

Закиряна Саблин нашел с трудом. В поселке близ озера Севан, где жила семья его сына, инспектору сказали, что старик сейчас в Ереване, гостит у внука, игрока республиканской команды "Арарат". Живет он в новом доме неподалеку от стадиона "Раздан". Здесь уж искать не пришлось. Лучшего бомбардира футбольной команды высшей лиги знал каждый мальчишка.
Саблину открыла тоненькая красивая армянка лет двадцати.
- Вы к Армену? - ничуть не удивилась она. - Вы, наверное, из Москвы, из газеты. Но он сейчас на поле. Готовится к матчу со "Спартаком". Поезжайте на "Раздан", там его и застанете.
- Простите, - извинился Саблин, - но мне нужен не Армен, а Вартан Закирян. Я был у него на Севане, а там меня к вам направили.
Тут она удивилась, даже испугалась чуть-чуть.
- Дедушку редко спрашивают. Особенно здесь. Что-нибудь случилось?
- Ничего не случилось, - засмеялся Саблин. - Просто поговорить надо. Для этого и приехал.
- Он во внутреннем дворике под чинарой сидит. В такую жару только в тени и отдохнешь...
Саблин поморщился: в тени на скамейке небось старики со всего дома собрались. Но оказалось, что ошибся. На раскаленном солнцем каменном дворике в единственном густом уголке тени действительно сидел Закирян. И сидел один.
Саблин не узнал старика. Никакого сходства не нашел он в нем с фотокарточкой, которую переснял из судебного дела. И тотчас же подумал, что такое же несходство будет и в случае с Лобудой. Слишком плохо и слишком молодыми тогда их снимали. Молча присел рядом, причем старик Закирян не обратил на него никакого внимания, даже не повернулся, не взглянул. Только когда заговорил Саблин, в глазах его блеснула искорка интереса.
- Из-за этого вы из Москвы ехали, - усмехнулся он.
- Из-за этого, - подтвердил Саблин.
- Вы бы Колоскова спросили. За ним не в Армению ехать.
- Колосков убит.
И опять Закирян не удивился.
- А теперь моя очередь. Лобуда со свидетелями рассчитывается, - сказал он.
- Только мы двое и знали, что он от гестапо работал.
- Почему же на суде не сказали?
Закирян поднял брови. Они были у него пегие: черные с густой проседью.
- Так на суде я десятку получил, а у Лобуды суд страшнее. Молчишь - живи, проговоришься - гроб заказывай. Нашли убийцу-то?
- Пока еще нет. Ищем. И найдем, если поможете.
- Чем помочь? Я его сто лет не вижу. Где он таится, в какой личине, знать не знаю. В Москве, думаю, если Ефима шлепнул.
Закирян говорил резко, медленно, почти без акцента, короткими фразами. Как рубил. Слушать его было легко и неутомительно. И Саблин напомнил:
- Может, вы расскажете про свою полицейскую жизнь? Главное - о встречах с Лобудой. О его повадках, о характере, о связях с гестапо.
- О его связях с гестапо я никому не рассказывал... - Не глядя на Саблина, Закирян проговорил, словно думал вслух: - Не боюсь Лобуды. Теперь нисколечко.
- А почему боялись?
- Очень уж легко он людей порешал. Пулей в голову. Из пистолета навскидку. Идем, скажу, по улице. По улицам тогда мало ходили, опасаясь каждого встречного. Вроде нас, подразумеваю. Ну, видим: идет прохожий. Тихонечко идет. Рук в карманах не держит, глаза опущены. А Лобуда меня локтем в бок. Кажется, знаю этого человека, говорит. Я в ответ: что в том особенного? А то, говорит, что он меня тоже знает. Ну и что, спрашиваю. А то, говорит, что таких я в живых не оставляю. Мало ли что про меня он скажет, если власть переменится. Вскинет пистолет, хрясь! И нет человека. Раз десять при мне так было. И Колосков это тоже видал. Потому и грохнул он Колоскова. За то, что мог Ефим о нем Советской власти сказать. Не зная, кто убил, прямо вам скажу: Лобуда.
Саблин молчал, как бы подталкивая Закиряна: продолжай, не тяни, все интересно. И старик продолжал:
- Не все полицаи, конечно, работали на гестапо. Мы с Колосковым немецкого начальства побаивались. Хватало румынского. Городской голова Пынтя нас по лицу лупил, ежели низкого поклона от нас при встречах не видел. Но той лютости, как в гауптштурмфюрере из гестапо жила, у Пынти не было. А гауптштурмфюрер в каждой фельдкомендатуре своих людей имел, вроде Лобуды. Потому и на суде при Советской власти не только мы с Колосковым, но и кое-кто в зале о Лобуде промолчал, как только узнали, что он сбежал. Вот вам и характер его. А о делах что ж? О них на суде говорилось. Арестовывали, с обысками по квартирам ходили, людей в Германию высылали. Хорошо, что суд вышку не дал, десяткой ограничился. Да и по амнистии срок скостили. Потому и Лобуды не страшусь.
- А вы сумеете опознать Лобуду, если мы его вам покажем живехоньким?

Замолчал Закирян, опустил глаза, вспоминая.
- А вы поезжайте в Одессу, дело мое найдите и на карточку посмотрите. Может, смотрели?
- Смотрел, - сказал Саблин.
- Узнали, когда стариком увидели?
- Не сразу, - признался Саблин.
- Вот то-то и оно. Меняет нас возраст. Таким, как я его помню, Лобуды уже нет. А как он выглядит сейчас, не знаю. А если он еще и пластическую операцию сделал?
- Поглядим. Проверим, где ему могли такую операцию сделать.
- Как проверишь? За хорошие деньги нашел частника. Поди, узнай.
- Это не просто операция, отец. Нужно не кромсать лицо, а создать несхожесть, - пояснил Саблин. - Без хирурга-косметолога не обойтись. Был нос прямой - станет с горбинкой. Были пухлые губы - утоньшатся. Был острый подбородок - округлится. В Америке за такую операцию сотни тысяч долларов платят.
Саблин импровизировал. Он понятия не имел о пластических операциях. Но мысль, брошенная Закиряном, дошла. А если Лобуда нашел такого косметолога, понадобится другой косметолог, чтобы опознать следы операции.
- Не будем гадать, отец, - закончил он свой диалог с Закиряном, - возьмем Лобуду - тебе по обоим адресам телеграммы пошлем. Приедешь?
- Не побоюсь, - твердо сказал старик.

* * *

С аэродрома Саблин помчался к Гридневу. О Паршине он уже говорил Корецкому, значит, Гриднев тоже знает. А на доклад полковнику хватило материала о Закиряне.
- На опознание приедет, - резюмировал капитан свое сообщение о поездке в Армению. - Только боится, что опознать не сможет из-за возрастных изменений. Предположил, что Лобуда мог сделать пластическую операцию.
- Где? - перебил Гриднев. - В Измаиле или в Одессе? Вы, конечно, проверите. Другие места пребывания Лобуды в Советском Союзе нам не известны. Закирян тоже ничего о них не знает. С чего же вы начнете розыск?
- Мне думается, - замялся Саблин, - что все-таки с Паршина.
- Я видел его. К сожалению, вы правы. "Что-то похожее" - еще не сходство.
Вошел Корецкий.
- Сядь, - продолжал Гриднев. - Разговор пойдет о Паршине. О Закиряне советоваться незачем. Все ясно. Лобуда действительно был связан с гестапо и лично уничтожил все доказательства этой связи при отступлении немецко-фашистских войск из Одессы. Тогда же было, вероятно, согласовано и его пребывание в СССР в качестве абверовского или гестаповского разведчика. Может быть, рассчитывалось и длительное оседание его у нас. Для опознания Закирян приедет, хотя и не уверен, что сможет его опознать. Боится, что помешает пластическая операция. Мог ее сделать Паршин?
Корецкий ответил сразу же:
- За двадцать лет его работы главным бухгалтером у Боголепова никаких изменений в его лице, кроме чисто возрастных, не произошло. Меня в этом уверил начальник отдела кадров, который тоже работает двадцать лет. Такую операцию Паршин мог сделать и раньше, но мог и не делать совсем. Та же причина, что останавливает и нас: возраст и отсутствие ранней фотодокументации. Если бы мы сделали у него обыск, то, вероятно, тоже ее не нашли бы. И никакой умышленности в этом заподозрить не сможем: многие люди не хранят старых снимков. Есть и еще одно у него укрытие - профессия. По немецким анкетам был слесарь, причем обманывать оккупантов он не посмел. А у нас двадцать лет уже работает главным бухгалтером. Главным! Для этого специальные знания нужны, слесарь так легко в главного бухгалтера не превратится. Значит, более двадцати лет назад Паршин где-то на специальных курсах учился, вуз мы уже не предполагаем. Но что все это нам дает? Нуль. И это - если допустить, что Паршин - Лобуда. А если нет?
- Что мы знаем о нем за вчерашний день? - спросил Саблин.
- Немногое. Идя утром на работу, купил в булочной кекс за восемьдесят копеек. В соседней аптеке получил заказанные накануне порошки. Никуда не заезжая и ни с кем не общаясь по дороге, приехал в институт на автобусе No 116. На работе пробыл весь день. Ушел в восемнадцать ноль-ноль после звонка. Домой прибыл на том же автобусе, так же ни с кем не общаясь. Из дома не выходил. Что мы вообще о нем узнали? Тоже не густо. Одинок. В анкете записано: холост. Женских связей не установлено. Друзей нет. В гостя не ходит и к себе не зовет. Выписывает только "Правду". Книги берет из библиотеки. Мы просмотрели его библиотечный формуляр. В основном приключенческая литература и детективы. Не играет ни в домино, ни в карты. Раз в неделю ходит в кино. Преимущественно на дневной сеанс по субботам. Кинотеатр у него напротив, только перебежать дорогу. Лечится в той же поликлинике, к которой прикреплены работники института. Лечащий врач - Земскова. Никаких серьезных заболеваний у него за годы ее работы в поликлинике она не наблюдала. Мы заглянули и в его больничную карточку: грипп, легкий катар желудка, глаукома тоже в легкой форме, частые жалобы на бессонницу. Примерно все.
Саблин слушал и запоминал. Он подивился точности этой характеристики,

раскрывающей личность. Сумма обобщенных мелочей создавала духовный облик человека. Если б он, Саблин, был актером, то перед ним, в сущности, намечался характер, которому не хватало только слов, чтобы получился сценический образ.
- А как зовут Паршина? - спросил Гриднев с потаенным подтекстом, словно это имя для него имело свое значение.
- Серафим Петрович, - сказал Корецкий.
- А вы помните отзыв к паролю абверовского агента в Измаиле: "Мне отдашь. Меня Серафимом кличут"?
- Так ведь это отзыв для самого агента.
- Его мог заимствовать и Лобуда. Конечно, Паршиных с таким именем и отчеством в Москве не меньше десятка. Думаю, придется проверять каждого. Кроме того, капитан, вы забыли о кличке "Юркий". Вот и проверяйте. Корецкий займется Паршиным с его однофамильцами, а вы, Саблин, по своим каналам поищите Юркого. Наблюдение за нашим Паршиным продолжать.

Глава десятая

Гриднев один. Галка ушла на просмотр французского фильма, который он уже видел. Читать не хочется. Мешают раздумья, бегут обгоняющие друг друга мысли, связанные с задачами, поставленными ему работой. Их две. Уберечь Максима от возможных происков способного на грязное дело врага. И вторая: найти заброшенного резидента, десятки лет таившегося под маской честного советского работника, но каждую минуту готового действовать по приказу хозяев. Является ли таким резидентом бывший гестаповец Лобуда, может быть укрывшийся под личиной Паршина? Есть и третья задача, которая может стать первой. Связаны ли два имени: Хэммет и Лобуда или, возможно, Хэммет и Паршин? Если поступит приказ хозяев, то Хэммету обязательно потребуется агент для связи с Максимом, если тот поддастся на шантаж или посулы. Но Максим - чистый, честный и порядочный человек, что уже известно. Не зря он, Гриднев, ездил в Туркмению, проследив всю линию жизни Максима Каринцева с детских лет, когда формируется и воспитывается характер. Только одно непросветленное пятно в этой жизни: отец. Где он жил и где доживает, кем стал и как умер, если скончался, никому не известно. Но, может быть, эту тайну купил или получил от своих хозяев Хэммет? Иначе чем же объяснить его настырную пляску вокруг Максима? Не каждый научный талант интересует чужого разведчика, а только тот, кого можно напугать иль купить. Максим не из тех, кто продается, но если отнять у него науку, как он поступит? И есть ли такая сила у Хэммета, чтобы эту науку отнять?
Прожурчал звонок: телефон у Гриднева звучал чуть-чуть приглушенно. Звонил Корецкий.
- Работаешь? - спросил он. - Не оторвал?
- Так, от раздумий. Есть новости?
- Никаких. Максим днюет и ночует в институте. Даже койку в кабинете оборудовал. В буфете всегда кто-нибудь из его мальчиков дежурит. Кофе всю ночь горячий. С Хэмметом пусто. Вчера засекли его встречу с Зоей Фрязиной. Почему-то днем, когда он еще на работу не выходил. Часа полтора просидели в кафе "Хрустальном" на Кутузовском вблизи его дома. Должно быть, у него ночевала. А потом он из посольства до ночи не вылезал. С Паршиным то же, что и вчера. До прихода на работу и до возвращения домой по дороге ни с кем не общался. Заходил в булочную и в гастроном. Постоял в очереди за сосисками. Домработницы у него нет, завтрак и ужин готовит себе сам. Ты что молчишь?
- Думаю. Не ошибаемся ли мы с Паршиным?
- Вполне возможно. Двадцать лет почти добровольного одиночного заключения - это своеобразный героизм навыворот. Без приятелей, без собутыльников, без женщин. Единственная дань одиночеству - выпивка без партнера. В гастрономе сегодня он три бутылки армянского коньяку купил. Или о нем забыли в хозяйском доме, или списали со счета. Или он - честный человек, только бирюк по характеру.
- Меня не образ жизни его смущает, - сказал Гриднев. - Затаишься, изменишься, баб бросишь, запьешь с тоски, если в любой судебной инстанции тебе высшая мера давным-давно обеспечена. А если мы ошибаемся, то что в этой жизни удивить может? Многие так живут. Нет, меня имечко смущает, Корецкий. Из пароля оно или не из пароля, случайно или преднамеренно? Не зря мне хотелось проверить: искомый ли этот Серафим или нет.
- Сегодня я пытался сделать это. Сначала искал только Паршиных Серафимов Петровичей. В девятимиллионном московском муравейнике их оказалось довольно много. Не десяток и не два, а поболе. Конечно, их можно проверить, потребуются только люди и время. А зачем? Ведь фамилию-то мы взяли с бухты-барахты, только потому, что абрис его фигуры и черты лица "чем-то" напоминают убийцу конюха. Но можем ли мы предъявить это обвинение главному бухгалтеру Института новых физических проблем?
- В этом институте, Корецкий, как в уравнении, слишком много неизвестных. - Гриднев сводил к формуле их задачу. - Неизвестен замысел Хэммета в связи с открытием Каринцева. Неизвестно, как будет он осуществлять этот замысел. Неизвестно поведение Максима в этой дуэли. Неизвестно, почему его карточка оказалась в кармане убитого конюха. Неизвестно, связано ли это убийство с личностью бывшего гестаповца Лобуды. Неизвестно, возродился ли он в облике институтского бухгалтера Паршина. И неизвестна заэкранная роль Паршина в институте.
- Может быть, Саблин проверит Юркого?

- Еще одна неизвестность, - резюмировал Гриднев. - Где Лобуда получил эту кличку? В одесской тюрьме, откуда его освободили румыны, или в осведомительном отделе гестапо, где не хотели демаскировать румынского полицая?

* * *

Саблин с утра поехал к себе на Петровку, 38. К Лиховцу он дошел не сразу. Помешали старые друзья-приятели, коллеги и сослуживцы: расспросы, приветствия, просьбы позвонить, приглашения.
- Почему пропал? - встретил его Лиховец. - Надо докладывать. Дело-то ведь и за нами числится.
- Сложное дело, товарищ майор, - опустил глаза Саблин. - Боком проходит по госбезопасности. Да и не я один им занимаюсь.
- А как работается с Александром Романовичем?
- С умным человеком и работать интересно, товарищ майор.
- Наслышан. Убийцу-то хоть нашли?
- Почти что, товарищ майор.
- "Почти что" не термин для прокураторы.
- В прокуратуру рано. Пока вот к вам пришел.
- Возвращаешься или докладываешь?
- Ни то, ни другое. Хочу узнать, кто у нас в курсе старых, довоенных дел?
- В архив иди. К твоему счастью, Кочергин еще не на пенсии.
Подполковник Кочергин помнил еще Шейнина. Помнил он не только старых криминалистов, но и их поднадзорных, помнил многие нашумевшие в прошлом "дела", громкие клички, уже исчезнувшие давние уголовные специальности. К нему и обратился, представившись, Саблин.
- Что вас интересует, товарищ капитан? - осведомился подполковник.
Саблин вкратце объяснил ему суть розыска, порученного ему в органах безопасности.
- Уголовник, может, и не крупный, потому что еще молодой, лет двадцати с небольшим, а может быть, и в "законе" с нажитой уже репутацией, потому что был отмечен одесским гестапо. Кличка "Юркий". Дана, возможно, в одесской тюрьме, где находился в заключении в начале войны, а быть может, и в других тюрьмах, ибо есть предположение, что одесская тюрьма далеко не первое его заключение. Есть и другое предположение, частично уже проверенное. В конце войны его забрасывает к нам гитлеровская разведка и для получения законного права жительства он под кличкой "Юркий" возвращается к своему уголовному прошлому, преднамеренно попадается на каком-нибудь незначительном преступлении, отбывает свой срок заключения в колонии и по выходе завязывает легально и надолго.
Так уточнил Саблин свое объяснение.
- Давно завязал? - спросил подполковник.
- Скажем, четверть века назад.
- Где?
- Предположительно в Москве или в Подмосковье. Но только предположительно.
- Крупных уголовников с такой кличкой я что-то не припоминаю. Но ваш случай, так сказать, уникальный и требует специального розыска. Думаю так, - Кочергин полузакрыл глаза, как бы пытаясь извлечь продолжение из своей многогранной памяти, - искать надо двумя путями. Или крупных уголовников, завязавших в конце пятидесятых годов в Москве или Подмосковье: если таких было несколько, он - в их числе. Или, допустим, другой путь: найти "крупнача" - а ваш ведь не из "мелочи" - под кличкой "Юркий", неожиданно появившегося в уголовном мире в конце войны или в первые послевоенные годы. Появиться он мог не только в Москве, но, возможно, и в Ленинграде или в другом крупном городе страны. Искать придется не только у нас, но и на Огарева, 6. Однако вы не беспокойтесь, я это сделаю. Давно у меня не было таких интересных заданий. Вы с кем связаны в органах?
- С полковником Гридневым.
- Вот так. Пусть он мне денька через два позвонит. Мне по этому розыску тоже звонить придется. И в Ленинград, и в Ростов, и Украину потревожить. Везде такие же памятливые старики есть.

* * *

Гриднев позвонил Кочергину через два дня. Кочергин доложил сразу же:
- Поручение органов безопасности, данное мне через находящегося в вашем распоряжении капитана милиции Саблина, выполнено, к сожалению, не полностью. Отсутствует фотодокументация. Излагаю. В пятьдесят первом году военкоматом города Верея Московской области был снят с учета демобилизованный из армии старшина Чернушин Н.В., кавалер медалей "За боевые заслуги" и "За оборону Одессы", тридцати четырех лет от роду. Вскоре, однако, личное дело Чернушина в военкомате было украдено вместе с двумя фотокарточками и, за отсутствием его в городе, не могло быть восстановлено. В пятьдесят втором году тот же Чернушин был задержан при попытке ограбления товарного вагона с медикаментами на станции Очаково Московско-Киевской железной дороги, был судим и приговорен к четырем годам заключения в исправительно-трудовой колонии обычного режима. Суд учел при этом участие подсудимого в Великой Отечественной войне и полученные им боевые награды. Однако у следствия были документы, позволявшие подозревать участие подсудимого в других преступлениях, в частности в ограблении брошенных квартир в Ленинграде в сорок восьмом году. Впрочем, суд не счел достаточными эти документы, и прокурор обвинения не поддержал. Н.В.Чернушин отбыл срок заключения в колонии, сокращенный ему до трех лет за хорошее поведение. По рекомендации же Управления уголовного розыска Московской области он был зачислен на штатную работу в райсовете города Руза, откуда через два года уволился, выехав в неизвестном направлении. У меня все, товарищ полковник.
- Простите, - остановил собеседника Гриднев, - а в судебном деле или в

райсовете остались его фотокарточки?
Ответ Кочергина был столь же категоричен:
- Вынужден вас огорчить, товарищ полковник. Они аккуратно вырезаны и в той, и в другой документации. С чьей помощью - установить нельзя. Но кем и зачем - мы можем догадываться.
- Вы правы, товарищ подполковник, - подумав, ответил Гриднев. - У меня к вам только один вопрос: кем был зачислен в райсовет бывший подсудимый Чернушин?
- Бухгалтером.
- Кем? - закричал Гриднев. - Бухгалтером?
- Основы бухгалтерии, товарищ полковник, он изучил в колонии. Говорят, что, не отрываясь от своей основной работы, все выучил. Очень старался.
Когда Гриднев рассказал присутствовавшим Саблину и Корецкому о том, что поведал ему Кочергин, оба ахнули.
- Все! - закричал Корецкий. - Плевать нам на фотокарточки! И без них ясно, как Лобуда стал Чернушиным, а Чернушин превратился в Паршина. Юркого Кочергин не назвал, но разве важно, под какой кличкой Чернушин грабил квартиры эвакуированных в Ленинграде? Зато мы знаем фамилию, обеспечившую ему право жительства в Подмосковье. Нет доказательств, что именно он обернулся Паршиным? А выученная им бухгалтерия? Расчетливый предатель знал, что ему понадобится не слесарная мастерская, не медали, Александр Романович. Такого волка можно и сейчас заарканить.
- Рановато, Корецкий. Мы еще не знаем, как Чернушин стал Паршиным. Прокуратура не поддержит обвинения: бухгалтерия - не доказательство. Правда, следствие выяснит путь от Чернушина к Паршину, но задерживать его пока нельзя. Не включена еще вражеская разведовательная машина. Пока только наблюдение, Корецкий и Саблин. Подключите всю группу! Наблюдение систематическое и круглосуточное. Не проморгать!

Глава одиннадцатая

Максим Каринцев, освободившийся наконец от дел, радостно помчался в Дом моделей к Марине Цветковой. Здесь его знали и без вопросов пропустили в зал художников-модельеров.
- Явление первое: те же и Максим Каринцев, - отметила Марина без особого удивления. - Что означает сие вторжение без звонка и без оправданий? Целую неделю к тебе не могла дозвониться: сказали, что ты живешь в институте и не подходишь ни на какие звонки.
- Разве тебе не объяснили? Я же просил.
- Твои мальчики не очень внимательны. Хорошо, что я догадлива и не сошла с ума.
- Сегодня первый день свободы, - несколько смущенно пояснил Максим. - Начальный опыт удался. Общая радость.
- Водородную бомбу открыл?
- Кое-что другое. Будем радоваться вместе.
- Как?
- Поехали на бега. Хочу посмотреть на лошадок.
Марина нерешительно взглянула на лежащий перед ней карандашный набросок платья.
- У меня эскиз еще не закончен. Лучше порадуемся у меня дома. После бегов. В ресторане не задерживайся. Поужинаем вместе. Кстати, милиция два раза допрашивала меня о твоей карточке.
- Не понимаю. О какой карточке?
- Которую нашли в кармане убитого конюха.
Максим непонимающе заморгал глазами.
- Какого конюха? И почему убитого?
- Понятия не имею, - пожала плечами Марина. - Сначала меня допрашивал один следователь, потом приехал другой. И оба спрашивали об одном и том же. У какого-то конюха с бегов, кем-то убитого, почему-то нашли в кармане твою фотокарточку.
Максим понял:
- Должно быть, у Ефима, который программы мне размечал. Я ее и подарил ему вместе с четвертной с выигрыша. А где он убит? В конюшне?
- Не знаю.
- Лошадь убила?
- Нет, кажется. Судя по разговору со следователем, человек. Его-то и разыскивают.
- А тебя почему допрашивали?
- Потому что я с тобой знакома. Твоя ведь карточка.
- Все узнаю у Зойки. Она, конечно, в курсе, - сказал Максим.

* * *

На ипподром Максим прибыл уже в разгар состязаний. Оживление на трибунах достигло своего апогея, в холле центральной трибуны шла обычная суета, в ресторанном зале то и дело освобождались и занимались столики. На противоположном табло за кругом показывались уже немалые выдачи, в ложах и на открытых площадках толкались завсегдатаи. Максим приметил знакомые фигуры известных журналистов, художников, актеров. Зою он нашел в кассе.
- Давно не виделись, Максим, - обрадовалась она, - поспеши: немногие, но

знающие разыгрывают шестую. Не упусти. Есть смысл рискнуть. Крупно играют.
- Кого?
- Лебядкина на Ласточке. Шанс есть.
- Пропущу. Меня вот что интересует. Что с Колосковым?
- Ничего. Похоронили.
- Я же ни черта не знаю. Что произошло?
- А что с людьми происходит, когда их убивают? Помер.
- На ипподроме убили?
- Нет. Где-то в лесу.
- За что? И кому это понадобилось?
- Не знаю. Милиция ищет. Мне твою карточку показывали, что у него в кармане нашли. Я назвала тебя. Не подвела?
- Не говори глупостей. Я ее сам ему подарил. Здесь кто-нибудь что-нибудь знает?
- Не информирована. Спроси у Плешина. Он свободен сегодня. Посмотри в членской.
Максим прошел по трибунам, заглянул в конюшни. Плешина он нашел в тренотделении. В это время Володька как раз привел Огонька с тренпробежки в конюшню.
- Я ничего не знаю, товарищи, - сказал Максим. - Когда я отсутствовал, к вам беда пришла. Ефима убили. Кто? Где?
- Ножом в спину. В лесу каком-то. А кто - неизвестно, - проговорил Володька. - Говорят, до сих пор ищут.
- Я со следователем встречался, - прибавил Плешин. - Человек умный, опытный, знающий. Он все о знакомствах Ефима спрашивал. А какие у того знакомства? Программки разметить или о лошадях поговорить. Я тут одно вспомнил, только, дурак, следователю не сказал. В последнее время Ефим боялся кого-то. Запираться стал на ночь. Двойной замок заказал. Я и внимания не обращал: чудит, мол, старик что-то. А он не раз, как зайдешь к нему вечером, вроде бы испуганно спрашивал: не ходил ли, мол, кто-то у двери или под окнами? Значит, был такой, кто мог на Ефима озлобиться.
Ничего больше от друзей Максим не узнал. Вернулся к Зое удрученный, почти с физической болью в сердце.
- Разметить программку? - предложила она.
- Зачем? Я лошадей лучше тебя знаю.
- Я с зоотехником советовалась, на кого он сегодня рассчитывает.
- Не буду играть. Расстроило меня это убийство. Бессмысленное и обидное. Такого мастера потерять!
- Найдут другого, - зевнула Зоя. - Погоди, не уходи. Почему пропадал так долго? Как успехи?
- Успехи есть, но не для информации.
- А для банкета?
Максим вздернул брови: рано еще о банкетах думать. И есть ли у него такое право на славословие в свою честь. Нечестно даже подумать об этом. Но ответил рассеянно и нехотя:
- Слишком много народу придет. Не банкет, а бал.
- А если просто суарэ интим? Для меня и Маринки.
- Для троих можно.
- Плюс Динни, - осторожная нотка просьбы озвучила реплику Зои.
Максим поморщился:
- Я почти не знаю Хэммета. Шапочное знакомство.
- Для меня близкое.
- Тогда где-нибудь в ресторане. Лучше за городом. И в обеденное время, когда народу поменьше. Скажем, в Архангельском. Организуй. Ты это умеешь. И не спеши. Дотяни хоть до воскресенья.

* * *

Максим и Марина ждали машину у Дома моделей. Зоя звонила, что они приедут с европейской точностью к четырнадцати ноль-ноль.
- Я не спросила ее, какая у них машина, - сказала Марина. - А если это будет машина Хэммета?
- Какая разница, - пожал плечами Максим, - поедем на той, какая прибудет. Два места в каждой современной машине найдутся.
- Я бы не поехала на твоем месте на посольской машине. Не боишься осложнений?
- Поехать на посольской машине еще не означает, что я продал Пентагону свое открытие.
- Но повод для сплетен бесспорный.
- А я плевал на все сплетни. Пусть сплетничают, если нравится...
Зоя с американцем приехали на такси. Хэммет вышел из машины, поздоровался и сказал не без намека:
- Я нарочно заказал такси, чтобы не стеснять вас машиной с дипломатическим номером. Зоя с водителем, а мы втроем потеснимся, потерпим. Как говорит русская поговорка, в тесноте, но не в обиде.
- Да не в обиде, - поправил Максим. - Речевая замена союза "но".

- Я до сих пор не знаю русской грамматики, - с извинительной ноткой произнес Хэммет.
Когда стояли на разворот, Зоя, обернувшись к сидевшим сзади, сказала:
- Едем в Архангельское. Столик уже заказан. Будет медвежатина, Кстати, предупреждаю: ни Максиму, ни Динни платить не придется. Динни гость, Максим герой дня, а мы с Мариной хозяева. Все решено, возражения не принимаются.
- Решено так решено, - усмехнулся Максим, - возражаю лишь против "героя дня". Термин неопределенный, незаслуженный и лишенный всякого смысла.
- Имеется в виду неоткровенная информация о неких успехах в физике.
- Поздравляю, - обаятельно улыбнулся Хэммет, протягивая руку.
- Нет, уж увольте, - отмахнулся Максим. - По физике у меня была тройка, даже до трех с плюсом не дотянулся. Поздравлять не с чем.
- Ну что ж, - подарил Хэммет собеседникам еще одну из своих улыбок, - поговорим тогда о дружбе народов. Место для застольной беседы уже совсем близко.
Он язвит или дурачится, подумал Максим. А впрочем, о чем же им говорить о Хэмметом? О международных событиях? Но у обоих, вероятно, совсем различная оценка этих событий. О науке? Едва ли такой разговор годится для ресторанной беседы. О литературе? Наверное, Хэммет опять будет восторгаться Достоевским и Чеховым, как он это уже сделал на их первой встрече на каком-то научном банкете. Причем оказалось, что Чехова он знает только по "Трем сестрам", а с прозой его, как он сам признался, "увы, незнаком". Зато он тотчас же упомянул Замятина и Булгакова, чем сразу привлек внимание своих русских собеседников. Нет, тут Максим повторяться не будет. Но ведь надо же говорить о чем-то с этим обрусевшим американцем. Стоп, Максим! Определение неточное. Хэммет американец не обрусевший, а просто хорошо говорящий по-русски, как дельно подготовленный советолог. Об этом он рассуждать не будет: специально выдрессирован для обаяния и привлечения русских сердец. Интересно, что же он напишет, вернувшись в Штаты, подумал Максим, уже направляясь вместе со спутниками через ресторанный зал на веранду, где их ожидал специально выбранный Зоей в тенистом уголке накрытый столик. Здесь было уютно, не по-ресторанному тихо: оркестр начинал свою работу только вечером.
Хэммет огляделся кругом - на кустовую поросль, на расходящиеся лесные лужайки, на оранжевый от солнца песок дорожек.
- Чудесные у вас окраины! - воскликнул он.
- Не все, - заметил Максим. - Вспомните фильм "С легким паром".
Посмеялись.
- У однообразия вашей архитектурной новизны есть свое оправдание, - сказал Хэммет. - Вы ухитрились освободить от ада коммунальных квартир, я не подсчитывал - сколько, но, вероятно, миллионы московских жителей. Я не поклонник вашего планового хозяйства, но оно дает вам возможность бросать любые суммы на самую нужную отрасль промышленности.
- Вы и при капиталистическом строе ухитряетесь делать то же самое, - не без лукавства откликнулся Максим. - На сколько миллиардов вы подняли свой годичный военный бюджет?
- Хватит политики, Максим, - поморщилась Марина.
- Ну, будем, как американцы, за обедом говорить о погоде.
- Вы ошибаетесь, Максим, - поправил Хэммет. - О погоде за столом обычно говорят англичане. Есть тысячи тем, мадемуазель Марина. Например, искусство. Ваше искусство. Живопись. Скажем, ваш любимый художник? Называем только мировые имена.
- Начнем с вашего, Дин.
- Дали.
- Я бы назвала Врубеля. Но это, пожалуй, слишком уж старомодно. Сальватор Дали мне тоже нравится. Сознательное сочетание реального с ирреальным.
А что мне сказать, думал Максим. О чем же говорить? О работе, о жизни. О событиях вокруг него. Волнует, по-настоящему волнует, например, убийство мудрого старика-лошадника. Кого он обидел и кому помешал? Но об этом не хочет говорить даже Зоя. Тем более Марина и Хэммет, его не знавшие. А их волнует болтология под медвежатину.
- О чем задумались, Максим? - спросил Хэммет. - О своих научных исканиях?
- Я ничего не ищу, Дин. Все уже найдено.
- А выгодно это или невыгодно?
- Кому, Дин?
- Государству.
- Вы прагматик, Дин.
- Не возражаю. Вы учились у Ленина, а я у Дьюи. Был такой, может быть, знакомый вам американский философ.
- И чему же вы у него научились, Дин? Отвергать классовое строение общества и противопоставлять теории практику в американо-барышническом ее понимании?
- Не ссорьтесь, джентльмены. Не надо, - осторожно вмешалась Зоя.
- А мы и не ссоримся, - подхватил Хэммет. - Мы просто по-дружески

обмениваемся философскими посылками. Дружба не противоречит разнице вероисповеданий.
- Я не религиозен, - усмехнулся Максим.
- А в церковь заходишь, - задела его Марина. - Все действующие церкви Москвы на машине объехал.
- Потому и захожу, Маринка, что хочу увидеть внутри не склад строительной тары, а памятник древнерусского быта. Только в нашей православной церкви он и сохранился. А на него иногда любопытно взглянуть.
- А я люблю церковь как художник, - сказала Марина. - И церковь преимущественно древней постройки. Ведь Василий Блаженный или кремлевские храмы потрясают именно своим внешним архитектурным обликом. А что внутри - музей или склад, или пусть даже сам патриарх служит, - уже не имеет значения. Мне важна просто архитектура, с бытом или без быта, все равно.
Хэммет молчал, ожидая паузы, чтобы вмешаться: новая тема его почему-то радовала. Спорить с Мариной никто и не собирался, и очереди своей он не упустил.
- Меня, как иностранца и квакера, в русской церкви интересует все: и архитектура и обрядность религии. Я уже не раз бывал в церкви, но только в Москве. В Загорске же, вашем религиозном центре, никогда не был и, представьте себе, не решаюсь поехать туда один. Мне нужен знающий спутник.
- Напишите в патриархию и попросите гида, - предложил Максим. - У них есть же отдел внешних сношений.
- Мне нужен не церковник, а образованный русский интеллигент. Как вы, например. Умоляю! Подарите мне часа полтора в Загорске.
Максим не отказался. Идея прогулки в Загорск ему нравилась, любил он бывать в этом старом русском городе, славном своей историей.

Глава двенадцатая

Паршин подсчитал на калькуляторе суммы, которые будут затрачены на плановую разработку опытов Максима Каринцева в течение года, записал итог на листке из блокнота и положил его в потайной карман на пиджачной подкладке. Все делалось аккуратно, с расчетом и - пока без страха. Потом так же педантично скрепил все памятные записки, прибрал на столе, запер в сейф платежные ведомости и подождал минуту, пока не раздался звонок, извещающий об окончании работы. Так поступал Паршин все двадцать лет, просиженные в кабинете с эмалированной дощечкой с надписью "Главный бухгалтер".
Домой он пошел один, ни с кем не задерживаясь и никому не сказав до свидания. Старые работники привыкли к этому издавна, а новым объясняли, что главный бухгалтер молчалив, строг, неулыбчив и что такова уж манера его общения с сослуживцами, а точнее, что никакого общения нет, кроме обязательного по службе. Начальство его уважало, ценило и не стремилось к его духовному приобщению. Зачем? Ведь на него никогда и ни от кого не поступало ни одной жалобы.
По дороге домой он тоже ни к кому не обращался, разговаривал только с кассиршами и продавцами, когда покупал что-нибудь, а покупал он немного - что понадобится к завтраку или к ужину. Исключение делалось только для коньяка: он выпивал полбутылки в день, давно привык к этому и почти не пьянел, только туманилась голова, отодвигались тайные помыслы и тревоги. А они возникали, потому что у него кроме бухгалтерии было и другое занятие. Каждый вечер, в определенный час он включал приемник и ловил не Би-би-си и не "Голос Америки", а одну известную только ему волну, чтобы услышать и расшифровать задание. А заданий не поступало. Двадцать лет приемник молчал, потому что других волн, в том числе и советских, привычных и надоевших на службе, Паршин не слушал, предпочитая для развлечения старенький телевизор "Рекорд". И все-таки давно ожидаемое задание наконец поступило, но не по забитому радиоволнами эфиру, а по обычному городскому телефону, для которого тоже был свой пароль.
Итак, пароль был сказан и задание получено: ждать. До четверга на будущей неделе, когда ученый совет института утвердит плановую разработку темы физика Каринцева. Если утвердит, зайти в первый же телефон-автомат и в названный час позвонить по номеру в Дом литераторов и попросить к телефону некоего иностранного дипломата, находящегося поблизости. В самом деле, кто станет прослушивать телефон администратора Дома литераторов? Никто, бессмысленно это. А стало быть, тому дипломату опасности нет. И ему, Паршину, тоже. Если не утвердит совет тему, не звонить и снова ждать безответно. А по утверждении регулярно сообщать о ходе работ группы Каринцева по указанным впоследствии телефонам и адресам. Личной связи с говорившим не поддерживать и не добиваться. Надо будет - она состоится.
С тех пор в сердце Паршина проник нестерпимый и неутихающий страх. Потребовалось уже не полбутылки, а побольше, чтобы заглушить его мутным, дурманящим опьянением. До сего времени он не вспоминал своего прошлого - с бабами, картами, самогоном и кровью расстрелянных. Привык жить один, безлюдно и безмолвно. Было время, с отчаянной осторожностью приводил к себе случайных женщин, стараясь при этом не попадаться никому на глаза. А сейчас и от этого отвык. Так и жил, как было приказано давним и чужим, а не институтским начальством. Жил без риска, потому что прошлое было отлично замаскировано, а если и пришлось однажды рискнуть - заставила все-таки судьба злодейка, - так все обошлось без опасных свидетелей.
Но страх пришел в ту минуту, когда он заметил одну и ту же следовавшую

рядом с его автобусом "Волгу". Он даже номер ее запомнил: 45-64. Она то обгоняла автобус, по опять почему-то оказывалась рядом, соблюдая какую-то закономерность в подражании его маршруту. Когда он заметил ее по выходе из гастронома, почему-то решил: за ним следят. Почему? Он не мог понять. Кроме телефонного звонка к нему домой и его ответа из автоматной будки, когда за ним никто не следил и никто не подслушивал, в жизни его не произошло никаких перемен. И все же появилась зловещая "Волга". Быть может, придумал он себе слежку, а "Волга" - случайная, не имевшая никакого отношения к страшившему его ведомству. Так думал он, старался думать, а страх рождал новые подозрения. Он замечал и другие автомобильные номера. Казалось, за ним следили настойчиво и обдуманно, не пропуская ни одного его передвижения по городу. Он тщетно ломал голову: что подметили, до чего докопались? В своем давнем прошлом был уверен: оно забаррикадировано от всех подозрений. Если засвечен его недавний риск, непонятно - почему его не задерживают, не обыскивают, не обвиняют? Он стал запоминать и стоящие у тротуара "Волги", подозревая каждую в слежке, даже не взглянув на номер. В конце концов притерпелся: что ж поделаешь? Бежать некуда - найдут. Рассказать при следующем парольном звонке - бросят на произвол судьбы. Так бывало, он знает. А потом, где гарантия, что "Волги" эти треклятые - не бред параноидальный, рожденный манией преследования? И хотя не считал себя сумасшедшим, а все ж мыслишка эта успокаивала. Хихикал за коньячком: совсем спятил, Паршин...
И вот прозвучал наконец этот звонок. Пароль и отзыв названы. Надо молчать и слушать.
- В семь вечера возьмите свою машину - она у вас есть, хотя вы ее и прячете, - и следуйте по Минскому шоссе вплоть до Кунцева. Недалеко от Кунцева вас нагонят и некоторое время поедут рядом. Не старайтесь разъехаться или обогнать спутника. Ждите его действий. Все. - И повесили трубку.
Была суббота. Паршин сидел дома, на стенных часах пробило шесть. Пора! Пока он дойдет до стоянки своей машины, пока доберется до Минского шоссе... Самое время выходить, не задерживаясь.
Машину он взял, даже не посмотрев, следует ли за ним очередная "Волга". Десятки следуют, не подозревать же их все. Да если и следует, что с того? Захотел прокатиться главный бухгалтер, вот и все! Шоссе набегало летящими навстречу огнями, дорожными указателями, силуэтами высотных домов, светящимися витринами. Наконец он почувствовал, что его "догнали". Именно почувствовал, потому что догоняющих машин было много, догоняли и уходили, а эта осталась рядом, как приросла. Ни водителя, ни человека, сидящего рядом, он даже не разглядел, только услышал довольно отчетливо через открытое окно:
- Не дергайтесь. Держитесь вплотную. Слушайте. Постарайтесь проникнуть в лабораторию Каринцева. Повод у вас есть. Вы главный бухгалтер, один из руководящих работников института. Имеете право. Походите, посмотрите, послушайте. Спросите, как идут дела, даже если вас нелюбезно встретят. Вы хозяин: ведь разработка-то плановая. А посмотрев и выслушав все, что удастся, перескажете нам. Вам позвонят через неделю и назначат место встречи. Ничего не записывайте, мне нужно только ваше мнение о ходе работ группы Каринцева. Есть ли движение вперед и есть ли у группы надежда на это? А сейчас мы уйдем далее по шоссе, а вы отправляйтесь обратно на первом же повороте.
Паршин так и сделал, пропустив вперед не "Кадиллак" и не "Бьюик", а желто-серую, похожую на такси "Волгу". Заметив только, что у говорившего с ним очки пол-лица закрывали. У первого светофора повернул назад и поехал домой.

* * *

- А я вчера засек Хэммета вместе с Паршиным в девятнадцать пятнадцать на Минском шоссе, - сказал Гриднев зашедшему в его кабинет Корецкому.
Тот обомлел:
- Каким образом? Лейтенант Ермоленко вчера следовал за Паршиным до Кунцева, где оба и повернули обратно. Ермоленко утверждает, что Паршин нигде не останавливался и не выходил. Кстати, заметьте: имеет собственный "жигуленок", а ездит на работу в метро и на автобусе. Может быть, вы ошибаетесь, Александр Романович? Не мог Хэммет встретиться с Паршиным. За Хэмметом наблюдал капитан Хомутов. Я еще не говорил с ним, но...
- И не говорите. Ошибаетесь вы. Я снял с наблюдения Хомутова. Увидел его на улице Чайковского. Смотрю, наша машина. Догнал, спросил капитана через окошко, кого это он преследует. Он говорит: Хэммета. Едет впереди на "Волге" с дипломатическим номером. Ну, я и отпустил его, сказал, что прослежу сам. Догнал американца у поворота на Калининский, пристроился с той же скоростью метрах в сорока сзади, ехал так почти до Кунцева, пока не заметил, что он притормаживает, пристраиваясь к соседней машине, идущей рядом. Ясно, что эта встреча преднамеренная и краткая - для какой-то информации. Меня сразу же заинтересовало: кому? Я обошел их с другой стороны и разглядел за рулем Паршина. Тут же сообразил, что встреча непродолжительная, видимо, инструктивная и явно рассчитанная на то, что ее не заметят. Так и оказалось. Ермоленко не обратил внимания и проследовал за Паршиным до его дома. Похоже, он и меня не углядел. Так он тебе и доложил, - перешел Гриднев на неофициальное "ты". - "Никуда не заезжал, ни с кем не встречался". Но распекать его не надо. То, что заметил я, Ермоленко заметить не мог. Он не видел Хэммета.
- А ты понимаешь, что значит твоя удача? - спросил Корецкий. - Чемпионский

шахматный ход.
- Не преувеличивай, - сказал Гриднев.
Однако задумался. Действительно ли это только случайность? Нет, конечно. Был и расчет. С той минуты, когда он узнал от Хомутова, что тот преследует Хэммета. Был расчет и тогда, когда он увидел две будто слипшиеся друг с другом машины. Без расчета он не смог бы опознать Паршина. Но был ли это расчет победителя? Решил ли он хотя бы одну из стоящих перед ними проблем? Нет, пожалуй... Так он и ответил Корецкому.
- Решил, - упрямо настаивал тот. - И главную. Паршин - связной Хэммета. Разве это не шаг к победе?
- Шажок. Паршин связной Хэммета. А что дальше? Будем следить за Паршиным. А мы и так следим. Ничего умнее нам и не остается. Но есть же и другие проблемы. Разве доказано, что Лобуда - это Паршин? И разве доказано, что Паршин - убийца Колоскова? Многое еще нужно доказать, майор. И доказательств пока не вижу.
- Мы еще не до конца использовали Саблина, - сказал Корецкий.
- Что верно, то верно. Дело об убийстве конюха недопустимо закисло.
- А если мы докажем, что Паршин убийца, а следовательно, и то, что Лобуда - это Паршин, будем ли мы спешить с арестом? Молчишь? То-то и оно! Если уж ты шахматными терминами заговорил, то в партии Хэммета есть две фигуры: Максим и Паршин. И обе нам нужны.
"В одном Корецкий, пожалуй, прав, - думал Гриднев, - мы не станем спешить с арестом Паршина, даже если тайна убийства Колоскова будет раскрыта. Нам нужно разоблачить Хэммета и спасти Максима, если только его можно спасти. Но нам важно и разоблачить немецко-фашистского агента с фамилией Лобуда. Только "связной Хэммета" - это старческие слезы в суде и несколько лет в колонии строгого режима, а если он к тому же и Лобуда, то у него нет права на жизнь. Подождем с арестом, но тайну убийства конюха все же откроем. Пошлем-ка Саблина к соседям Паршина по этажу. Он в однокомнатной квартире живет. Корецкий говорит: там целый этаж однокомнатных. Есть у кого поспрашивать о молчаливом соседе".

Глава тринадцатая

Саблин обошел двенадцать квартир - одна против другой по всему этажу. В каждой спрашивал, кто из живущих здесь воевал, где воевал, как войну закончил. Мало кто назвал Паршина, но знали его все, и общая характеристика была почти одинакова. Разными словами в каждой квартире сказали в общем одно: неприятный человек, неразговорчивый, недружелюбный, угрюмый, невежливый, даже заносчивый.
- Почему заносчивый? - спросил Саблин домохозяйку Серову.
- Я недавно здесь живу, из Гранатного переехала. Ну и выбрали меня старшей по этажу. К маю решили мы сообща в складчину паркет в коридоре и на площадке натереть. Подсчитали - работа, мастика, воск - меньше рубля на квартиру приходится. Пошла я к нему. Позвонила. Открыл. А дверь на цепочку замкнута. С вас, говорю ему в щель, семьдесят пять копеек причитается, пол в коридоре натереть. Он помолчал, скривился, ушел в комнату, а дверь закрыл, будто я воровка какая. А потом сунул мне через цепочку рублевку мятую с присловием: сдачи не надо! Поутру в лифте встретились, так даже здрасте не сказал, как пень лесной промолчал.
В шестьдесят четвертой квартире в том же коридоре Саблина ожидала находка. Именно так и можно назвать информацию, которую он получил у хозяйки дома, медицинской сестры Меркурьевой.
- Меня не интересует ни личность Паршина, ни его поведение, - сказала она - Но один эпизод, имеющий или не имеющий к нему отношения, мне хочется вспомнить. Тем более что случилось это только вчера вечером, когда его не было дома. Позвонил ко мне один задрипанный старичок - не старичок, но и не моложавый, этак лет на пятьдесят с гаком. Одежонка измятая, сапоги стоптанные, физиономия небритая, седой. Чернушина, говорит, мне позови. Нет у нас, отвечаю, никакого Чернушина. Проспись, говорю, и по чужим квартирам не шастай. А мне, говорит, этот адрес дали, и никаких, мол, гвоздей. Из Ростова я, и он это знает. Ну, сами понимаете, - это я уже вам рассказываю, - меня любопытство остановило дверь перед ним захлопнуть. А какой из себя этот Чернушин, спрашиваю. Повыше меня на голову, говорит, да поширше в плечах, прибавь к моим четверть метра. Да скуластый он и глазки махонькие. Не Паршин ли, спрашиваю: что-то в описании похожее есть. Нет, говорит, Чернушин. А Чернушина я не знаю. Он и ушел. Сказал: опять на вокзале ночевать. Не знаю уж, зачем вам все это рассказываю, товарищ капитан, просто вспомнилось.
Саблин знал, что в их деле бывают такие случайности, которые иной раз все решают, с головы на ноги ставят. И наоборот. У всех в жизни они бывают. Только не замечаешь их. Прошла бы и Меркурьева, если б не заглянул к ней Саблин... Нет, ничего и никого упускать нельзя, коли розыск ведешь, любой человек может неожиданно стать если и не главным свидетелем, то таким, кто следствие к истине подтолкнет, сам того не ведая...

* * *

- Если мы найдем этого визитера, - сказал Корецкий, - то откроется еще одна тайна Паршина Вот и рассудите. Вы, товарищ полковник, случайно засекли встречу Хэммета с Паршиным, заранее обусловленную их договоренностью. Ваша случайность тоже была заранее обусловлена предварительной встречей с капитаном Хомутовым. Открытие Саблина в квартире Меркурьевой обусловлено его служебным заданием. А визит бродяги к Меркурьевой обусловлен его осведомленностью в личности Паршина и откровенными поисками ночлега. Жизнь, дорогой мой начальник, - это цепь случайностей, обусловленных закономерностями. Диалектика - великая сила...
- Оговорим еще одну закономерность, дорогой философ, - решил Гриднев, подумав. - Поезжайте к ночи на поиски ростовского гостя Меркурьевой. В Ростов можно попасть по-разному. Выбирайте любой маршрут, начиная с Казанского. Ну, и Курский, конечно, и Киевский, и Павелецкий...
Корецкий и Саблин решили начать с Казанского вокзала.
- Товарищ полковник слишком уверен, - задумчиво сказал Саблин. - Лично я сомневаюсь. Обнищавший вор мог найти крышу и в городе.
- Мог и уехать, - поддержал Корецкий, тоже не очень верящий в счастливый исход поисков.
Всю ночь проездили зря. Облазили все вокзалы, в том числе и те, на которые из Ростова не попадешь, обошли все пассажирские залы ожидания, но ростовчанина, описанного Меркурьевой, так и не нашли. Несколько раз - с помощью дежурных милиционеров - проверяли документы у каких-то, казалось, подходящих людей, но все это были пассажиры, где-то работавшие и действительно ожидавшие поезда. Не вспомнили об искомом бродяге и в камерах хранения, и в отделениях железнодорожной милиции.
- Куда теперь?
- На Петровку, 38. Там уже рабочий день начался. Попробуем найти его крышу в Москве, - вздохнул Саблин.
В Управлении уголовного розыска нашли майора Лиховца. Саблин представил Корецкого и объяснил суть дела.
- Не можете без нас, мастера-начальники, - засмеялся Лиховец. - Включимся и мы. Поможем. Откуда он, говорите? Из Ростова. Ну что ж, позвоним ростовским коллегам. - Взял трубку, дозвонился. - Майор Лиховец у телефона. МУР. С кем говорю?
Ростовский дежурный назвал себя.
- Вот и отлично. Будем знакомы. У вас тут сбежал один мужичок с ноготок. Давний и потертый. - Майор в точности повторил подсказанное ему описание.
- В таком виде по улицам ходит. Крышу ищет.
- Похоже, Шитиков. Только позавчера сбежал из-под стражи. Мы ориентировку посылали. Возьмете - к нам перешлите. Грешки у него немалые.
- С кем он в Москве связан?
- Есть у вас наши, ростовские. Братья Сорины, Александр и Виктор. И дамочка есть, тоже ростовчанка, по паспорту Захаркина, по кличке "Цыганка". Поищите у нее: она за трешницу в день у нас когда-то угол сдавала. Говорят, завязали все трое, как будто работают. Во всяком случае, не слыхать о них.
В информационном центре разыскали адреса ростовчан. Сорины работали грузчиками на станции Очаково, там же и проживали. К Захаркиной надо было ехать через весь город. Она работала дворником в Тушино.
Начали с Сориных. Заехали в отделение милиции, где их ждал заранее предупрежденный оперуполномоченный. Он и повел их к братьям, рассказывая по дороге:
- Знаю их, как же. Мои подопечные. Да только, товарищи, они и вправду в завязке. Никаких сигналов. Вот только пьют, как лошади...
Жили братья в одной комнате, которую им сдавала вдовая старуха весовщица со станции. Она-то и открыла двери, вежливо поздоровалась с оперуполномоченным.
- Спят они. Назюзюкались и дрыхнут... - сказано это было явно неодобрительно... Видно, надоели братишки даже терпеливой хозяйке.
Будить Сориных было нелегко: спали пьяные, даже не раздеваясь. Разбудили только старшего, Виктора. Младший так и не проснулся.
- По шестьсот граммов вчера приняли, извините. Работка была тяжелая: мебель в контейнерах прямо с фабрики целый день на путях грузили. Чем провинились? С милицией у нас полный ажур.
- Не ночевал ли у вас некий Шитиков? - спросил Саблин.
- Приходил старый дятел. Не пустили. Сами на птичьих правах живем. К Захаркиной поезжайте. Ей легче своих приголубить: постоянная прописка у нее, как у дворничихи.
Поехали к Цыганке. Несмотря на то что время было дневное, дворничиха тоже спала.
- Везет нам, - удивился Корецкий.
- Здесь профессиональное, - заступился за неведомую Цыганку Саблин. - Встает посередь ночи, метлой намашется, вот и отдыхает...
Разбудить ее с помощью дверного звонка не сумели. Пришлось долбить в дверь

ногами, пока ее не открыла толстая сонная женщина, ничем, впрочем, цыганку не напоминающая.
- Чего надо?
Вопрос был явно бессмысленным, потому что видела она перед собой двух знакомых работников милиции, своих, так сказать, районных, один из которых к тому же не раз и не два штрафовал ее за излишнюю "доброту". А тут еще двое с ними, в штатском. Раз такой кворум, то, значит, не за ней пришли, слабой женщиной...
Так она рассудила про себя и без всякой волокиты спросила:
- Небось Серый нужен?
- Он, Шитиков, - подтвердил Корецкий.
- Никакого Шитикова не знаю, а Серый здесь. Водочки выпил и кочумает. Берите его, товарищи власть, устал он от вас бегать.
Похоже, Шитиков и вправду устал бегать от милиции. В оперативке значилось, что проходил он в Ростове по мелкому делу о трамвайной краже, украл чего-то по мелочи - стар стал, руки не те. И светило-то ему всего-ничего, да и привык он к колонии: там все же кормят три раза в день, спишь под одеялом. А ведь сбежал почему-то, умудрился...
Разбудили его, он и не сопротивлялся. Даже умиротворение некое на лице означилось: мол, конец моим мытарствам, отдохну, как человек. Пока на Петровку ехали - спал. А приехали, попросил Саблина:
- Вы меня, граждане начальники, сейчас допросите.
- Это можно, - согласился Саблин. - Только что вас допрашивать? Мы вас в Ростов этапируем, там и допросят, если надо будет. А мы вас о другом поспрошаем, коли не против.
- Это я-то? - возмутился Шитиков. - Да я с дорогой душой, Все скажу. Я ведь чего сбежал? По привычке. У них там в уборной решетка на окне оторвалась. Думаю, как не убечь? Ну и убег...
- По привычке и срок себе увеличили.
- Да что мне срок? Мне он в радость, срок этот. Шестьдесят восемь мне стукнуло, стар, как пень трухлявый. На что жить на воле? Пенсию вы мне платить не станете, не выслужил. Работать идти некуда, разве - сторожем ночным, да кто же меня с мильеном судимостей охранять социмущество взять вздумает. Идиетов нету. Так в колонии и дотяну. При кухне.
- А к Чернушину зачем шли?
- К Юркому? Думал, переночевать пустит.
- Вы его откуда знаете?
- Да-авно-о знаю, еще когда он в Одессе полицаями командовал. Только звали его тогда по-другому: Лобуда. А я ни нашим, ни румынам не служил, вором был, вором и в немецкую Одессу приехал, когда в ней еще румыны правили. Тут меня Колосков и взял - нынешний беговой конюх, а в те времена полицай у губернатора Алексяну. Ну, посадили меня, когда я комиссионный магазин очищал. Румыны тоже сажали за воровство, только Лобуда, присмотревшись ко мне, своей властью меня на свободу выпустил. "Не трусь, воряга, - сказал он мне, - румынам ты служить не будешь, в гестапо тебя не возьмут: мелковат. А я тебя и от высылки в Германию освобожу, и от тюряги. Мне служить будешь, если свое воровское мастерство не забыл".
- Ну и как служилось? - спросил Корецкий.
- Профессионально. Замки вскрывал, ключи от сейфов собственноручно подтачивал, обкрадывал те квартиры, которые официально нельзя было обчистить. Обокрал, например, полицмейстера Георгиану, когда он с женой в ресторане пировал, а горничная меня в дом впустила. Ну, я ее для вида так веревками обкрутил, что, как говорится, ни вздохнуть, ни охнуть. Вот и вынес все бриллианты, которые Георгиану у одесских ювелиров без отдачи занял, - серьги, брошки, запонки, портсигары. Все это горничной-стерве с ее любовником Лобудой досталось, ну а мне премия в марках, тоже не мелочь в те времена. Так и жилось мне, пока Лобуда не исчез из Одессы. Румыны с немцами на запад драпанули. Что же мне оставалось? В освобожденных городах нашим мастерам тоже неплохо жилось. Конечно, чуть что и - расстрел. Но опытные хлопчики на армию не жаловались: героев-бойцов обмануть куда легче, чем профессиональных ментов. Когда в Одессе они появились, перекочевал в Ростов, места привычные. Ну и налетел на Лобуду. Об этом забудь, сказал он мне, теперь иначе зовусь, запомни: Чернушин Серафим Петрович. Возьму, сказал, тебя в свою банду. Воровское мастерство твое помню. Думаю, пригодишься: замок вскрыть сумеешь. Раз сумел, два сумел, а в третий раз в колонию упекли на десять лет. Отсидел полсрока - бежал. Еще посадили. Пятнадцать вышло с отсиженными, только двух лет не досидел - амнистировали. Вернулся к родной профессии. Обжился, состарился, прошло время, о Чернушине ни слуху ни духу...
- Кто ж помог отыскать? - спросил Саблин, с интересом слушая рассказ о безжалостно растраченной жизни.
- Колосков.
Вот и все, подумал Корецкий. Отыскался след Тарасов. Что найдено в Одессе, подтверждено в Армении, а итог подведен в Москве. Линия Лобуда - Чернушин - Паршин скреплена по всем разрывам. Только нужно еще прояснить убийство конюха.
Первым сделал это Саблин.

- А как Колосков узнал о Чернушине?
- Так он узнал об этом еще в одесской тюряге, когда Лобуду вместе с ним замели, как бывшего полицая. Сам Колосков потом мне об этом рассказывал. Встретил, мол, его на тюремной прогулке, а он мне шепотом: сбегу я отсюда, Ефим. А на воле, говорит, может, и встретимся. Нашел, спрашиваю я Ефима. Не искал, говорит, а встретился тут же, в конюшне: разметить программу пришел, как артист вырядился, и папиросы "Герцеговина флор" курит. В то время такие папиросы все ответственные курили.
- Тогда же он и адрес сказал? - спросил Саблин.
- Не-ет, - протянул Шитиков. - Не тот человек Чернушин, чтобы душу открывать. Произошло это много лет спустя, совсем недавно, когда я снова в Москву приехал. Денег - ни копья. Куда идти подкормиться? В беговой ресторан к Ефиму. Смотрю, он грустный, как ива плакучая. Отчего, почему? Хочу, говорит, повиниться перед Советской властью. Обманул я ее на суде, не признался, что связан был с гестапо. Скрыл и мучаюсь от тоски, даже горло схватывает. Так и Чернушину, говорит, сказал, когда тот опять на бега приехал программку разметить. Позавчера это было. Ну и дал он мне свой адресок, чтоб по душам свободно поговорить. Только я решил твердо: пойти пойду, а от него в милицию. А какой адресок, спрашиваю Ефима. Он мне назвал и улицу, и дом, а номер квартиры я позабыл. Позвонил в крайнюю. Открыла мне тетка злющая и говорит, что ни в одной квартире по этажу никакого Чернушина нет. А где Чернушин, мне и сто лет неизвестно.
Протокол допроса перепечатали в двух экземплярах, дали подписать оба Шитикову, а майору Лиховцу Корецкий сказал:
- Этот мужичок с ноготок нужен нам как главный свидетель, потому и задержите его отправку в Ростов. Мое начальство сегодня же все согласует с вашим...

* * *

Гриднев с каменным лицом три раза прочитал протокол допроса Шитикова, только руки его чуть-чуть дрожали. Корецкий и Саблин молча ждали.
- Спасибо, ребята, за самую важную, пожалуй, находку. Образцовая работа. Обоим - Знак качества. Теперь о деле. Первая часть его уже решена полностью. Паршин - предатель, Паршин - бандит в прошлом и убийца в настоящем уже - ясней ясного. Есть и доказательства, документальные и свидетельские. Можно взять его сразу, и высшая мера ему обеспечена. Но придется подождать: он еще не сыграл последней роли - связного у разведчика ЦРУ. Роль не главная, но существенная для нас. Она раскрывает игру Хэммета и его хозяев.
- А Колосков, умирая, даже не знал, что его убивает не Чернушин, а Паршин, - сказал Саблин.
- Колосков не знал, что он умирает, - поправил Гриднев. - Он просто умер без страха и боли. Паршин ударил ножом, как учили в гестаповских тренингах. А вы, друзья, сейчас твердо запомните: дело еще только подходит к завершению. Не оступитесь. Осталось, думаю, всего несколько суток, но каждые сутки - это тысяча четыреста сорок минут. И ни одной минуты не должно быть потеряно.

Глава четырнадцатая

- Алло, Максим! Это Динни. Третий раз напоминаю вам о Загорске. Этим вы поможете Америке узнать что-то, что пока известно немногим.
"Господи, как он мне надоел со своей квакерской дурью! - подумал Каринцев. - Хочет сравнить патриаршество, уходящее корнями в четвертый век, с протестантской сектой, когда-то эмигрировавшей из Англии. Не мне хвастаться православием или осуждать его, когда я верю только в науку. Но нельзя же отказываться в третий раз от однажды данного обещания..." И Максим ответил:
- Ладно, Дин. Раз обещал - едем. Заезжайте за мной завтра на своей машине часов эдак в одиннадцать. Я не боюсь дипломатических номеров, - тут он не преминул вспомнить недавнюю "подколку" Хэммета.
Хэммет приехал ровно в одиннадцать, мягко притормозил у тротуара, где его уже ждал Максим, перегнувшись через сиденье, распахнул перед ним дверцу:
- Я вам сверхпризнателен за ваше согласие, Макс. ("Для него я уже Макс", - мысленно отметил Максим.) Вам очень не нужно было обижать отказом Америку! - сопроводил он улыбку приветствием-упреком.
- "Очень не нужно" по-русски не говорят. "Не нужно" - это предикат - понятие, определяющее предмет суждения. В приставке "очень" оно не нуждается.
- Я готов учиться у вас русскому языку.
- Но я не готов быть учителем, Дин. Очень занят физикой. Кстати, вот тут слово "очень" вполне уместно.
- О, я понимаю вас, хорошо понимаю, Макс. И как успехи, если не секрет?
- Секрет, Дин.
Хэммет даже за рулем не снимал прежней улыбки: keep smiling - верное кредо

американского "самоделателя" - "selfmademan".
- А что-нибудь не секретное, доступное читателям американской газеты, могли бы сказать? Ну, какой-нибудь ясный всем закономерный процесс...
Максим, вспомнив что-то, тоже подержал улыбку вместе с ответом.
- Ясный всем? Тогда зачем же это печатать? Пожалуйста, если настаиваете. Скажем, имеется определенная зависимость между интенсивностью вспышки и всеми параметрами электрической реакции. Устраивает?
Хэммет снял улыбку, поджал тонкие губы и, не глядя на сидящего рядом Максима, сказал в стекло:
- Не считайте американских читателей идиотами, Макс. Не хотите говорить о своей работе - закроем тему. Я не шпион.
И замолчал. Молчание это продолжалось почти полдороги до Загорска. Максим насвистывал, Хэммет гнал с повышенной скоростью, стрелка спидометра дрожала у деления 110. Наконец Максиму это надоело.
- Не глупите, Хэммет. Не вкладывайте ваше плохое настроение в скорость автомашины. Инспектор ГАИ не пощадит дипломата.
- Не обижайтесь и вы, Макс. Я ведь мог оказаться невеждой и послать ваш школьный постулат, скажем, в "Вашингтон пост".
- И американским газетчикам он мог показаться открытием.
- Наши газетчики, Макс, обычно кончают высшую школу.
- Не будем спорить, Дин, о разумности вашей газетной пропаганды. Сделаем то, что вы уже предложили. Закроем тему.
Закрыли. Обменивались репликами о людях, знакомых обоим, о виденных в последнее время фильмах, о привычках русских и американцев, о дорожной автоинспекции. Хэммет хвалил московскую и ругал нью-йоркскую, хотя от московской он имел гораздо больше неприятностей из-за своих нью-йоркских автопривычек. Поговорили и о лошадях, что сразу растопило ледок, накопившийся меж ними во время поездки. Хэммет оказался знатоком, помнившим всех мировых послевоенных дербистов, и не путал стипльчеза с выводкой, а скачки с рысью. У Максима тоже оказалось, что вспомнить. И вдруг он заговорил об убийстве Колоскова. Не знал, почему ему захотелось сказать об этом Хэммету, - просто сказалось и все. О том, что нелепо погиб старик. Непонятно, загадочно.
Хэммет почему-то удивленно спросил:
- Откуда вы знаете?
- Марина сказала, а ей - Зоя. Я и на ипподроме был. Жалеют старого конюха. Все спрашивают друг друга: почему?
- Кто убийца?
- Не знаю, конечно. И на ипподроме не знают. Говорят, что ищут. Угрозыск работает.
- А вы знаете, что это значит? - Хэммет спросил с еще большей настороженностью. Даже губы скривил. - Слежка, вот что это значит.
- За кем?
- Не притворяйтесь, что не понимаете. За всеми, с кем он встречался. За вами, например. За мной. Зоя говорит, что она на работу боится ходить. Туда и обратно. Всюду с эскортом.
- Глупости болтает ваша Зоя. Так ей и передайте. А уж за вами - это даже, извините меня, чушь. Вероятно, оговорились.
- Насчет угрозыска согласен: оговорился. Но КГБ меня из виду не упускает.
- Странно слышать это от дипломатического работника, - сказал Максим. - А то, что вы говорите, - это, простите, уже из области слухов о русской военной угрозе. Той же масти карта.
Хэммет внезапно замолчал и не открывал рта до тех пор, пока не остановил свою машину уже в Загорске у Лавры, на автомобильной стоянке.
Выйдя из машины, он с той же приклеенной улыбкой сказал Каринцеву:
- Пошли, благо храм открыт.
Из дверей Успенского собора доносились печальная музыка и негромкое пение хора. Шло богослужение. Максим не знал - какое, но, судя по черному гробу на черном постаменте, видимо, панихида. Хор исполнял грустное, типичное для православной духовной музыки панихидное песнопение. Хэммет протолкался вперед, ближе к гробу. Максим не пошел за ним: церковь - не автобус, а кроме того, ему отлично видно лицо мертвого, высветленное смертью, и тело его в гробу, укутанное в черное облачение. Хоронили, видимо, монаха или иеромонаха, потому что служил архиепископ или митрополит, судя по расцвеченной золотым шитьем ризе и большой панагии на груди.
- Кого хоронят? - спросил Хэммет у соседей.
Ему ответили.
- Кто служит?
Ему тоже ответили.
Максим не слышал ответов - они произносились шепотом, а вопросы Хэммета в молитвенной тишине собора звучали до неприличия развязно и громко. Максим начал уже пробираться к выходу, но Хэммет догнал его.
- Уходите, Макс? Я тоже. В сущности, ваше богослужение со всей его театральностью не сравнить с нашей квакерской простотой.
- Переменим тему, Дин. Я безбожник.

- Тогда закусим. Говорят, поблизости есть пристойный духан.
- Духанов нет. Есть рестораны.
- Вот и зайдем в один, где народу поменьше.
Зашли. Народу действительно было немного: день будничный, деловой. Выбрали одинокий столик, стоявший в стороне от других. При этом Хэммет о чем-то поговорил с официантом.
- Что вы ему сказали, Дин? - спросил Максим.
- Обычное. Просил меню.
- Неправда, Дин. У меня хороший слух. Вы просили к нам никого не подсаживать. Почему?
- Для дружеской беседы слушатели - помеха.
Пока Хэммет, выбирая меню, совещался с официантом, Максим задумался.
"Для чего он меня сюда привез? Для дружеской беседы? Но, во-первых, мы не друзья, а, во-вторых, для такой беседы не требуется ехать за сто километров. Мне он сказал, что ему нужен не церковник, а просто образованный русский интеллигент, знающий все - от "а" до ижицы. Но какой же я специалист по русской истории, древней иконописи и православному богословию? Смешно! К тому же он не раз бывал здесь, по всей видимости. Да и не спрашивал он у меня ни о чем, а сам я желания не проявил языком болтать. С какой же целью он меня обманывал? Выпытать что-то о моем открытии? Зоя же могла сказать ему о моем характере и о том, что мне не надо объяснять, в чем суть секретности. Но он напросился. По дороге затевая какой-то странный разговор о слежке, на что-то намекал. Была ли цель у этой поездки? Видимо, была. Значит, "дружеская беседа" все-таки состоится? Должно быть. Послушаем, как он раскроется..."
- Вы чем-то недовольны, Макс?
Каринцев пожал плечами. Дурацкий вопрос. Если Хэммет человек не глупый, а он, вероятно, действительно умен, только играет простака, значит, он мог сообразить, о чем размышлял Максим после этой никчемной поездки.
- А вы никогда не думали, Макс, о своем отце?
"Вот оно! Начинается".
- Вы привезли меня в Загорск только для того, чтобы задать этот вопрос?
- Не только для этого, Макс. Есть у нас и другие дела. Но мне бы хотелось, чтоб на этот вопрос вы ответили.
Каринцев посмотрел в упор в холодные, стреляющие глаза. Если так, он может спокойно ответить.
- Я не знаю отца, Хэммет. Никогда не видел его. Даже на фотокарточке.
- А ведь он все знает о вас, Макс. И ваши карточки есть у него, начиная со студенческой и кончая совсем недавней. Об этом стоит подумать, Макс. Много и глубоко подумать. Я опять что-то неправильно говорю по-русски? Нет? Но у вас, вероятно, есть вопросы.
- Прежде всего, зачем мне все это?
- А вы послушайте, что я вам расскажу. Над этим надо крупно подумать.
Максим уже не поправлял хэмметовской лексики. Он молча ждал.
- Отец ваш живет сейчас в штате Иллинойс, в городе Чикаго. Он переехал туда из Германии, куда бежал из России накануне войны. В России же он работал представителем крупной германской фармацевтической фирмы. По национальности - немец, служил в Германии в частях СС, получил звание гауптштурмфюрера и в этом качестве был прикомандирован к штабу власовской РОА, как хорошо знающий русский язык. Что вы думаете об этом, мой почти чистокровный ариец?
Да, это было действительно непредсказуемое. Поверить в это, не проверив, Максим не мог.
- У вас есть доказательства? - спросил он.
- Безусловно. Иначе я бы не начинал с вами этого разговора.
"Что ж, - подумал Максим. - Дадим бой".
- В детском доме, где я вырос, об этом не знали и не знают. Мать моя умерла при родах, не назвав отца. Все, что вы говорите, или пакостная ложь, или шантаж без достаточных оснований.
- Основания есть. И мы на них опираемся.
- Вы? Американское посольство?
- Нет. Центральное разведывательное управление.
- Не знал, с какой гадиной имею дело. Но тем хуже для вас. Правдивость вашей информации - синоним той пакостной лжи, о которой только что было сказано.
- Меня вы не оскорбите, Макс, потому что вы нам нужны. Если хотите узнать подробности, слушайте. В детдоме не могли найти вашего отца, потому что он был в Берлине. Мы нашли его после войны. На студенческих карточках, которые раздобыли ему геленовские агенты, ваше лицо - это копия лица вашей матери. Так сказал нам ваш отец. Кстати, его и, следовательно, ваша фамилия - Мальберг.
- Все? - спросил Каринцев.
- Нет, еще не все. В детдоме действительно ничего не знали, но у вашей матери были знакомые, у которых можно было что-то узнать. И мы нашли одну из ее школьных подруг, кто знал о ее связи с русским немцем, провизором или аптекарем, а на самом деле абверовским агентом, проникшим в Россию под маской представителя немецкого фармацевтического концерна. И учтите, что мы вам предъявим и ваши фотографии вместе с портретом вашей покойной матери, и письменные показания ее школьной подруги, и завизированное заявление Мальберга о том, что именно вы - его сын.
Вооружены, подумал Максим. Что же они от него хотят?

- Допустим, только допустим, что вы не лжете, или не ошибаетесь, или, скажем, ваши хозяева не осведомили вас, что это расчетливая выдумка, сфабрикованная в штабах ЦРУ, - сказал спокойно Каринцев, - то с какой целью все это мне рассказано? Что вы от меня хотите и чем угрожаете в случае моего отказа?
Хэммет снова приклеил знакомую улыбку:
- Начнем с отказа. В этом случае мы не будем объявлять советской контрразведке и научной общественности о вашем отце. У нас есть более сильное средство. Мы передадим эту историю в Западной Германии одному из наиболее читаемых шпрингеровских журналов со всей необходимой документацией, чтобы весь мир узнал, кто работает над военными секретами русских. И мы изложим все это, как разоблачение вашего правительства, с ведома которого нацистский последыш Мальберг под псевдонимом Каринцева привлекается к секретной военной работе. Пусть скажут, что это клевета. Не скажут. Что я работник ЦРУ, опровергнет мой дипломатический паспорт, а поведанную Шпрингером историю, пусть даже преувеличенную и опровержимую, выручит такой густой соус правды, что с вашей научной карьерой будет сразу покончено.
Максима словно ударило электрическим током. Ответных слов не было.
- А предлагаем мы следующее. В случае вашего согласия на сотрудничество в одном из нью-йоркских или швейцарских банков на ваш счет сразу же зачисляется некая сумма. За это вы только будете передавать нам результаты каждого вашего опыта, математически зашифрованные. В случае неудачи конечного итога вашей работы никаких требований к вам не предъявляется, а в случае удачи на ваш текущий счет в том же банке зачисляется еще некоторая сумма. Согласитесь, что мы не жулики и не шантажисты, а деловые люди, не тронутые пороком скупости. И добавлю, что в том и в другом случае вам будет предоставлено американское гражданство, если вы сможете приехать в Соединенные Штаты.
Что мог думать честный боксер, которому предложили сказочный гонорар, если он не встанет с пола в нокдауне при счете десять? А если встанет, то его ждет пуля в затылок на выходе с ринга. Думай, Максим. Арбитр еще не начинал счета. Может быть, есть еще силы встать.
- Я не могу так сразу ответить, - сказал он. - Мне нужно подумать.
Приклеенная улыбка стала естественной. Хэммет был явно доволен.
- Подумать можно. Только недолго. Скажем, сутки. Завтра жду вас в машине в это же время у арки на четной стороне Кутузовского проспекта. Домой, конечно, поедете на такси. Думать надо в одиночестве.

Глава пятнадцатая

Каринцев думал всю дорогу до самой Москвы, закрыв глаза, чтобы не отвлекаться придорожным пейзажем. Сидел он сзади водителя в уголке, чтобы не затевать пустых разговоров. Настроение было подавленное и ненастное, как дождливый день. Он думал не о предложении Хэммета, мысль о предлагаемых за предательство миллионах даже не мелькнула в его сознании. Нет, он думал о реальности угроз. Конечно, ни государство, ни наука не будут задеты провокацией шпрингеровского журнала. Такие провокации практиковались и разоблачались не раз. Но история, придуманная ЦРУ, может задеть лично его, Максима. Институт, скажем, откажется от плановой разработки его темы: недругов и конкурентов у него в институте немало, и коллективные их наветы позволят добиться цели. Ну и пусть добьются. Не в этом, так в другом институте можно найти право на открытие. Да и не собственная участь беспокоила Максима. Он знал и верил, что никакое отцовство не замарает биографию воспитанника детского дома, защитившего докторскую диссертацию до тридцати лет. Он просто не хотел такого отцовства, не верил в него, всей душой отметал. Он знал, что имя, отчество и фамилию ему придумали в доме ребенка, куда его привезли уже после рождения, и под этими утвержденными в загсе данными он поступил в детский дом, окончательно создавший его духовную личность. Мать не назвала его отца, потому что была в глубоком обмороке, когда рожала, а в таком состоянии ее принесли прохожие с улицы. И умерла, унеся с собой тайну его рождения. То была правда жизни, а рассказанное Хэмметом заставляло задуматься. Не мошеннический ли это трюк ЦРУ? Сделали ставку на Максима? Сделали. Нужен он им как ученый? Нужен. Стали копать. Родился в Туркмении, в туземном, как они напишут, роддоме. Мать умерла при родах, отец неизвестен. Стали искать человека с биографией погрязнее. Нашли. Абверовский агент до войны, эсэсовец, прикомандированный впоследствии к штабу предателя Власова. Может быть, даже ускользнувший от нюрнбергских следователей. Именно его и снабдили карточками Максима, чтобы письменно показать, что его "сын" - вылитая мать в дни их сожительства. Кто подтвердит это сожительство? Оказывается, школьная подруга его матери, которую они якобы где-то нашли. А не выдумали ли они ее, как выдумали абверовского "аптекаря" Мальберга? Можно ведь найти и роддом, где умерла мать, сестер, принимавших ребенка, и людей, знавших "аптекаря" Мальберга. Кто же может сделать это? Он сам, Максим, если бросит работу. Но можно ли ее бросить сейчас, когда каждый опыт - это находка? И можно ли ее бросить тогда, когда шпрингеровский журнальчик выплеснет эту мерзопакость на своих скандальных страницах? Нет, нельзя. Он должен быть вооружен для борьбы. Знанием, уверенностью и волей. Кто-то должен помочь ему. Впрочем, он уже знал кто.

* * *

Через два часа после приезда Каринцева с Хэмметом в Загорск Корецкий получил извещение, что Каринцев, просидев около часа с американцем в ресторане, возвращается домой на такси. Один.
- Что бы это значило? Может быть, сделка не состоялась?
Гриднев по привычке ответил с раздумьем:
- Допустим и другой случай. Вербовка состоялась, но оба, в целях конспирации, разъезжаются поодиночке. А может, вербовки и не было: Хэммет все еще проверяет жертву. Изучив Максима, я полагаю, что на предательство он не пойдет. Ну а если у Хэммета есть возможность шантажа? Мы этого, к сожалению, не знаем...
- Отец?
- Допустимо.
- А может быть, он приедет к нам?
- Если вербовка состоялась, для него это - лучший выход. Позвони-ка на всякий случай дежурному в пропускную и закажи пропуск на имя Каринцева. Пусть пропустит без всяких документов.
Через час секретарь сообщила Гридневу:
- К вам просит разрешения войти товарищ Каринцев.
- Пригласи его.
Максим начал совсем уже неожиданно:
- Разрешите доложить, товарищ полковник, меня принуждали стать предателем нашей Родины. Простите за пафос.
- Кто? - спросил Гриднев.
- Некий Дин Хэммет. Работник американского посольства в Москве. Говорил он со мной откровенно и настойчиво, по-видимому даже не сомневаясь в моем согласии. Вас это не удивляет, товарищ полковник?
- Нет, конечно. Хэммет - агент Центрального разведывательного управления. Это его работа, только прикрытая дипломатическим паспортом.
- И вы это знаете?
- Неофициально.
- Не понимаю, - недоуменно заметил Максим. - Есть же способ избавиться от таких субъектов. На дипломатическом языке, кажется, он называется персона нон грата.
- Пока мы не уличим эту персону в разведоперации, международное право на его стороне.
- Считайте, что уличили. Мне предлагали за успешный результат моих опытов американское гражданство плюс счет в любом американском банке. Неудачу обеспечивал аванс, причем о результате каждого опыта я должен буду сообщать им по конспиративной связи.
- Он не скуп, - улыбнулся Гриднев. - На чем же они зацепили вас? На выходе из рядов комсомола или на отказе от членства в партии?
- На отце. Мать умерла при родах, не назвав отца, когда ее только что принесли с улицы. - Далее Максим рассказал все, чем угрожал ему Хэммет, добавив и свои размышления по дороге к Москве.
- Хитро задумано, но с прорехами, - сказал Гриднев. - Вам бояться нечего, и шпрингеровская провокация не потревожит ни государство, ни науку. Такие штучки нам преподносились не раз, и всегда провокаторы и лжецы умолкали с позором. И я думаю, что вы правы в своих подозрениях. Абверовского разведчика Мальберга в Туркмении не было. Ни до войны, ни во время войны. Может, где-то такой молодчик и окопался, но на советской территории его не было. Это я вам как старый чекист скажу. Можем еще по спискам проверить для верности. И болтовню такого эксгауптштурмфюрера, подсказанную ему цеэрушниками, всерьез принимать не следует. Сомнительна и версия с подругой вашей покойной матери. Эти школьные подруги обычно рождаются в голове таких мастеров провокации, как хозяева Хэммета. Кстати, о нем. Когда назначена ваша встреча?
- А надо ли мне с ним встречаться?
- Обязательно. Согласитесь на сотрудничество, но без всяких письменных обещаний. Когда ваш ближайший опыт?
- В понедельник.
- Значит, через три дня. Отлично. На такую сделку они согласятся. Вы им нужны. И не пугайтесь угроз. Самое главное, узнайте у него, как будет оформлена связь. Нам нужно знать точно: кто, когда и где передаст ему ваши формулы. Не беспокойтесь об их судьбе: в Америку они не поедут, даже в копиях. После разговора с ним сообщите все мне. Только по телефону...
По его уходе Гриднев вызвал Саблина и Корецкого. Исповедь Каринцева была изложена кратко и вразумительно.
Корецкий вскочил:
- Если его все-таки выследили, жизнь парня может оказаться в опасности. Ермоленко ехал за ним и тоже ничего не заметил. Но и он мог ошибиться. Помчусь сейчас за Максимом, наверное, только что взял такси на ближайшей стоянке. Нагоню его: маршрут известен. Институт и квартира в одном районе.
И ушел. Саблин молча ждал распоряжений Гриднева.

- Вот что, Юра, - сказал тот, протягивая Саблину записку с адресом. - С первым же рейсом летите в Ашхабад и оттуда в Байрам-Али. На записке адрес детского дома, где вырос и воспитывался Максим Каринцев. Узнайте у директора - это очень почтенная, умная и добрая женщина, - из какого родильного дома привезли сюда безымянного младенца, получившего здесь имя, отчество и фамилию. Объясните ей, что появился самозваный отец Каринцева, и друзья Максима поручили вам обличить мошенника, так как мать Максима умерла при родах без сознания, не назвав ни своего собственного имени, ни фамилии отца. В роддоме поспрошайте врачей и медсестер, работавших там в сороковые годы и вдруг да помнящих о безымянной женщине, умершей при родах. Случай нечастый и, вероятно, запомнившийся. Побывайте также в городском управлении милиции и узнайте у старожилов, не работал ли в городе до войны аптекарь или фармацевт-немец, бесследно исчезнувший накануне войны, и не была ли его фамилия Мальберг. Все.
Саблин ушел, и Гриднев задумался. Вспомнились поездка в Туркмению и все услышанное там. К сожалению, не все. Он мысленно упрекнул себя в том, что не узнал ничего о личной жизни матери Максима. Ведь жила-то она, наверное, в том же городе и ходила по тем же пескам мимо тех же дувалов. Где-то училась в детстве и школьных подруг имела. Не откликнулось это живое на ее смерть и ничего не узнали о ней, а могли бы узнать. Он не думал, что ЦРУ оказалось дальновиднее и настырнее в своих поисках. Перед ними был тот же белый, никем не помеченный лист бумаги. Но они нашли легенду, с которой можно было подойти к Максиму и которая чуть не сломила его. Правда, темных пятен в ней виделось много больше, чем истины, и высветлить их оказалось не столь уж затруднительно. То, что в Туркмении до войны не было гитлеровского разведчика, Гриднев знал от своего начальника, служившего в то время в тамошних органах безопасности. Тот много рассказывал ему о борьбе с антисоветскими элементами со времен басмаческих белобандитских налетов. Были тут и наемники Интеллидженс-сервис, и шахские агенты, пробиравшиеся через иранскую границу, и байские ошметки, и торговцы анашой, и просто контрабандисты. Но абверовская разведка до этих далеких песков не добралась, хотя Гитлер уже задумывался о создании вассального Туркестана на месте нынешних советских республик. О том, что Мальберг был выдумкой, говорит и его отсутствие в списках немецких советников власовской РОА, хорошо известных советской разведке. Нет, Гриднев взвесил все "за" и "против" хэмметовской легенды и пришел к убеждению, что шпрингеровская провокация обречена на провал.
Он встал, подошел к окну и взглянул на площадь. Она жила, как всегда в такие летние вечера, когда закат еще не окрасил неба. Где-то радуется Хэммет, подсчитывая проценты с миллионов, которые достанутся Каринцеву. Увы, не достанутся. И сожалеть о том будет не Каринцев, а Хэммет.

Глава шестнадцатая

В половине третьего в лаборатории Каринцева раздался звонок. Максим снял трубку.
- Алло, Макс, - услышал он знакомый голос. - В три вас жду. Машина будет стоять в Малом Каретном. Там довольно пустынно для шумной Москвы. Въезд с Каретного ряда. Найдете.
Машину Каринцев нашел легко. Она стояла у пустого тротуара между невысокими и невзрачными домами, рожденными, должно быть, еще в девятнадцатом веке, стояла как элегантный сверхмодный гость из конца следующего столетия. Дверцу машины не пришлось открывать, Хэммет выскочил сам.
- Счастлив вас видеть, Макс. Полон благодарности римским Паркам.
- Пакс вобискум, - насмешливо сказал Каринцев.
- Почему по-латыни? По ассоциации с богами судьбы?
- Нет, просто не хочется марать родной язык в разговоре с вами. Не понимаете по-латыни - перейдем на английский.
- Садитесь в машину, - уже сухо произнес Хэммет, пропуская Максима. - Тротуар - не место для деловой беседы.
Автомашина выехала на Каретный ряд и двинулась к центру.
- Судя по тому, что вы пришли, да еще обозленный, - сказал Хэммет, - значит, полный порядок!
- Вынужден согласиться на сотрудничество с вами, - сквозь зубы процедил Каринцев, - но с одним условием...
- Каким?
- Никаких письменных обязательств. Просто передаю вам формулы каждого опыта.
- Не выйдет. Есть общепринятый в специальных службах порядок.
- Тогда запускайте свою шпрингеровскую пакость. Кто кому нужен: я вам или вы мне?
- Это ваше последнее слово? Подумайте.
- Незачем. Остановите машину, и я вылезу. Без прощального ритуала.
- Не будем ссориться, - пыхнул Хэммет сигаретой. - Я посоветуюсь. У меня тоже есть свое начальство. И очень строгое. А пока поработаем на ваших условиях. Когда у вас следующий опыт?
- В понедельник. У вас еще два дня страданий, - засмеялся Максим.

- Над чем смеетесь?
- Над вами. У меня есть еще два дня для раздумий, а у вас нет. Поэтому ждите и не плюйтесь. У вас скверная привычка брызгать слюной, когда произносите ваше "ти-эйч". А в английском языке этих "ти-эйч" навалом.
- Вы думаете, ваш английский лучше?
Максим ответил насмешливым, пренебрежительным взглядом:
- Я стажировался в Кембридже и научился беречь слюну. Впрочем, давайте о деле. Какой будет связь?
- Связь проста и бесхитростна. Вы будете передавать формулы Зое, - перешел уже на русский Хэммет.
Максим усмехнулся со злостью:
- Втянули девчонку в грязное дело?
- О Зое не беспокойтесь, - сказал Хэммет. - Личных встреч у вас с ней не будет. Марине скажете, что поссорились, Впрочем, Марине она сама объяснит. Формулы будете передавать ей в закрытом конверте в беговой кассе. Кстати, учтите, что я тоже не буду встречаться с Зоей. Она будет передавать конверты третьему лицу так, что для нее риск еще уменьшится.
Максим заинтересовался: для чекистов новое лицо - новые загадки. Почему Хэммет усложняет, когда все так неприхотливо: Максим - Зоя - Хэммет.
- Зачем третье лицо, когда двух достаточно? Зою легко можно вывести из игры.
- Оставьте советы Марине. С третьим лицом вам встречаться нельзя...
- Ладно, остановите машину, - сказал Максим после длительного раздумья, - все уже ясно. И мне пора.
- Я довезу вас, - с неискренней любезностью предложил Хэммет, но Каринцев только махнул рукой.
- Личное знакомство отменяется. Мы - чужие. Ты меня забудь, как поется в песне. Приветы - через Зою, договорились? - И вышел из машины.

* * *

В Ашхабад Саблин прилетел, как и Гриднев, в конце рабочего дня, когда солнце еще палило, но без ярости. Полковника Алтыева он нашел в его кабинете. Тот пил зеленый чай из цветастой пиалы. Саблину он показался постарше, чем Гриднев, и не столь подтянутым и щеголеватым.
- Садись, джигит, зеленого чайку попьем, от всех болезней лечит и в жару полезен. И рот пока на замке держи: представился, и хватит. Твой полковник вчера звонил, и я уже все про все знаю. Никаких абверовских разведчиков у нас в Туркмении ни до войны, ни во время войны не было: все архивы облазил, ничего подходящего не нашел. И аптекаря Мальберга тоже не было, ни в Ашхабаде, ни в Байрам-Али. У нас, правда, Фальберг был, но не аптекарь, а оператор на киностудии. И родился он во время войны, в Израиль уехал в прошлом году. Отец его жив и здоров и у меня недавно был, очень печалился: пишет, мол, сын и жалуется, плохо ему и нельзя ли назад. Только "назад", как известно, не всегда получается.
Алтыев допил чай и спросил:
- Хорош чаек, а? И вкус, как у христова вина, из воды превращенного. Погоди. Не спеши. Еще есть время послушать старшего. Справлялись мои лейтенанты и в доме ребенка в Байрам-Али. Был такой случай, говорят, когда из роддома туда ребенка без фамилии принесли. Неизвестная женщина, должно быть из аула пришедшая, умерла от родов, не дав ребенку ни имени, ни отчества. Вот туда и слетай: есть вечерний рейс. Времени много, Ашхабад посмотри.
В Байрам-Али Саблин сразу же поехал в дом ребенка, куда был привезен младенец еще без имени, но с будущим доктора физических наук Максима Каринцева. И старожила нашел, нынешнюю старшую сестру Русакову, вспомнившую этот эпизод.
- Случилось это весной сорок второго года, - рассказала она, - на моем дежурстве, когда к нам из родильного дома младенчика принесли. Я еще совсем девчонкой была, но с младенчиками уже обращаться умела. Милиционер сказал, что мать его при родах скончалась и ее никто не знает и за младенчиком никто не пришел. Составили, говорит, акт о передаче вам, распишитесь в приеме и завтра в загсе зарегистрируйте. А имя, отчество и фамилию вам самим придумать придется, так как мать без сознания померла и об отце ничего не сказала. Ну, стала я фамилию придумывать. Вижу, русский мальчик, не туркмен, значит, фамилию русскую надо. Подумала: Найденов от найденыша, Приемов от приемыша. Вижу, нехорошо ему всю жизнь с такой фамилией жить. А на дежурстве я книжку читала о военном летчике-герое, и звали его в книжке этой Максим Каринцев. Вот и решила: книжный - придуман, а живой пусть с такой же фамилией будет расти. А отчество по-ленински задумала: Ильич. Лучше не назовешь. Назавтра все со мной согласились, даже поблагодарили за сообразительность, да так и в загсе записали: Максим Ильич Каринцев. А на шестом году его в детдом отвезли: шибко умен стал, читать, и писать, и считать выучился не хуже взрослого.
- А вы про мать его ничего не знаете? - спросил Саблин.

- Нет. Только думаю, что не из аула она, как в роддоме решили, а приезжая, русская, и, должно быть, одинокая, из эвакуированных. Я сама из эвакуированных, но такой что-то не помню.
- Еще один вопрос у меня, - сказал Саблин. - Не помните ли вы провизора из аптеки по фамилии Мальберг? Может быть, в медпункте или тоже из эвакуированных?
- Не слыхала о таком, ни девчонкой, ни в наше время.
Саблин простился, поблагодарил за помощь и, обойдя глиняный высокий дувал, побрел по центральной улице в городскую милицию. Начальника управления майора Мухтарова он нашел в крохотном садике за дощатым столом, на котором едва помещались две половинки огромнейшего розового арбуза. Невысокое широколистное дерево, склонившееся над ним, едва давало тень этому запыленному уличному оазису.
- Согласен, - в ответ на кивок Саблина сказал майор, - пыли много, машин много, тени мало, а сахарный арбуз один. Садись, капитан, приобщайся к арбузу, пока он не истек кровью в моем животе. Не благодари.
Саблин, доев кусок арбуза, спросил:
- С вами полковник Алтыев из Ашхабада не говорил?
- О провизоре Мальберге? Очень много и очень долго. Только напрасно. Не было в Байрам-Али аптекаря Мальберга. Я все справки навел, всех старожилов созвал, и все одинаково сказали: нет! Всех эвакуированных по спискам тоже проверил: нет! Доедай арбуз и на самолет успеешь, в Ашхабад слетаешь, поклон Алтыеву передашь.

Глава семнадцатая

В час ночи на квартире у Паршина зазвенел телефон. Паршин взял трубку и услышал знакомый голос:
- После двух часов ночи у вас в доме все гасят свет. Меня это устраивает. Буду у вас в два тридцать.
Ровно в два тридцать еле слышно прожурчал звонок в передней. Хэммет вошел, аккуратно закрыв за собой дверь, огляделся. Собственно, разглядывать было нечего: пустая прихожая, вешалка о трех крючках на стене, счетчик электрический, лампочка без абажура. То ли бедность, то ли аскетизм.
- Здравствуйте, Паршин. Мне вам представляться незачем, - сказал Хэммет. - Иностранный дипломат, и с вас хватит.
Паршин, мягко ступая тапочками, принес коньяк и кофе. Помолчали, потом Хэммет продолжил:
- Вам тоже представляться не надо, товарищ Паршин. Все ваши превращения нам известны. Одесский полицай и гестаповский осведомитель Евсей Лобуда, заброшенный в конце войны в СССР, окончивший абверовскую школу агент Юркий, самодеятельный бандит-налетчик Чернушин, и вновь агент иностранной разведки Серафим Петрович Паршин. Биография сочная и надежная. Что скажете?
- Я свою биографию знаю. К делу.
- Ваша деловитость меня радует. Итак, какие настроения в группе Каринцева? Сколько опытов проведено и какие успехи?
- Три опыта. Настроения в группе, я бы сказал, развеселые. Боголепов подписал еще ассигнование лаборатории на сумму в пятьдесят тысяч рублей.
- На какие материалы?
- Неизвестно. Меня Каринцев запросто выгнал из лаборатории. С этакой насмешливой улыбочкой: не суйте нос не в свое дело, отчитываться будем потом. У нас, мол, своя бухгалтерия. Видимо, успехи есть.
- Пытались расспрашивать?
- Пытался. Молчат, сукины дети, как коммунисты на допросах. Им бы гвоздики под ногти, проговорились бы!
Хэммет презрительно усмехнулся:
- Это вы без гвоздиков на Лубянке проговоритесь. Поэтому слушайте Каринцева. Вы не финансовый хозяин института. Значит, поищем для вас другую роль. Скажем, связного. Тут главное - избежать слежки. Выследят - провалитесь. И чем дольше вы прослужите бухгалтером, тем дальше вы будете от лубянских ищеек. Никакой самодеятельности. Тихий, незаметный, нелюбопытный, неразговорчивый - вот ваш облик, его и носите. Только никогда не забывайте оглянуться вовремя и поймать на лету нужное слово. Вот так и будем работать. Понятно?
Паршин слушал, а думал о своем. Он считал, и не без оснований, что за ним следят, но не знал почему, на чем он "сгорел", и боялся сказать об этом иностранному дипломату - чужому человеку, холодному. Он надеялся на свой опыт преследуемого хищника и был убежден, что сумеет запутать след, когда приблизится погоня.
- Вы любите лошадей? - вдруг спросил Хэммет.
- Лошадей? - недоуменно переспросил Паршин. - Вообще-то я к ним равнодушен.
- Придется полюбить. Будете ездить на бега и делать ставки, если понравится. Когда-то, вероятно, вы были везучим картежником. Вот и осваивайте новый опыт. Тем более, как я знаю, вы туда не впервые пойдете, друг Колоскова. Так? Да вы не бледнейте, не бледнейте. Не найдут, уверен: вы - мужчина во всем везучий. А задание таково. Через три дня после очередного опыта Каринцева подойдете на бегах к кассе Зои Фрязиной - она в членской работает - и возьмете от нее запечатанный конверт. Не вздумайте вскрывать его - это письмо не для вас, а для меня. И ждите моего звонка об условиях автомобильной прогулки. Тогда и передадите. Как в первый раз, помните?

* * *

Гриднев и Корецкий уже второй час обсуждали поездку Саблина. А тот слушал, поддакивая и комментируя лишь тогда, когда его комментарий требовался. Корецкий с его привычкой вмешиваться в любой разговор, его интересующий, даже завидовал этой выдержке Саблина, столь необходимой для следователя. А ведь они все трое были и следователями, и экспертами, и просто сыщиками, несмотря на разницу званий, возраста и характеров. Но только Саблин, младший из них, умел слушать, как настройщик роялей.
- Ну а теперь повторим все, что мы имеем. Твое слово, Корецкий. А мы с Саблиным будем вмешиваться.
- Шантаж Хэммета провокационен, - начал Корецкий. - Абверовского разведчика Мальберга ни до войны, ни в годы войны в Туркмении не было. Не было и провизора Мальберга в аптеках Ашхабада и Байрам-Али. Не существует в природе и школьной подруги матери Максима, так как не установлена ни личность матери, ни школа, где она училась. Провокация Хэммета разоблачена и документально: двойным следствием полковника Алтыева из госбезопасности и начальника городской милиции в Байрам-Али майора Карли Мухтарова.
Гриднев задумался: все это он уже знал. Корецкий только подытожил эпопею Каринцева. Максим уже полностью очищен от грязи, если ЦРУ выльет ее на страницы какого-нибудь шпрингеровского журнальчика. В сущности, дело, начатое контрразведкой, подходит к концу. Завтра в беговой день Зоя Фрязина получит конверт с формулами от Максима Каринцева. В воскресенье следующий беговой день, когда Паршин получит этот конверт от Зои. Пока это - только предположение. Гриднев знает о ночном визите Хэммета к Паршину от лейтенанта Ермоленко, но о сути разговора только догадывается. Возможна и прямая связь Хэммета через Зою. Но Максим говорил о третьем лице. Мы уже знаем о нем и понимаем, для чего понадобился Хэммету этот ночной визит. Труднее угадать день и час передачи. Максим тотчас же сообщит о своей встрече с Зоей. Значит, необходимо круглосуточное наблюдение за Фрязиной, Паршиным и Хэмметом. Может быть, операция будет закончена в день и час совместной автомобильной встречи, как это уже проводилось цеэрушником и бухгалтером? И нелегко будет их взять после того, как конверт попадет в карман Хэммета. Собственно, взять - дело техники. Как, впрочем, и уличить. Четкое наблюдение, съемка автовстречи длиннофокусной оптикой и - арест с поличным. Надо решить: кто, где, когда, с кем.
Решили через два часа - план был выработан, и роли размечены.

* * *

Максим подошел к кассе Зои с аккуратным конвертом в руке. Он уже знал, что Зоя куплена Хэмметом, но сдержать невольного чувства жалости все же не мог.
- Передайте дальше, Зоенька, - сказал он, протягивая конверт.
Мелькнувший страх в глазах Зои сменило недоумение. Видимо, не сказал ей Дин, что главной скрипкой в хэмметовском концерте будет чистенький в ее глазах Максим Каринцев. Пусть, мол, полюбуется, как покупаются в Советском Союзе таланты. Что ж, подумал Максим, придется сейчас играть эту роль.
- Кому? - спросила Зоя.
- Вы отлично знаете кому, - ответил он с наигранной наглостью.
- Значит, и вас купили? - уже не испуг - насмешка звучала в ее голосе.
- Кто же откажется от десяти миллионов, Зоенька? У нас в Советском Союзе таких денег не платят.
Невольная жалость в сердце Максима, с какой он подходил к кассе, уже исчезла. Исчезла и насмешечка Зои.
- И столько миллионов за одно открытие? - шепот ее был неконспиративно громок.
- А что вы думаете? - продолжал играть роль подпольного миллионера Максим.
- За следующее возьмем еще столько же.
- И не боитесь?
- А вы?
- Выхода не было, - она оглянулась кругом, не подслушивают ли их у кассы, и придвинулась на локтях к окошечку. - Дин уже давал мне кое-какие поручения. Я сдуру выполняла их, и теперь он говорит, что за одно это мне меньше трех лет не дадут. Так не все ли равно, три или пять. Я ведь только ваши конвертики передаю, сидя в кассе.
- На языке контрразведки это называется связью, - сказал Максим и тут же подумал, что даже из жалости пугать Зою не следует. Одно неосторожное слово, и он может сорвать операцию. И добавил: - А связь у Хэммета отлично налажена. Сойдет благополучно, уверен.

* * *

Встреча Каринцева с Фрязиной была зафиксирована наблюдением. А еще через полчаса Максим сообщил о ней Гридневу.
- Передал конверт, Александр Романович. Взяла без трепета. Только

удивилась, что передатчик - я. Значит, Хэммет не сообщил ей об этом.
- У них своя конспирация, Максим Ильич. Разговаривали?
- Немножко. Все-таки жаль девчонку: ни за что пропадает.
- Не будьте сентиментальным, Максим Ильич. Знала, на что шла.
- Может, принудили?
- Следствие выяснит. Себя не выдали?
- Уверен.
- Держите связь, если произойдет что-то непредвиденное.
Ничего непредвиденного произойти не могло. Круглосуточное наблюдение за участниками операции "Формулы" - так ее обозначили - продолжалось. Наблюдатели точно и скрупулезно "вели" своих подопечных.
- ...Вышел Паршин. Проходит мимо линии стоящих у тротуара машин. Разглядывает внимательно почему-то черные "Волги". На мою белую внимания не обратил. Видимо, подозревает слежку. Буду держаться подальше. Купил папирос. Возвращается в институт...
- ...Говорит Хомутов. Хэммет идет пешком из американского посольства вниз по улице Чайковского. Следую за ним... Сворачивает на проспект Калинина. Никаких встреч. Позвоню позже...
Еще звонок.
- ...Звонит Ермоленко. Фрязина только что села на свой автобус, на котором обычно возвращается домой. Поеду за ним до ее дома...
И еще звонок.
- ...Опять Хомутов. Хэммет задержался в гастрономе. Проследил за ним в магазине. Ни с кем не беседовал. В отделе вин купил вермут и бутылку сибирской. У выхода поцеловал руку киноактрисе Верестовой. О чем-то пошептались. Вышел на улицу, взял такси. Следую за ним...
Круглосуточное наблюдение работало, как часы. Ни один шаг наблюдаемых не оставался без внимания.

Глава восемнадцатая

Гриднев в воскресенье сменил на дежурстве Корецкого. Тот не пошел домой, остался поспать часок на диване: сегодня, видимо, предстояли решающие события. Они начались со звонка Саблина.
- Сейчас на ипподроме засек передачу конверта Паршину. Встреча была минутной. Он что-то сказал Фрязиной, она молча передала конверт.
Хэммет расчетлив, подумал Гриднев, заставил два дня девчонку ходить на работу с конвертом только для того, чтобы Паршину не встретиться с Каринцевым. Другое дело, что они явно, пользуясь пословицей, чешут левой ногой правое ухо. Очень усложнена цепочка: Максим - Зоя - Паршин - Хэммет. Можно было бы Паршина "сократить". Зоя - полуофициальная дама дипломата. Хотя не исключено, что Хэммет перестанет с ней встречаться - из конспирации. Пока так и есть: встреч не было. И все же это - ошибка "умного" Хэммета. С Зоей ему встретиться куда безобиднее. Хотя, впрочем, она-то не ведает, кто такой Паршин. Для нее он - старичок, знающий пароль... Да ладно, бог с ним, с Хэмметом, прав он или не прав. Все равно - суть едина...
Саблин продолжал:
- На ипподроме Хэммет не задержался. Сел в машину и поехал по Беговой к Ленинградскому проспекту... Буду звонить по ходу следования.
Гриднев снял трубку внутреннего телефона:
- Дежурный Евгеньев свободен? Дайте его немедленно. Евгеньев? Возьмите капитана Ратомского и поезжайте к Ленинградскому проспекту. Свяжитесь с Саблиным. Он где-то в этом районе. Оружие обязательно.
Пять, десять, пятнадцать минут. Голос Евгеньева:
- Он едет к дому Паршина. Присоединяемся, как приказано.
Голос Хомутова:
- Хэммет почему-то едет на Беговую. Не понимаю зачем. Ждите звонка с ипподрома.
Гриднев:
- Следите, но не упускайте. Он едет не за конвертом.
Корецкий проснулся, послушал Гриднев а и спросил, потягиваясь:
- Какого черта он поехал на бега, раз конверт уже у Паршина?
- Откуда тебе известно, где конверт? Ты же спал.
- Я и во сне все слышу. Неужто к Зоечке? А я-то думал, что у них все завязано, раз он Паршина в дело ввел... Похоже, последует звонок с ипподрома Паршину. Тот, наверное, уже дома. Хорошо бы узнать, о чем этот звонок.
- Вот ты и узнай, как только позвонит Хомутов, - сказал Гриднев. - А пока он не позвонил, выясни номер автомата на ипподроме.
- Там их с десяток.
- Узнай все. Но, по-моему, он будет звонить у входа. Там сейчас народу меньше.

* * *

Во время заезда у касс всегда пусто. И Хэммет выбрал именно этот заезд, чтобы подойти к Зое.
- Передала конверт? - спросил он.
- Час назад. Я очень боюсь, Дин.
- Страх - не эмоция для разведчика. Но ты еще приготовишка, и тебе можно простить. Но дальше больше - буду наказывать. Мне тоже будет несладко, если ты влипнешь.
- Значит, все-таки могу влипнуть?
- Если только будет шумно у кассы. Выбирай заезд, когда все на трибунах. Не ошибись.
- А если Максим влипнет?
- Макс не влипнет. Он вне подозрений. За ним могут следить только для прикрытия. А на ипподроме он - завсегдатай. Не ошибется. Да и за тобой нет слежки - я проверил.
- А третий? Кто он?
- Не любопытствуй зря. Меньше знаешь - меньше рискуешь. Он тоже станет завсегдатаем.
- Когда увидимся?
- Позвоню. Терпи, милая, надо выждать. А сейчас мне нужно позвонить. Где нет очереди к автомату?
- Звони у входа на ипподром. Там безлюдье.
Хэммет позвонил Паршину:
- Конверт у вас, знаю. Передадите сегодня в восемь на Минском шоссе. Примерно там же, где уже встречались на автомобильной прогулке. Я буду один на "Волге" с московским номером 43-27. Запомните. Примерно полвосьмого проеду у арки. Следуйте за мной, пока я не заторможу и не окажусь рядом. Бросите конверт в открытое окно.

* * *

Этот разговор был засечен капитаном Хомутовым, и содержание его стало известно Корецкому.
- Встреча назначена на восемь вечера на Минском шоссе, - доложил он Гридневу. - Способ тебе уже знаком, Александр Романович. Но учти, я хочу быть с тобой.
Слишком много народу, подумал Гриднев. Саблин, Евгеньев и Ратомский ожидают Паршина на двух машинах. Они ведут киносъемку. Мы с Корецким плюс Хомутов преследуем Хэммета. Хомутов тоже снимает встречу. Четыре машины против двух запломбируют все шоссе. А ведь там еще будут машины, такси, грузовики... Черт-те знает, что предпочтет Хэммет - тесноту или пустоту? После передачи конверта Паршин уйдет вперед или свернет на первом же повороте. Так или иначе, две машины Саблина пойдут за ним. Здесь все ясно. А вот нам придется потруднее. Главное, чтобы дипломат не успел уничтожить конверт...
- Ладно, - сказал он, - поедешь шофером. Будем брать Хэммета после передачи конверта.
- Авария? - спросил Корецкий.
- Другого выхода не вижу...
После этого Гриднев вызвал Саблина по радио:
- Дежурите?
- Втроем.
- Надеюсь, не под окнами Паршина.
- Мою "Волгу" из окна не увидишь, а Евгеньев с Ратомским вообще на другой стороне. Паршина они только в бинокль видят.
- Не рискуйте. Дежурить вам придется до семи, когда, вероятно, он выйдет. Может быть, даже раньше. Не упустите. С питанием порядок?
- Полный.

* * *

Паршин сидел за стаканом молока и глядел на него с отвращением. Сейчас ему был нужен коньяк. Но предстояла еще автопрогулка, в которой он не имел права на встречу с ГАИ. Чистота езды и мастерство водителя - вот что от него требовалось в этой поездке, и... опыт канатоходца, который рискует ходить по канату без лонжи. Допив молоко - есть ему ничего не хотелось, - подошел к окну посмотреть, не следят ли. Он ничего не рассказал о слежке Хэммету, уже не пугавшей его. Пугало другое: он знал, как расправляются его хозяева со старыми, рискующими провалом разведчиками. Другие хозяева, не те, что были тогда, в войну, а все ж такие же, ничем не отличные от тех. Устранят и - пожалте бриться... Как устраняют теперь, он, правда, не знал. Но знал другое: достаточно анонимной весточки о нем в любое отделение милиции и - конец! Не нужно даже гадать о приговоре: полицай, налетчик, шпион - какое уж тут гадание. Открыл окно: кроме его собственной - никакой другой машины. Догорающий день пугал чистотой, прозрачностью. Надежд на вечерний туман нет. Электрический свет на шоссе засветит все: и стыковку машин, и передачу конверта. Паршин вдруг почувствовал стеснение в груди и еле ощутимую немоту левой руки. Взял в рот таблетку валидола, с которым не расставался. А что впереди, он знал: болезнь века - инфаркт. Подумал уже не о предстоящей операции, а об обреченно прожитой половине жизни. И может, лучше неожиданно просто грохнуться на пол, чем тебя грохнут из автомата свои или чужие...
Поглядел на часы: без четверти шесть. Еще час - и погоня за "Волгой" номер

43-27...

* * *

Саблин поймал по радио машину Гриднева:
- Александр Романович, вы? Следуем за Паршиным. Сейчас у СЭВа. Вы где? Уже на Дорогомиловской. Догоним...
Неожиданно - откуда бы? - пошел мелкий дождик. Мостовая засверкала отражениями электрических фонарей.
- Скользко ему будет пристраиваться к Паршину, - заметил Корецкий.
- Паршин проехал. Обогнал нас, - сказал Гриднев, оставив без внимания замечание Корецкого.
- Узнали машину?
- Я номер узнал. А паршинский хвост опаздывает.
- Слишком много машин. Как бы нам не помешали.
- Разберемся.
Проехали арку, венчающую конец Кутузовского проспекта. Говорят, она была когда-то в конце улицы Горького у Белорусского вокзала. Одессит Гриднев не помнил ее: бил врага в одесском подполье, воевал в действующей армии и попал в Москву, когда ее остатки были свалены во дворе архитектурного музея во дворе Донского монастыря. Тут, на Кутузовском, она, конечно, уместнее, как торжественный символ Отечественной войны двенадцатого года. Но сейчас он промчался мимо, даже ее не заметив. Дождь лил сильнее, и мостовая стала зеркалом, в котором смешались огни "Волг", "Жигулей" и "Москвичей". Как в кино, когда показывают погоню в дождь. Паршин шел впереди, отставая от Хэммета на несколько метров. Их отделяли от Гриднева две или три машины. Где-то рядом должен быть Хомутов, подумал Гриднев.
Еще три километра. Машин стало поменьше, и в пляске огней на мокром шоссе им удалось подобраться к Паршину. Теперь все шли гуськом: Хэммет, Паршин, Корецкий.
- Хомутов, ты где? - Гриднев включил радиотелефон.
- Здесь я, Александр Романович, иду за ними.
- Не пропусти передачу конверта.
- Камера - на всех парах. Не пропущу.
- Когда Паршин начнет приравниваться к Хэммету, - сказал Гриднев Корецкому, - обгоняй их, но особо не отрывайся. Будем ловить момент.
Снова включил радиотелефон:
- Саблин, как у вас?
- Порядок, - ответил немногословный Саблин.
- Паршин за вами.
- Знаю, - сказал Саблин и отключился.
Гриднев внимательно следил за паршинской машиной: вот-вот увеличит скорость. Увеличил. Отставая на полкорпуса, уже идет рядом.
- Корецкий, - предупредительно напомнил Гриднев.
- Вижу.
Корецкий нажал на акселератор, и "Волга" рванула вперед, перестроилась в левый ряд, пошла впереди Хэммета, И Гриднев не видел, как "жигуленок" Паршина поравнялся о хэмметовской "Волгой", пошел справа от нее, потом Паршин протянул руку и бросил конверт в открытое окно "Волги". Все это заняло считанные секунды. Гриднев потом подсчитал их, - ровно шесть! - когда смотрел эпизод, снятый сразу с двух камер - Хомутовым и Саблиным. Хорошо снятый, несмотря на скупое - дождь! - освещение...

* * *

Паршина взяли просто. Он заметил погоню и понял, что ему не уйти. Щемящая боль в груди затуманила сознание, и он увидел впереди не асфальт дороги, а коридор одесского гестапо с идущим навстречу гауптштурмфюрером Гетцке. Встряхнул головой, будто разгонял видение, замигал указателем правого поворота, перестроился, пошел к тротуару, встал.
- Вы арестованы, - сказал Саблин, открывая дверцу водителя.
Паршин не отозвался. Он сидел, закрыв глаза и запрокинув голову на сиденье. Руки безжизненно висели по бокам.
- Обыщи его, нет ли оружия, - произнес подошедший сзади Ратомский. - Мне что-то не нравится этот обморок.
Саблин нашел зажигалку и фляжку с коньяком. Оружия не было. Паршин открыл глаза.
- Нитроглицерин, - попросил он одними губами, - в кармане.
- Сделано, - ответил Саблин, сунув ему в рот таблетку из тюбика, найденного в лицевом кармане пиджака. Минуту спустя боль отпустила сердце.
- Я давно заметил слежку, - проговорил Паршин, уже оживая. - А свернув, понял, что это конец.
- Почему же вы подарили нам Хэммета? - улыбнулся Ратомский. - Ведь вы могли сказать ему, что за вами следят.
- Надоело быть на побегушках у барина. Мне опять в тюрягу, а ему житье

царское?
- Почему опять?
- Хватит, поехали, - оборвал его Саблин: ему не понравился этот псевдодопрос в машине. - Евгеньев поведет свою машину. Ты за рулем, а я с Паршиным. Ему еще надо отлежаться от сердечного приступа.

* * *

С Хэмметом тоже не пришлось повозиться. Говоря об аварии, Гриднев имел в виду стандартную ситуацию. Корецкий резко тормозит, машина Хэммета врезается им в багажник, и дипломат конечно же не успевает уничтожить пакет. Как в кино! Однако обошлось без кинематографических параллелей. Обе машины остановил у кинотеатра "Минск" красный сигнал светофора - обычная ситуация. Корецкий мгновенно выскочил из машины и бросился назад, рванул дверь:
- Руки на руль!..
А справа уже сидел запыхавшийся Хомутов. Их машина стояла позади.
- Успокойтесь, господин Хэммет. Сопротивление бесполезно.
- У вас нет права меня задерживать, - со злостью сказал Хэммет. - Машина дипломатическая.
- У вас не дипломатическая машина, господин Хэммет, - оборвал его Корецкий. - Вы забыли, что едете на "Волге" под городским номером 43-27.
- Вы об этом знаете? - искренне удивился Хэммет.
- Скорее - вижу. Будьте добры, подвиньтесь, пожалуйста.
Хэммет пересел назад, рядом с ним устроился Хомутов. Корецкий сел за руль, и тут только красный свет светофора сменился зеленым. Инспектора ГАИ никто ни о чем не предупреждал, об операции он и не ведал, значит, она заняла не более тридцати секунд. Ловко!
Корецкий тронул машину и пошел на разворот. Следом за гридневской "Волгой".
Хэммет молчал. В конце концов, он имел право на раздумье. Да никто и не торопил его. Откуда чекисты узнали время и место его встречи с агентом? Ведь он говорил из случайно выбранного автомата. Значит, за ним следили. Да, чекисты работать умеют.
- А задерживать меня вы не можете. Я подчиняюсь международному праву. Я дипломат, - сказал он.
- Вы были им, пока не занялись разведывательной деятельностью, - сухо сказал Корецкий. - Теперь, к сожалению, вы только персона нон грата, если согласится на это наше Министерство иностранных дел. Сейчас мы отвезем вас к нам, убедим в том, что деятельность ваша не соответствует статуту международного права, и вызовем представителей посольства и МИДа.
Хэммет замолчал снова и молчал всю дорогу до площади Дзержинского.

Глава девятнадцатая

В кабинете Гриднева Хэммет решил, что может вести себя развязнее. Он в точности знал, что ему угрожает. Так почему бы и не поговорить умному человеку с умными людьми.
- Я вас узнал, - сказал он Гридневу. - Помните, в Доме литераторов?
- Помню, - кивнул Гриднев.
- Хорошо поговорили.
- Продолжим?
- Нет никакого желания. Чем это я нарушил международное право?
- Хотя бы тем, что без разрешения вашего посольства вмешались в наши внутренние дела.
- Как? - сыграл удивление Хэммет.
- Вот в этом конверте находятся переданные вашим агентом формулы секретного опыта лаборатории доктора физических наук Каринцева в Институте новых физических проблем.
"Как они узнали, что Паршин агент? - подумал Хэммет. - Он был засекречен, как невидимка. Может быть, поговорить прежде о нем, а о Максе позже?"
- Почему вы думаете, что он агент? - спросил он.
- А хотите очную ставку?
- Когда, сейчас?
- А когда бы вы думали?
Хэммет вздохнул. Значит, Паршин уже в их руках. Но он же скажет все, что они хотят. Пусть. Он устроит ему маленькую пакость.
- Нет, говорить нам не о чем. Вы знаете хотя бы частично его биографию?
- Превращения одесского полицая: Лобуда - Чернушин - Паршин?
И об этом знают! Но у него есть еще козырная карта - Максим Каринцев.
- А вы знаете, кто нам юридически передал эти формулы? Откуда тянется цепочка к Лобуде - Паршину?
- Знаем, - подвел итог Гриднев. - Он сделал это по нашей просьбе.
На Хэммета было страшно смотреть. Глаза сузились, щеки ввалились...
Но есть еще шпрингеровская штучка. Есть!..
- Нет, - понял его Гриднев. - История, которую вы придумали в ЦРУ для шантажа Максима Каринцева, - липа! На фальшивые ваши документы мы представим свои, действительные. Изобретенный вами абверовский разведчик Мальберг ударит по цеэрушнику Хэммету.
- Подготовились? - с горьким сарказмом протянул Хэммет. Что ему

оставалось? Только умолкнуть и ждать прибытия официальных лиц. Умный человек не мог показать своего ума. - Вероятно, и кинофильм сняли?
- Хотите посмотреть? - спросил Гриднев.
- Не хочу, - отрезал Хэммет.

* * *

Через день в том же кабинете состоялась очная ставка. В один ряд были поставлены четыре стула. На них сидели четверо людей примерно одного роста и одной комплекции в похожих по цвету, не новых, но и не очень заношенных костюмах, но с разными лицами. Один - лысоватый блондин с примятым, как у боксера, носом; другой - с сединой на висках, шатен; третий, моложавее других, с пегими космами и трехдневной небритостью, но все безусые, как и Паршин, А тот сидел - с каменным лицом - третьим слева.
- Пригласите Шитикова, - сказал Гриднев.
Шитиков, облаченный в ватник, старые засаленные штаны и кирзовые сапоги, но вымытый, побритый, прежде всего взглянул на сидящих: ради кого его сюда привели? Он долго всматривался в каждого, раза два прошел мимо ряда и сказал:
- Пусть встанут.
Встали.
Он снова обошел их, подолгу стоял у каждого, подошел опять к третьему слева и засмеялся:
- Не опускай головы, кореш. Все под богом ходим. Разрисовки на тебе нет, знаю. Никогда не любил на животе голых баб расписывать. В Германии это не принято, тоже знаю. Но укрыться от меня не сумел. Постарел старый кореш, но мордочка та же, сытая. Что Лобуда, что Чернушин, не спрячешься. Готово, начальники, спекся.
- Подождите в приемной, - сказал Гриднев и, когда Шитиков вышел, пригласил Закиряна.
Старик Закирян выглядел даже моложе сидевших. Подстриженный, чисто выбритый, в хорошо сохранившемся старом костюме, только что доставленный самолетом из Еревана, прежде всего огляделся, поклонился Гридневу, сидевшему за столом, кивнул Корецкому и любезно улыбнулся знакомому ему Саблину. На людей, сидевших по стеночке на стульях, он смотрел долго. Ему труднее было узнать полицейского знакомца из оккупированной Одессы. Слишком много лет прошло. Против Паршина он остановился, задумался, помолчал.
Паршин сидел, прикрыв глаза. В груди прорастала знакомая боль. И ему захотелось помочь старику Закиряну.
- Что колеблешься, полицай? Я-то тебя сразу узнал.
Закирян закрыл лицо рукой и вновь поклонился Гридневу.
- Прошу извинить меня, товарищ полковник. Он оказался умнее. Память часто стирает прошлое.
- Вы свободны, товарищ Закирян, - улыбнулся Гриднев. - Обратный билет в Армению получите у дежурного. - И, обернувшись к Корецкому, добавил: - А Шитикова отправьте на Петровку: пусть этапируют его в Ростов. А затем продолжим опознание. Всем сидящим надеть плащи и шляпы.
Приготовившиеся к опознанию натянули сине-серые болоньи и шляпы из мятого псевдофетра.
- Попросите профессора Светлицкого, - передал дежурному Гриднев.
Вошел человек, чем-то действительно похожий на Паршина. Вошел и растерялся, увидев ожидающих опознания людей.
- Встаньте, чтобы профессор лучше разглядел вас, - распорядился Гриднев.
Профессор поглядел издали на вставших людей. Подошел ближе и, стесняясь своего недоумения, сказал Гридневу:
- Внешне один из них так и выглядел, товарищ полковник. Трудно вспомнить какой... Попробую.
Он прошел мимо всех, заглядывая каждому в лицо. Потом еще раз вернулся к Паршину. Тот отвел глаза. Стеснение в груди ложилось камнем, сопровождаемое тупой, сверлящей болью. Кого они ищут и где он видел этого человека? Кажется, на автомобильной дороге в "Узкое". Значит, ищут убийцу Колоскова. А убил его он, Паршин...
- Должно быть, все-таки этот. Я уже говорил тогда вашему товарищу, что он чем-то похож на меня. Видите эти скулы и подбородок. Пожалуй, это вернее всего он.
Паршин вдруг осел, полуоткрыл рот, испустив глухой свистящий выдох, колени его согнулись, и тело как-то неуклюже рухнуло на пол. Профессор Светлицкий нагнулся, пощупал пульс, опустился над упавшим, рванул раскрытый ворот рубахи, приложил ухо к сердцу, послушал и встал.
- Все, - сказал он. - Конец.
- Умер? - вскрикнул Гриднев.
Светлицкий пожал плечами, словно удивился, что кто-то сомневается в его диагнозе.
- Можете мне верить. Я кардиолог.

- Он еще в машине чувствовал себя плохо. Не говорил, но вел себя странно. То и дело расстегивал и застегивал ворот рубахи. Дергал почему-то левым плечом, - сказал Саблин.
- Это вы виноваты, - произнес Светлицкий, обращаясь к Гридневу. - Заставили меня участвовать в спектакле и обрекли на смерть, может быть, невинного человека. Ведь мое опознание, вообще говоря, не было точным.
- Было! - подтвердил Гриднев. - До вас его опознали еще двое. Ведь он убил не одного человека, а десятки советских людей. Бандит и убийца и в конце концов затаившийся агент вражеской разведки. Это он сам казнил себя. Двадцать лет жизни в глухом одиночестве, без друзей и семьи. Двадцать лет ожесточенного страха перед разоблачением. Двадцать лет ненависти без раскаяния и беспробудное пьянство по ночам. Добровольная казнь в страхе перед законом.

Эпилог

С Фрязиной все обошлось без хлопот. Ее арестовали во время обеда в столовой ипподрома. Тихо подошли, пригласили следовать за собой и увезли. Она только просила разрешения позвонить Хэммету, но ей отказали. Выглядела она спокойно: видимо, предчувствовала конец.
А Хэммет?
Арестовать его не могли: он числился в штате посольства. Объявили персоной нон грата и выслали. Обвинение было столь серьезно, что он даже не искал защиты у посольства. Он знал, что ему поставят в вину в ЦРУ. Провал агента, халатное и неумелое руководство операцией, незадачливую организацию шантажа русского ученого, нерасчетливость и промахи в отношениях с советской контрразведкой.
Улетал он на самолете Аэрофлота, совершающем рейсы по линии Москва - Вашингтон. Гридневу очень хотелось приехать в аэропорт, выйти на открытую галерею вокзала, посмотреть на Хэммета. Однако не поехал. Уж слишком это смахивало бы на стандартные концовки "шпионских" романов: седой полковник с удовлетворением наблюдает, как идет, понурившись, проигравший сражение враг... Гриднев не любил "шпионских" романов. Он просто набрал телефон справочной Аэрофлота, поинтересовался: не отменяется ли рейс. Нет, сказали, не отменяется, улетит по расписанию.
Да и с чего бы ему отменяться: небо над Москвой чистое, безоблачное, солнце вовсю жарит. Гриднев подумал: славно, что погода удалась летная, видимость - миллион на миллион, как говорят авиаторы. Сергей Александрович Абрамов
Опознай живого

Книга: С.Абрамов. "Граждане, воздушная тревога!". Повести Издательство "Московский рабочий", Москва, 1983

Повесть рассказывает о борьбе органов госбезопасности с вражеской агентурой во время Великой Отечественной войны и в наши дни.

Одесса

Я И ГАЛКА

Я выхожу из ванной двухместного номера приморской гостиницы и почему-то поглядываю на потолок. Он так высок, что цепочку люстры с молочно-матовыми фонариками следовало бы удлинить по меньшей мере на метр. Такие величественные готические палаты я видел до этого только в застенчивых парижских переулочках в патриархальных отелях для богатых негоциантов.
Я надеваю у зеркала белую водолазку с красной каемкой у шеи и серый твидовый пиджак.
- Стареющий ловелас с Больших бульваров, - критически замечает Галка.
- Не язви. Принимай душ, и пойдем.
- Душ меня не устраивает. Нужна ванна. Иди один.
- Жаль. А может, без ванны?
- Иди, иди. Я уже была в Одессе в пятьдесят первом и шестьдесят восьмом. Все то же, только пообтерлось и постарело.
- А я не был здесь с сорок пятого, когда Седой вызвал меня в Москву.
- Значит, начнется паломничество по святым местам?
- Это как смотреть, Галочка. Для меня они действительно святые.
- Знаю даже, с чего начнешь.
Я молчу.
- Конечно, с трехэтажного дома на углу Свердлова и Бебеля! - смеется Галка. - Так он не постарел - одряхлел. Черная дыра вместо подъезда. Двери почему-то сняты, а перила на лестнице еле держатся. Я и на дворе была. Он кажется совсем крохотным. Знаешь, как уменьшается пространство детства, когда взрослеешь? И старого каштана посреди уже нет, и дворовая наша Швамбрания вспоминается с жалостью. Лучше не ходи, кавалер Бален де Балю.
Так меня окрестили в звонких ребяческих играх, по имени владелицы частной

женской гимназии, в которой после революции обосновалась наша советская трудовая школа. Мне очень нравилось это роскошной звучности имя, особенно после того, как я прочел Ростана в переводе Щепкиной-Куперник. Кавалер Бален де Балю! "Дорогу, дорогу гасконцам, мы с солнцем в крови рождены!" - Для полковника это, пожалуй, чуть-чуть сентиментально, - иронически добавляет Галка, - особенно когда ему уже за пятьдесят.
А тогда мне было двадцать два года...
Мы собирались на чердаке над Галкиной комнатой, куда можно было проникнуть сквозь дыру в потолке из бокового чуланчика. Нас было пятеро, сгрудившихся вокруг старенького, починенного мною радиоприемника, хрипловатым шепотом передававшего согревающие сердце слова: "От Советского информбюро..." Пятеро выросших на одной улице, в одном дворе и в одной школе: я, недоучившийся юрист-первокурсник, работавший наборщиком в типографии "Одесской газеты", школьница Галка, дотянувшая до десятого класса и вместо вуза поступившая официанткой в немецкий ресторан на углу Преображенской и Греческой, Володя Свентицкий, перворазрядник по боксу в полусреднем весе, укрывшийся от румынской мобилизации в артели грузчиков на станции Одесса-Товарная, и его брат Гога, бывший пионер, ныне чистильщик сапог на Приморском бульваре. А чуть в стороне примостилась Вера, когда-то библиотекарь городской библиотеки имени Ивана Франко, превращенной в общежитие для гарнизонных солдат из охраны губернатора Алексяну, - книги сожгли, персонал разогнали, книжные стенды перешли под солдатские койки. Веру тогда стараниями Галки удалось устроить кастеляншей в соседний с рестораном отель "Пассаж" на той же Преображенской. Она распределяла и сдавала в прачечную постельное белье для гостиничных постояльцев - офицеров немецких резервных частей, задерживающихся в Одессе перед отправкой на фронт.
- Единственная из нас, кому не удалось дожить до победы, - говорит Галка.
За четверть века супружеской жизни мы уже привыкли к семейной телепатии, и я понимающе подхватываю:
- Почему единственная?
- Я имела в виду нашу инициативную пятерку. Все выжили, только жизнь разбросала.
Галка уже не думает о ванне. Запахнув халатик, она тянется к лежащей рядом на тумбочке моей сигаретной пачке. Между прочим, она не курит.
- Оставь, - говорю я.
Не слушая меня, она берет сигарету, неумело мнет ее пальцами и долго глядит на кончики своих тапочек.
- Самой большой загадкой для меня был ее провал. Я даже не прислушивалась к разговорам за столиками. Все думала: кто? Кто предал? Ведь она была связана только с Седым, информацию передавала, как говорится, из рук в руки. А провалилась явка не Седого, а дяди Васи.
Я смотрю в зеркало на Галку. Смешинки в глазах ее погасли, да и сами глаза как будто ввалились. Или мне это показалось в тусклом зеркальном стекле?
- А помнишь клятву, с которой мы начали тогда после первомайской сводки по радио? - вдруг спрашивает она.
Не напрягая памяти, я отчеканиваю слово за словом:
- Не щадя крови и жизни своей, за пытки, за издевательства и насилия над людьми клянусь мстить врагу жестоко, беспощадно и неустанно. Кровь за кровь! Смерть за смерть!
- Да... все так...
- А ты говоришь - паломничество, - возвращаю я Галку в семидесятые годы.
Она не слышит.
Она все еще там, в глубине времени, вскрытой световой скоростью мысли.
- Наивные мы были. О чем думали? - медленно, без интонации говорит она, и слова ее оттого звучат, может быть, чуть книжно, но я знаю - они от сердца. - О романтике подвига, а не о его стратегии. О празднике подвига, а не о его буднях. Застрелить гитлеровца на улице или повесить предателя, взорвать вагон с боеприпасами или поджечь цистерну с нефтью, прижав к зажигалке бикфордов шнур. А вот о том, сколько мужества и терпения, сколько мучительных часов ожидания потребует эта вспышка зажигалки, не думали. Мы еще долго учились терпеть и ждать...
Она права: долго. Почти год. Гога чистил запыленные солдатские сапоги, подслушивал разговоры их обладателей - солдат и ефрейторов, пригнанных в Одессу. Галка запоминала болтовню пьяных гестаповцев и психующих фронтовиков за ресторанными столиками. Дядя Вася, штуковавший и гладивший офицерские бриджи на портняжном катке, терпеливо допытывался у денщиков обо всем, что требовалось Седому. Володька Свентицкий сыпал песок в буксы товарных вагонов, я урывками по ночам откладывал из наборных касс шрифт в кулечки, которые под утро незаметно выносила из типографии уборщица тетя Франя. Добыча переправлялась портному в подвал, где при свете коптилки мы и набирали оперативные сводки Москвы, подслушанные по радио, и оттискивали их на обрывках типографской бумаги украденным в той же типографии валиком. Их наклеивали на заборы и стены, подбрасывали на рынке или вкладывали между листами липкой бумаги от мух, пачки которой продавали девчонки-школьницы Леся и Муля. "А вот цепкая, липкая бумага! Смерть мухам единым духом!" - выкрикивали они в рыночной толчее. И ни один купивший листы с начинкой не выдал девочек, а ведь только за одну-единственную обнаруженную в пачке листовку их могли бы пристрелить тут же, на рынке. Одного застреленного мальчонку я сам видел на Привозе, не доходя до вокзала; возле него стоял, равнодушно попыхивая скрученной из газеты цигаркой, небритый немецкий солдат. Прохожие шли мимо и крестились, не оборачиваясь: "Страшны дела твои, господи..." Улица Адольфа Гитлера. Улица Антонеску. Король Михай. Сигуранца. Гестапо.
Наша пятерка уже входила в это время в довольно большую группу,

подчинявшуюся одному из подпольных райкомов Одессы. Руководил нами Седой, старый подпольщик, умело распределявший звенья, задания и роли. Работал он приемщиком в прачечной, в штате той же гостиницы, что и Вера. И связь поддерживал с ней и дядей Васей, у которого и была главная наша явка. Типографщики, правда, общались через меня или уборщицу тетю Франю, а мы, "изначальники", впятером иногда собирались у Галки за чаем-малинкой и лепешками из вареной моркови. "Пир во время чумы. Званый вечер в Транснистрии", - острили мы.
Я не замечаю, как произношу это вслух. Галка смеется:
- Почему не сказать - в Заднестровье?
- Потому что королю Михаю больше нравилась Транснистрия.
- И король Михай уже забыт. Стоит ли вспоминать?
- Иногда стоит.
Порыв ветра распахивает балконную дверь. Звон стекла возвращает меня в наши дни. Я выхожу на балкон и вижу зеленый откос берега, черные холмы угольной гавани и стрелы портальных кранов, похожих на марсианские боевые машины с рисунков Робида к уэллсовской "Борьбе миров".
- Иногда стоит, - повторяю я и выхожу на улицу.

ПАЛОМНИЧЕСТВО

Галка не ошиблась. Впечатления детства исказились и поблекли. Я не узнал ни двора, ни дома на бывшей Канатной. Все сплющилось до игрушечной уменьшенности. Даже хлам на дворе был не тот, не той давности. А на чердак, где мы давали партизанскую клятву, я не полез. Может быть, там сейчас, как и прежде, развешивают белье, - еще за вора примут.
Я прохожу по улице Бебеля до пересечения ее с улицей Ленина и сворачиваю вниз, к Оперному театру. Маршрут мой тот же, что и в сентябре сорок третьего года. Память, как кинооператор, творит чудо. Одессу моего детства наплывом сменяет Одесса времен короля Михая, тускло просвечивающая сквозь нынешний, неузнаваемо помолодевший город. Он приобрел как бы прозрачность, возможную только в кино. Из-за ярко-зеленой ленточки аккуратно подстриженного газона память высвечивает выщербленный асфальт, разбитый подковами немецких солдатских сапог. Узорчатую игру шелка в витрине магазина тканей призрачно заслоняют пивные бочки румынской "бодеги". Веселые окна булочной вдруг закрываются грязным ковром универсальной комиссионки. Хороших ковров тогда в магазинах не было - их отобрали и вывезли специальные команды для переброски всего ценного в королевскую Румынию и германский рейх. Нам в это время уже было поручено всячески препятствовать вывозу художественных ценностей из Одессы, и партию ковров, в частности, удалось спасти: их перегрузила в другой вагон бригада Свентицкого, а железнодорожники укрыли его в одном из тупичков Одессы-Товарной.
На углу улицы Ленина я уже не вижу нынешнего нарядного города - обратный ход времени безотказно сработал, воскресив в памяти и пустынность тогдашней Ришельевской, и притаившуюся за окнами непокоренную тишину. Она вдруг раскололась где-то впереди грохотом взрыва, взвизгнула короткой очередью автоматов. Но я даже не вслушивался: кто обращал внимание на уличную музыку того времени? К тому же я спешил, не задумываясь над тем, что навстречу мне также торопились редкие прохожие с серыми от испуга лицами: мало ли чего пугались тогда в Одессе. А у меня было неотложное дело: всего полквартала впереди за углом меня ждал серый обшарпанный домик, на двери которого была прибита фанерная доска-вывеска. Хозяин, обмакнув палец в чернила, витиевато вывел на ней: "Чоловичий кравец" и ниже по-русски: "Пошив, лицовка, штуковка, глажка". На крайнем правом окне первого этажа, куда легко заглянуть с улицы, должен был стоять фикус, что означало: входи смело, коли нет хвоста. А если фикуса не было - проходи мимо, не задерживаясь и не озираясь.
Метрах в пятидесяти от памятного мне домика я останавливаюсь, как и тогда. Ведь наверняка знаю, что и дом не тот, и фикуса нет, и все же замираю на месте. Повторяю: как и тогда. Но в тот день меня остановила Галка, выскочившая из соседних ворот, простоволосая, без косынки, которую судорожно комкала в руках.
- Повернись сейчас же и ступай не спеша, - скомандовала она свистящим шепотом. - Ничего не спрашивай. Как будто что-то забыл.
Я повиновался, не глядя на Галку, хотя видел краем глаза, как она идет рядом.
- В чем дело? - спросил я сквозь зубы, когда дошли до угла.
- Явка провалена. За дверью охранники с автоматами.
- А фикус?
- Какой еще фикус! Там весь угол разворочен гранатой.
Я должен был встретиться с Галкой у дяди Васи, но опаздывал, что меня и спасло. А Галка?
- Не дошла. Как увидела взрыв - весь угол разнесло, - хлоп на землю тут же, в воротах, и затаилась... А полицаи с улицы полоснули по окнам из автоматов - и за дверь! До сих пор не выходят. Ждут.
- Кто же выдал?

- Спроси что-нибудь полегче.
Каждый из нас задавал себе этот вопрос. Провал явки и смерть дяди Васи потрясли всех. Впоследствии мы узнали, что он бросил гранату не в охранников сигуранцы, ворвавшихся в мастерскую, а в угол окна, где стоял фикус. Он не успевал снять его и тем самым предупредить товарищей о провале. И граната уничтожила фикус, часть стены и его самого, что было, пожалуй, лучшим для него выходом: в сигуранце бы его замучили.
Меня же случившееся совсем подкосило. В мастерской дяди Васи я не только набирал и печатал листовки, но и ночевал, потому что другого местожительства у меня не было. Тетка, заменившая мне мать, умерла в первые же дни оккупации, а комната наша приглянулась какому-то гауптману. Снять жилье где-нибудь не рекомендовалось законами конспирации: появление нового человека всегда вызывало подозрение у опекавших дом полицаев. Седой возражал даже против ночевок у дяди Васи, рекомендуя вместо этого фиктивный брак с Верой или Галкой. Но даже для фиктивного брака с Верой я был слишком уж молод, а вариант с Галкой решительно отверг сам. Хотя она, всегда готовая к жертвам, и согласилась немедленно, но я, впервые взглянув на нее глазами пусть фиктивного, но все-таки мужа, сразу понял, что подобное псевдосупружество оказалось бы для меня слишком мучительным: Галка была чертовски хороша в свои девятнадцать лет.
Так мы и шли тогда бок о бок, растерянные, как дети, заблудившиеся в лесу, не знали, что сказать друг другу, о чем спросить, на что решиться.
- Куда же ты пойдешь теперь? - вырвалось наконец у Галки.
- Не знаю.
- К Седому?
- К Седому нельзя.
- Может, к Володьке Свентицкому?
- Мы даже здороваться на улице не должны.
- Тогда ко мне. Повесим простыню между койками - и ночуй. А брак оформим в управе.
- Я не хочу фикции, Галка.
Черные глаза ее бесстрашно встретили мой взгляд.
- Сейчас не время для любви, Саша.
- Так не будем подменять ее суррогатом.
Молча дошли по Преображенской. Осмотрелись: спокойно, хвостов нет.
- Как же связаться с Седым?
- Попробую через Веру. В конце концов, мы работаем в одной богадельне.
Но мы еще не знали, что Веры в гостинице нет. Ее взяли одновременно с налетом на нашу явку. Это удивляло и настораживало: Вера редко общалась с людьми из нашей группы. И обязанностью ее были агентурные сведения, а не распространение листовок. Только один раз она встретилась со мной у дяди Васи, да и то в виде исключения, когда Седого внезапно вызвали на разговор с подпольным райкомом. Сигуранца подбиралась к Седому, потому что сразу взяли обоих его связных. Но если дядю Васю мог предать любой из нашей группы, то Веру, кроме меня, никто. В конце концов я все-таки нашел предателя, но это случилось много дней спустя, когда я заменил дядю Васю на связи с Седым.
В тот день я шел как с мутной пеленой на глазах, не зная куда и зачем. Свернул на Дерибасовскую, выпил кружку пива у Думитрака, постоял у захламленной витрины комиссионки, и вдруг чья-то рука легла мне на плечо и я услышал знакомый интеллигентный, негромкий голос:
- Что вы здесь делаете, Саша?
Я сразу узнал Марию Сергеевну Волошину, мать моего одноклассника Павлика. Я дружил с ним, бывал у них дома, хотя и несколько стеснялся церемонной строгости их европеизированного домашнего быта. Что-то мне не нравилось и в Павлике, хотя по мальчишеской своей неопытности я не мог в точности определить что, но в общем-то и не слишком огорчился, когда он, не кончив школы, уехал в Берлин к отцу, работнику советского торгпредства в Германии. С тех пор о Павлике мы и не слышали. Говорили, что отец его бросил мать, женился на немке и уже не вернулся на Родину. Так Павлик и семья его выпали из круга моего детства.
Мария Сергеевна почти не изменилась, хотя с тех пор прошло не менее семи лет. Ей было, наверное, уже за сорок, но выглядела она по-прежнему подтянутой, моложавой, ухоженной и нарядной.
- Как вы возмужали, Саша! Совсем взрослый. Только в лице еще что-то прежнее. И чубчик. Потому и узнала.
Я галантно поцеловал ей руку.
- Почему не заходите? Я там же, на Энгельса. Простите, на Маразлиевской... А что вы ищете здесь?
- Комнату ищу, Мария Сергеевна.
- Какие же комнаты на Дерибасовской? А ваша собственная?
- Увы, в ней разместился немецкий гость.
Она поняла.
- Да, да, все это очень грустно. Многое грустно, Саша.
Безумная идея вдруг пришла мне в голову.

- Может быть, у вас есть свободная комната? Вы меня бы выручили. Я ведь жилец аккуратный и тихий.
Мне показалось, что она смутилась. Потом задумалась. Потом вдруг улыбнулась одним уголком губ.
- Пожалуй, я могла бы помочь. Есть комната. Бывшая комната Павлика. Ее не тронули - очень мала.
Я внутренне возликовал, вспомнив светелку Павлика.
- Можно, я сейчас же и перееду, Мария Сергеевна?
Она опять задумалась, мельком оглядела меня, оценив что-то по-своему, и добавила вежливо, но строго:
- Только одно условие, Саша. Чтоб ничего такого... Время, сами понимаете. Не подведите.
Так я и переехал в дом, едва не ставший моей могилой...
Сейчас, спустя тридцать лет, я снова прошел по улице Энгельса. Дом не очень изменился, лишь чуть-чуть постарел. Тот же серый, под гранит фасад, уставившийся на парк имени Шевченко, тот же набор готических окон на втором этаже, тс же резные филенки подъезда.
Но в дом я не вошел.

Я И ТИМЧУК

От паломничества моего я уже еле волочу ноги, а до обеда в гостинице, когда обещал Галке вернуться, остается еще час с лишним. Надо его убить.
Захожу в пивной бар в переулочке на Дерибасовской. После белой от солнца улицы в подвальчике полутьма, длинные столы, за которыми впритык жмутся любители бочкового жигулевского, огромные пивные бочки, обращенные в столики, снующие мимо них официантки с подносами, умещающими добрый десяток кружек, несчастливцы, которым так и не удается найти свободного места. Жарко. Влажная духота, как в батумском приморском парке. Только пахнет не магнолией, а пивом, потом и соленой рыбой.
Мне везет. Освобождается место возле бочки, где уже восседает седоватый толстяк с пышными запорожскими усами. Он пристально вглядывается в меня, щурится, даже приподымается, чтоб лучше рассмотреть, и робко спрашивает:
- Олесь?
Так меня называл тридцать лет назад единственный в Одессе человек - Тимчук. Звали мы его не по имени, которое, кстати говоря, я и не помню, а просто Тимчук, Тим, Тимка. Наши квартиры были рядом, да и учились мы в одном классе, только Тим ушел из школы после седьмого класса к отцу, не то метрдотелю, не то шеф-повару в бывшем "Бристоле", учиться "на официанта", или "на кельнера", как тогда говорили. Мы просто жили рядом; не дружили и не враждовали, а драться с ним было опасно: он еще мальчишкой играл пудовой гирей и быстро вырастал из рубашек, лопавшихся у него на бицепсах.
Сейчас он сияет: тридцать лет не виделись!
- А тоби и не узнаешь. Який франт!
- А тебя? Усы, как у Пилсудского.
- Ни. Як у Бульбы.
Он говорит, как и раньше, мешая русские слова с украинскими.
- Ждали - не гадали, а побачились. Давно тут?
- Утром прилетел. А вечером отплываю на "Котляревском".
- Ну а в обед ко мне на вареники. Есть и домашняя горилка з перцим. Погрустим за Одессу-маму.
- Я с Галкой приехал, Тим.
Жар в глазах Тимчука остывает.
- С Галиной Юрьевной? Так. Привет передай ей, наикращайщей, хоть и не жаловала меня. Строгая дивчина была, недоверчивая.
- Все забылось, Тим. Просто время у нас ограничено.
- Ни. - Он сжимает толстые пальцы в пудовый кулак и легонько ударяет им по залитой пивом бочке. Бочка глухо гудит. - Ничего не забыто, Олесь.
Он прав, конечно. Ничего не забыто. И Галка действительно его недолюбливала. А в сорок первом мы все даже возненавидели его, когда он пришел из городской управы с повязкой полицая и автоматом через плечо. "Меня из ресторана силком взяли, как отец ни просил, - оправдывался он, - только я своих трогать не буду". Но мы были неумолимы. "Свои у вас в сигуранце, домнуле жандарм, а здесь, извините, своих у вас нету". Надо честно сказать, никого из нас Тимчук не выдал, а впоследствии и работу свою в полиции подчинил задачам нашей подпольной группы, и даже мне с Галкой жизнь спас, все же его добровольное "полицайство" в сорок первом году Галка ему долго не прощала. И Тимчук это знал.
Сейчас он гладит пышные свои усы - кончики намокли в добром одесском пиве - и, подмигнув, предлагает:
- Повторим?
- Повторим.
- А помнишь, как ты мене завербовав?
- Еще бы. На углу Новорыбной?
- Ни. За мостом, где трамвайные рельсы из мостовой выковыривали...

Мы действительно столкнулись тогда с Тимчуком. Я хотел было мимо пройти, да что-то в лице его поразило меня - глухая, невысказанная, подспудная ярость. Он не видел меня, смотрел сквозь меня, как грузили вырванные из гнезд рельсы на желто-зеленый немецкий грузовик.
- Интересуешься, как дружки твои хозяйствуют? - спросил я. - Стараются во славу родной Транснистрии.
- Бачу, - сказал он. - Грабят як бандюги.
- Так они и есть бандюги. Не знал разве?
- Узнал.
Я тут же подумал, что полицай с таким настроением мог быть полезен подпольщикам.
- Так хоть ты по крайней мере не имеешь отношения к этому грабежу, - начал я осторожно.
- Имею, - вздохнул он. - Получен приказ самого одесского головы Пынти. Все, что есть ценного в комиссионках, тут же забирать - и на склад городской управы. Картинки, подсвечники, лампы настольные либо из бронзы, либо из серебра, меблишку какую-нибудь редкую. Есть еще что-то в городе, что бандитам пока не досталось. - От волнения он говорил по-русски чисто, не переходя на украинский.
- А хочешь помочь, чтоб не досталось?
- Как?
- Надо узнать номера грузовых отправлений, место назначения и вид отправки: багажом или почтой. Сможешь?
- Смогу.
- Заметано. Ты когда днем свободен?
- Лучше к часу. У нас сьеста, как говорит домнуле голова.
- Встретимся на кладбище. Третий проход слева. У памятника купеческой вдове Охрименко. Во вторник. Не опоздай - ждать не буду. А выдашь - тебе же хуже. Поедешь прямиком не в рейх, а в рай.
- Спасибо за веру, Олесь. Не обману.
Седой не одобрил моей инициативы. Добровольно пошедший в полицаи не заслуживает доверия. Но что сделано, то сделано. Встречу мне разрешили при условии, что контролировать ее будут трое подпольщиков. При малейшей опасности мне дадут возможность уйти.
Но опасности не было. Тимчук точно выполнил задание и столь же точно выполнял другие. Сведения, добываемые им, были верны и своевременны, а его связи с сигуранцей и гестапо позволили спасти не одного человека, которому угрожал арест или отправка на принудительные работы в Германию. Седой все еще осторожничал и не расширял его связи с подпольем. Но кое с кем он его все-таки связал. С Гогой Свентицким, например. С дядей Васей. С Галкой, наконец, которой труднее всего было отлучаться из ресторана, а с Тимчуком она всегда могла перемолвиться у себя на дворе или в подъезде, хотя Галка была единственной из нас, которая ему все-таки до конца не доверяла.
- Порядочный человек никогда бы не стал полицаем.
- Он давно раскаялся, Галка.
- Такие не раскаиваются. Такие мухлюют. Почуял, что крысы с тонущего корабля побежали...
Гибель дяди Васи и Веры (во внутренней тюрьме гестапо от нее не добились никаких показаний) не привела к провалу нашей организации. Вынужденная пауза не обнаружила ни слежки, ни провокаций. Но провокатор все-таки был. Тот, кто знал связных и явку, знал и затаился. Почему? Знал мало, хотел знать больше? Охотился за Седым, оставляя нас на закуску? Забравшись на чердак, мы с Галкой часами перебирали всю нашу группу, пробуя втиснуть каждого в незаполненную строчку кроссворда. Только я и Галка знали обоих помощников Седого, но никто из нашей группы не имел связи с Верой, а связанные с нею не знали нас. Арест Веры еще мог быть случайным - какая-нибудь неосторожность, обмолвка, оброненная записка, - но одновременный провал обоих был явно обдуманным тактическим ходом врага. Кто же сделал этот ход? Мысли путались, кроссворд не решался.
- Так можно всех подозревать, даже Седого, - злился я.
- А Тимчук? - спрашивала Галка.
- Тимчук не знал Веры.
- Мог узнать.
- Каким образом?
- Кто-нибудь проболтался.
- Кто? Вера была табу для всех.
- Для нас. А ты знал связи Веры? Нет. А связи Тимчука? Тоже нет.
Именно это упоминание о связях Тимчука и вывело меня на след предателя. Тимчук давно уже предлагал мне привлечь к работе одного "подходящего парня", который, мол, и в полицаи не пошел и на немцев не работает. Речь шла о Федьке-лимоннике, торговавшем с лотка мелкими грушами-лимонками, леденцами, похожими на подслащенное сахарином стекло, и папиросной бумагой, которую он вырывал из альбомных изданий Брокгауза и Ефрона, где листы ее вклеивались прокладкой между гравюрами. Книгами тогда в Одессе топили печки-"буржуйки", и добыча доставалась Федьке легко, обеспечивая заработок и приятельские связи с шатавшейся по рынкам румынской и немецкой солдатней.
Он мог быть кое в чем полезен для нас, но мог стать и опасным, потому что

разгадал истинное лицо Тимчука. Тот как-то проговорился о листовках, а Федька загорелся, попросил привлечь к этой работе: "Листовку со слезами целовал". Седой, которого я поставил в известность об этом, допускал возможность провокации и предложил проверить Федьку, ограничив его деятельность распространением листовок, а его связи с подпольем - взаимоотношениями с Тимчуком. Где и кем печатались листовки и как они попадали к Тимчуку, Федор не знал и не интересовался, выполняя задания как солдат приказы непосредственного начальника.
Именно это нас и успокоило, хотя должно было насторожить: молодой честный парень, допущенный к делам, требующим отваги и мужества, естественно, претендовал бы и на больший риск, и на большее к нему доверие. Но у Федьки была другая цель. Он решил на свой риск и страх проследить связи Тимчука с одесским подпольем и найти головы покрупнее и подороже тимчуковской. Запыленный, серый и юркий, в собственноручно сшитых тапочках из сыромятной кожи, он неслышно и незаметно день за днем терпеливо выслеживал Тимчука, пока не засек его встречу со мной.
Теперь "охотник" пошел по другому следу и легко обнаружил мою квартиру: я в те дни болел и выходил только на встречу с Тимчуком да проводить в первый и единственный раз посетившую нас Веру. И надо же было так случиться, что именно в эти минуты и углядел нас Федька-лимонник. Я даже заметил его на улице, только не придал значения: Федьку можно было встретить в любом конце города. Но часа своего он дождался и выследил Веру вплоть до гостиницы, а узнать, кем она там работает, было для него сущим пустяком. Две головы он продал.
Но почему он не продал третью голову - Тимчука? Да просто потому, что тот мог утопить его на допросах, а сам по себе, как раскрытый подпольем предатель, он был не нужен гестапо. Пешка, фоска, битая карта в игре. И, понимая это, Федька берег Тимчука как кончик ниточки, связывающей его с непокоренным городом. Но теперь уже Тимчук следил за ним и в конце концов поймал его в часовой мастерской, под прикрытием которой орудовала резидентура гестапо. Мы все сопоставили, все взвесили, прежде чем принять решение.
- Еще по одной, - предлагает Тимчук, стуча кружкой.
Он долго молчит, разглядывая свою поросшую рыжим волосом руку, сжимая и разжимая пальцы.
- Ты где работаешь? - спрашиваю я, пытаясь отвлечься от воспоминаний.
- Работаю? - удивляется он вопросу. - Портальный кран бачил? На пирсе. Крановщиком.
- Ну там твоя силушка не нужна.
- Так я ж не о том. Вспомнилось. На кладбище був?
- Зачем? Я и так все помню.
- Ты же рядом стоял. Другие отвернулись, а ты бачив.
Я действительно стоял рядом и не отвернулся. Нас было пятеро тогда на кладбище у памятника одесской купчихе: Тимчук, я, Галка, Володя Свентицкий и Леся, заменившая Веру. Именно нам и поручил Седой привести приговор в исполнение. Фанерная дощечка с надписью "Провокатор гестапо. Казнен по приговору народных мстителей" была уже заготовлена, веревка тоже. Мы только забыли о табурете, или ящике, который следовало выбить из-под ног повешенного. Федор стоял на коленях с кляпом во рту под узловатым отростком клена. По-моему, он уже умер заживо.
Володька взял веревку и глядел на дерево, не зная, что делать. Галка стояла позеленевшая, как от морской качки. Не двигались и мы с Лесей. Тогда Тимчук сказал: "А ну-ка отвернитесь, хлопчики. Негоже дерево трупом поганить. Я его породил, я же его и кончу..." Вот тогда я и запомнил эти поросшие рыжим волосом могучие руки.
- Пора, Тим, - говорю я, вставая из-за бочки. - Пошли. Отплытие в шесть. Приходи к причалу.
- Приду. Не серчай, что вспомнилось. Темное тоже не забывается.
- Темное ушло, Тим. Светлое осталось.
Мы подымаемся из подвальчика на залитую солнцем улицу, а в ушах звенят серебряные трубы Довженко:
"Приготовьте самые чистые краски, художники. Мы будем писать отшумевшую юность свою".

ОТПЛЫТИЕ

Черно-белый красавец "Иван Котляревский" стоит у причала морского вокзала.
Длинные руки лебедок играючи перебрасывают грузы в разверстые пасти трюма. Многоэтажный дворец над ним пока еще пуст - театральный зал перед премьерой, причем иллюзию дополняют контролеры у трапа в белоснежных куртках и фуражках с золотыми "крабами".
Где-то наверху, на пятом или шестом этаже, и наша каюта на открытой палубе, над которой вытянулись одна за другой серыми дельфиньими тушами шлюпки, покрытые натянутым брезентом. Теплоход был копией "Александра Пушкина", на котором я ходил в круиз из Ленинграда в Гавр прошлой осенью, - тот же черный остов и белые палубные надстройки, та же радиомачта и косо срезанный конус трубы с полоской сверху - этаким алым галстуком на белом моряцком мундире.
Мы только что отобедали в ресторане на вокзальной веранде и сидим у

чемоданов на причале на приятном морском сквознячке. До отплытия еще больше часа. Я молчу.
- Ты что раскис? - спрашивает Галка.
- Жарко. - Мне не хочется объяснять.
- Здесь совсем не жарко. Грустно, что уезжаем, да?
- Грустно, конечно.
- Встречи с прошлым не всегда радуют.
- Галя! - зовет кто-то рядом.
Я оборачиваюсь и вижу, как немолодая, хорошо скроенная блондинка в небесно-голубых брюках и желтой кофточке бросается к Галке.
- Ты провожаешь или едешь?
- Еду, конечно.
- Мы тоже. Шлюпочная палуба. Полулюкс. Сто двадцать четвертая.
У нас тоже шлюпочная палуба и такая же каюта-полулюкс. Но Галка не хвалится.
- Ты с кем? - не унимается блондинка.
- С мужем. Знакомься.
Я встаю.
- Гриднев, - говорю как можно суше: блондинка мне не нравится.
- Сахарова Тамара, - отвечает она и, подумав, добавляет: - Георгиевна... А у тебя интересный муж, Галина, - она оглядывает меня с головы до ног, - и одет...
- Старый пижон, - смеется Галка.
- Из какой сферы? Наука, искусство, спорт, торговля?
- Пожалуй, наука, - говорю я неохотно.
- Доктор или кандидат?
Кто-то спасает меня от допроса. С криком "Миша!" блондинка ныряет в сутолоку у трапа.
- Что это за фея?
- Моя косметичка.
- Зачем тебе косметичка?
- Работа в Институте судебной экспертизы еще не избавляет меня от необходимости следить за своей внешностью.
- А это ее муж, наверно?
- Вероятно. Я с ним незнакома.
Мужчина с иссиня-черной бородой с проседью, примерно моего роста и моего возраста, даже не посмотрел в мою сторону.
- Чем он занимается?
- Оценщик в комиссионном магазине на Арбате.
- Интеллектуальная профессия.
- Зато выгодная. Может поставить твой пиджак за полсотни, положить под прилавок и позвонить своему знакомому, падкому на шмотки. А тот еще подкинет ему четвертной.
- В криминалистике это имеет определенное название.
- Имеет.
- Что-то меня не тянет к такому знакомству.
- Для твоей профессии полезны любые знакомства.
Я ставлю чемоданы на освободившуюся скамейку и не собираюсь вставать.
- Пусть все пройдут. Да и Тимчука пока нет.
- А я тут, - возвещает обладатель запорожских усов в украинской расшитой рубашке. В руках у него бутылка пива и два бумажных стаканчика. Третий с мороженым.
- Этот, должно быть, для меня, - смеется Галка и целует Тима в его пушистые усы. - Какой богатырь! Прямо из Гоголя. Был Остап, стал Тарас. Ты что вчера про меня Сашке наговорил?
Я объясняю:
- Это она о нашей прогулке в прошлое. О пиршестве воспоминаний.
- Пиршество воспоминаний, - назидательно говорит Галка, - хорошо в трех случаях: для мемуариста, для юбиляра и в праздник, когда встречаются ветераны войны.
- Для меня вчера и був праздник, - подтверждает Тимчук.
- А для меня праздник сейчас - это отдых, Тим. От московской сутолоки, от воспоминаний и телевизора.
Несколько минут мы оживленно болтаем. О том, о сем - ни о чем. Галка вдруг смотрит на часы и перебивает:
- У нас еще сорок минут. Успею послать телеграмму маме. Пусть не тревожится.
- С теплохода пошлешь.
- Не знаю. Там все по часам расписано. А здесь ходу всего четыре минуты.
Она убегает, оставляя нас одних, и мы вдруг убеждаемся, что говорить больше не о чем. Все переговорено. Но и в молчании обоим тепло и радостно.
Мимо нас к табачному киоску торопливо проходит человек с иссиня-черной бородой и военной выправкой. Что-то неуловимо знакомое вдруг настораживает меня в этом облике.
- На бороду дивишься? - спрашивает Тим.

- Дело не в бороде.
- А кто это?
- Муж одной Галкиной знакомой. Некто Сахаров. А может, и не Сахаров, это она Сахарова. Что-то цепляет глаз в нем, а что - не знаю.
Мы смотрим ему вслед. Он покупает пачку сигарет, возвращается и, не обращая на нас никакого внимания, закуривает в двух шагах от нашей скамейки. Теперь он отчетливо виден - так сказать, крупным планом.
- Узнал? - спрашивает Тимчук. Когда он встревожен, то говорит, не балуясь украинизмами.
- Боюсь утверждать.
- А я узнал.
- Сходство часто обманывает. Слишком уж давно это было.
- Тогда я разговаривал с ним как с тобой - лицом к лицу.
- А шрам на подбородке? Его даже борода не скрывает.
- Шрама не было. Может, потом?
- Когда потом? Забыл?
Тимчук молчит, потом произносит с твердой уверенностью:
- Он.
Я уже ни в чем не уверен. Мало ли какие бывают совпадения.
- Глупости, Тим. Показалось.
- У меня глаз крановщика. Наметанный. Не придется тебе отдыхать, полковник.
- Чудишь. Такие вещи проверять да проверять.
- Вот и проверишь. Кончился твой отпуск, друже полковнику.
Я смотрю вслед уже шагающему по трапу бородачу. В чем же сходство? Не знаю. Но оно есть. Не подслушал же мои мысли Тимчук - узнал.
- Если понадобится - телеграфь. Прилечу для опознания, - говорит он.
- О чем вы? - подбегает Галка.
- Да ни о чем. Чудит Тимчук.
Мы обнимаемся на прощание. Он настороженно, даже встревоженно серьезен.
- Так если что, телеграфируй. А может, и до Одессы доедешь.
- О чем он? - повторяет Галка.
- Чушь зеленая, - говорю я и, подхватив чемоданы, иду к трапу.

Ялта

ЗНАКОМСТВО

Мы с Галкой наплавались в бассейне и теперь сидим в шезлонгах на открытой солнцу кормовой палубе - я под тентом, Галка на солнцепеке; вероятно, рассчитывает вернуться из рейса мулаткой.
Рядом с ней на туристском надувном матрасе Тамара лениво ведет свой женский загадочный разговор. Именно загадочный: мужчинам не дано понимать женщин. Бородатый муж Тамары играет тут же у натянутой на палубе сетки в волейбол не то со студентами, не то с молодыми кандидатами наук. Играет отлично, почти профессионально, вызывая завистливые реплики зрителей: "Посмотри на "бороду". А подачка? Во дает!" Он подвижен, ловок и вынослив, как тот старый конь, который, как известно, борозды не испортит. Впрочем, слово "старый" к нему не приклеишь, даже "пожилой" не подходит. Куда мне...
Я искоса внимательно наблюдаю за ним, силясь уловить что-то знакомое. Иногда улавливаю, чаще нет. Возникает нечто мучительно памятное и сразу же исчезает. А он даже не смотрит на меня, не видит и не интересуется - играет беззаботно и с удовольствием. Нет, мы с Тимчуком определенно ошиблись. Тут даже не сходство, а так, что-то вроде как на дрянных фотокарточках, какие наклеивают на сезонные пригородные билеты в железнодорожных кассах.
Воспользовавшись тем, что Тамара снова отправилась в бассейн, я подвигаюсь к Галке.
- У нас два свободных места за столиком в ресторане, - говорю я с наигранным равнодушием. - Пригласи своих знакомых. Пусть пересядут.
- Тебе же не понравилась эта пара.
- Все лучше, чем одним сидеть. Новые люди. Да и веселее.
- Тебя Тамара заинтересовала?
- Скорее, ее муж.
У Галки хитро прищурены глаза.
- Любопытно, почему?
- Красивый мужчина.
- Так это я должна интересоваться, а не ты.
- Вот ты и заинтересуйся.
- Зачем?
- Хорошо в волейбол играет.
- Тут что-то не то.
- Может быть. А ты все-таки их пригласи.
Тамара возвращается из бассейна, и Галка, лукаво взглянув на меня, берет, что называется, быка за рога.
- Тамара, у вас интересные соседи за столиком?

Тамара морщится:
- Два желторотых юнца. Вон они играют в волейбол с Мишей.
- Пересаживайтесь к нам. У нас как раз два свободных стула и столик не у прохода.
- Если ваш муж, конечно, не возражает, - вставляю я.
- Муж мне никогда не возражает, а потом с вами же интереснее.
Посмотрим. Первый крючок я забросил.
- Кстати, обед сегодня на час раньше. На подходе к Ялте, - добавляет Тамара. - Уже одеваться пора. А потом на экскурсию в Алупку. Идет?
- Я поеду, - говорит Галка.
Я молчу. Поедет ли он?
К обеду являемся в полном параде. Женщины раскручивают разговор сразу, как магнитофонную ленту. Мужчины сдержанны и церемонны.
- По сто для аппетита перед обедом? - предлагаю я.
- Давайте.
- У вас "Столичные"?
- Нет, "Филипп Моррис".
Закуриваем.
- Оригинальная специальность у вашей жены. Эксперт-криминалист.
- О криминалистике я уже забыла, - роняет Галка: по-видимому, ей не хочется раскрывать перед посторонними секреты профессии. - Сижу на экспертизе старых документов. Недавно определяла подлинность пометок Чайковского на где-то найденных нотах.
Галка невольно подыгрывает мне. Не нужно, чтобы он знал или догадывался о моей работе.
- А вы? - тут уже спрашивает он.
Галкина рука лежит на столе. Я многозначительно сжимаю ей пальцы.
- Я юрист, - говорю. - К сожалению, не Кони и не Плевако. Рядовой член коллегии защитников.
- Уголовный кодекс?
- Нет. Разводы, наследства, дележ имущества.
Галка не проявляет ни малейшего удивления: поняла, что я начал пока еще неизвестную ей игру.
- Ну да, - лениво бросает он. - Невесело у вас получается.
- У вас веселее?
- Пожалуй, нет. Я уже после войны Плехановский кончил. Директора универмага из меня не вышло. Главбуха тоже. Верчусь мало-помалу в комиссионке.
- Золотое дело эта комиссионка, - хвастливо провозглашает Тамара.
- Не преувеличивай, - кривится он. - Работа как работа. Не лучше твоей.
Что-то в его интонации тотчас же останавливает его рубенсовскую красавицу. Теперь она занята только ножом и вилкой. А он? Неудачник или играет в неудачника? Но ведь эти игры - дешевка. При его спортивной ухоженной внешности и умных, очень умных глазах. Я внимательно ищу в них давно знакомое. И нахожу. Неужели мы с Тимчуком не ошиблись?
А он только вежливо слушает или спрашивает, глядит на меня, как на чистый лист бумаги, на котором сам же напишет: "Сосед по столику, спутник по рейсу. Не очень интересен. Общих тем нет. Скучно". Это если мы с Тимчуком ошиблись. А если нет? Я изменился, конечно, за тридцать лет. Галка тоже, но узнать нас можно. Особенно ему, если это он. Тогда где же встревоженные искорки в глазах, растерянный жест, невольно сжатые губы, дрогнувшие пальцы, пусть чуть дрогнувшие, но я бы заметил. Глаз наметанный - профессия. А тут - ничего. Съел суп, отставил макароны - не любит. Пьет фруктовый компот. И слова бросает равнодушно.
Разговор поддерживает главным образом Галка:
- Вы почти профессионально играете в волейбол. Любите спорт?
- Больше по телевизору.
- Бросьте. Сразу виден тренинг.
- У нас дома и боксерские перчатки, и груша, - опять-таки не без хвастовства вставляет Тамара.
И опять он кривится. Откровенность жены ему явно не нравится.
- Я и стреляю неплохо, - цедит он. - В роте был снайпером.
Мне хочется спросить, где он воевал, но понимаю, что он назовет именно те места, где воевал Сахаров. А потом, это можно сделать и позже.
Разговор о военном времени не должен быть преднамеренным.
И тут я опять настораживаюсь, видя, как он закуривает. Берет сигарету двумя пальцами, отставив мизинец, чиркает зажигалкой, затягивается и тут же, вынув сигарету изо рта, глядит на тлеющий ее огонек. Тот самый жест, который и насторожил нас с Тимчуком на причале. Жест, который я помню все тридцать лет как неотплаченную пощечину.
Теплоход гудит, подъезжая к ялтинскому причалу. Официантки разносят билеты на экскурсию в Воронцовский дворец в Алупке. Там жил Черчилль в дни Ялтинской конференции, и, честно говоря, меня это мало интересует.
- Я не поеду, - говорит Сахаров.
- Я тоже, - немедленно присоединяюсь я. - Дамы поедут вдвоем, а господа

по-мужски посидят чуток в баре. Не возражаете, Михаил Данилович?
Он молча кивает. Взгляд вежлив, но равнодушен. Ни любопытства, ни тревоги.
- Только я не очень разговорчивый собеседник, - лениво бросает он, - извините.
- Я тоже не из болтливых, - поддакиваю я.
А дальше происходит все как по-писаному. Мы провожаем жен до автобуса и уже готовы повернуть к трапу, как он предлагает:
- Может, пройдемся по набережной? Выпьем по стакану каберне.
Из полутемного массандровского магазина мы выходим разморенные вином и прогулкой по размягченному солнцем асфальту. Диалог невнимательно-безразличный.
- Не люблю Ялты. Одна набережная и узкие, пыльные улочки, ползущие в гору.
- А санатории?
- Лучшие санатории за Ялтой - в Ливадии и Мисхоре. А здесь один пляж. Кстати, он под нами. Выкупаемся?
- В бассейне чище.
- Бассейн - это коробочка. А я плавать люблю. Не хотите - подождите на берегу. Минут двадцать, не больше.
Он выбрал клочок пляжа почище, проковылял по камням к воде, и вдруг, нырнув, быстро уплыл вперед, почти невидный в прибое. Я тотчас же засек воспоминание. В шестнадцать лет я так же поджидал его на пляже в Лузановке, а он - если то был он - мелькал движущейся точкой вдали. Он и в детстве резвился дельфином, не обращая внимания на оградительные буйки.
Опасно поддаваться навязчивой идее и подгонять под нее все, что просится подогнать. Начнем с исходного пункта: Сахаров есть Сахаров. Преуспевающий оценщик комиссионного магазина. Муж влюбленной в него пышнотелой блондинки. Неглуп, практичен. Нравится женщинам, но не кокетничает. Так не ищите знакомого в незнакомом, полковник, не будите давно уснувших воспоминаний. Подозрительность - плохой исследователь человеческих душ.
На теплоход мы возвращаемся и сразу - в бар. Мальчишка в белой курточке переставляет на стойке бутылки с иностранными этикетками.
- Попробуем мартини, Михаил Данилович, - предлагаю я тоном знатока-дегустатора.
Сахаров улыбается:
- Это вам не загранрейс. В лучшем случае подадут фирменный или дамский. Правда, бой?
Я настораживаюсь. Реплика режет ухо. Мальчишке тоже.
- Я не бой. Если говорите по-русски, обращайтесь, пожалуйста, как полагается.
Молодец бармен, хотя тебе и не больше семнадцати лет. Срезал-таки оценщика. А может быть, тот сказал это нарочно, с целью подразнить меня: вот тебе, мол, и промах разведчика, лови, мил друг, если сумеешь. Как говорится, "покупка" вполне в духе моего давнего знакомого Павлика Волошина.
Сахаров, игнорируя реплику бармена, не очень заинтересованно спрашивает.
- А что же есть в репертуаре?
- Могу предложить "Черноморский".
Это обыкновенная смесь ликера, водки и коньяка. Гусарский "ерш".
- Как на войне, - смеется Сахаров. - Мы так же мешали трофейный ликер, чтобы отбить сладость.
- Где воевали? - мимоходом спрашиваю я как можно равнодушнее.
- Где только не воевал! И под Вязьмой, и на северо-западе.
Продолжать ему явно не хочется, и я не настаиваю. Отставляю с отвращением "ерш" и потягиваюсь:
- Ну что теперь делать будем? Шляфен или шпацирен геен?
- По-немецки вы говорите, как наш старшина из Рязани.
- А вы?
Он пожимает плечами.
- Научился немного в лагере.
- В каком?
- В плену. На Западе.
- По вашей комплекции не видно. Разве шрам только.
- Американцы, захватив лагерь, откармливали нас, как индеек. А шрам - это с детства. Нырнул неудачно, рассек о камень.
Выходит, Сахаров есть Сахаров, энный человек со случайным сходством с кем-то, тебе очень знакомым. Настолько знакомым, что у тебя даже при мысли о нем холодеет сердце. Но пусть оно не холодеет, тем более, как нам тогда сообщили - потом, позже, - нет в живых этого человека. Обычной гранатой-лимонкой разнесло его в куски на бывшей Соборной площади. А бросил гранату даже не наш парень, то есть не из нашей группы: Седой знал его, а мы нет. Я, признаться, очень огорчился, что это была не моя граната.
Ну что ж, полковник Гриднев может теперь бездумно продолжать свой круиз по Черному морю.
Но...
Сахаров, прежде чем свернуть в коридорчик, где находится его полулюкс,

снова закуривает. И снова знакомый жест. Два пальца, отставленный мизинец и пристальный задумчивый взгляд на тлеющий огонек сигареты. Такие привычки неискоренимы потому, что их не замечают и о них не помнят. И они индивидуальны, как отпечатки пальцев, двух одинаковых быть не может.
Нет, бездумный круиз не продолжается.

Я И ПАУЛЬ ГЕТЦКЕ

Сидя в кресле каюты на шлюпочной палубе, я подытоживаю воспоминания и впечатления дня.
Более тридцати лет назад, когда Павлик Волошин уезжал в Берлин к отцу, он уже курил присланные отцом английские сигареты "Голдфлейк". Курил щегольски, держа сигарету большим и указательным пальцами, отставив при этом мизинец, и вынимал ее изо рта, поглядывая на тлеющий огонек. Точно так же он закурил ее и в сорок третьем году, когда появился в Одессе у своей матери на улице Энгельса, вынужденно переименованной в дореволюционную Маразлиевскую. Был он в черном мундире СС, в звании гауптштурмфюрера и в должности начальника отделения гестапо, я не знал точно, какого именно отделения, но интересовался он, как и все в гестапо, главным образом одесским подпольем. Он вежливо и церемонно поцеловал руку Марии Сергеевне, театрально обнял меня как старого школьного друга и закурил. Тогда я и узнал, что зовут его уже не Павлик Волошин, а Пауль Гетцке, по имени мачехи, оставшейся в Мюнхене. Отец его к тому времени уже умер.
Навязанную мне роль старого друга я сыграл без преувеличенной радости, но и без растерянности и смущения. Встретились два бывших школьных приятеля и поговорили по душам о прежней и новой жизни.
- Кавалер Бален де Балю. Помнишь, маркиз?
- Конечно, помню.
- Кого из ребят встречаешь?
- Мало кого. Разбрелись люди. Тимчука видел.
- Тимчука и я видел. Он у румын в полиции. Думаю взять его к себе.
- Твое дело. Я с ним не дружу.
- А из девчонок кто где?
- Кто-то эвакуировался, кто-то остался.
- Галку встречаешь?
- Нет. Из дома меня выселили. В твоей светелке живу.
- Мать правильно поступила. Комната мне не нужна. А ты почему из города не удрал?
- В армию меня не взяли - плоскостопие. А эвакуироваться трудно было.
- Ты ж комсомольцем был.
- Как и ты.
Волошин-Гетцке захохотал и потрепал меня по плечу.
- Грехи молодости. Гестапо тоже не обратит внимания на твое комсомольское прошлое. Хочешь, редактором сделаю?
- Поганая газетенка. Уж лучше наборщиком.
- Значит, душой с Советами?
- С Россией. Русский я, Павлик.
- Не Павлик, а Пауль. Я теперь немец по матери. По второй матери, баронессе фон Гетуке. Она усыновила меня и воспитала в духе новой Германии. Какой на мне мундир, видишь?
Я промолчал. Я видел и внешность и нутро гауптштурмфюрера, так радостно продавшего свою Родину и народ. Даже сдержанная Мария Сергеевна после его ухода сказала мне с нескрываемой болью:
- Это уже не мой сын, Саша. Чужой. Совсем, совсем чужой...
Я попробовал сыграть:
- Что вы, Мария Сергеевна! Павлик как Павлик. Только зазнался.
- Нет, не зазнался, Саша. Онемечился.
- Грустно, - сказал я.
- Не только. Страшно.
Мне тоже было страшно. По краю пропасти идти не хотелось. Но Седой сделал неожиданный вывод:
- Перебрасывать тебя в катакомбы пока необходимости нет. Даже наоборот. Листовки, конечно, бросишь, а из школьной дружбы с гестаповским чином можно извлечь и пользу. Рискнешь?
Я думал.
- Если боишься, не неволю.
- Не боюсь. Трудно.
- А мне не трудно?
- Так ведь играть надо. А какой из меня актер.
- Сыграть нейтрала не так уж сложно. Немножко испуга, растерянности, сомнений. А вражды нет.
- Да мне каждое слово его ненавистно. В глаза плюнуть хочется.
- А ты гляди с завистью на правах старого друга, которого жизнь прибила.
- Сорвусь.

- Не исключено. А кто из нас не рискует?
И я рискнул. Пауль пришел через несколько дней в воскресенье. Пришел не столько к матери, которой он церемонно целовал руку, сколько ко мне. Влекли, должно быть, школьные воспоминания, возрастные ассоциации, возможность пооткровенничать с человеком, который для гестаповца безопасен. А может, и пощеголять хотелось тем, как изувечили душу русского школьника гитлерюгенд и впрыскивания речей Розенберга и Геббельса.
Разговаривали мы свободно, не стесняясь, спорили и убеждали друг друг - я с позиции "прибитого жизнью" нейтрала, он с высоты счастливчика, удачливого игрока, новоиспеченного хозяина жизни.
- Удивляюсь твоей ограниченности. Неужели тебя, будущего юриста, удовлетворяет деятельность типографского наборщика?
- А где университет, чтобы юрист будущий стал настоящим?
- После войны мы откроем университеты. Не очень верь демагогии Геббельса: она для быдла. Каждый здравомыслящий немец понимает, что управлять Украиной без украинцев, а Россией без русских будет невозможно. Понадобятся специалисты во многих областях знания. Конечно, командовать будут победители, но и побежденным останется немалый кусок пирога.
- А кто жует этот кусок пирога? Жулье, подонки, прохвосты и уголовники.
- Издержки первых лет войны. Кого же выбирать из вас, если интеллигенция удирает при нашем приближении или отсиживается в наборщиках? Все вы поклонитесь после победы.
- Чьей победы?
- За такие вопросы даже школьных друзей отправляют в гестапо.
- Прости, Пауль, но я ведь не тупица и не баран, на которых рассчитана пропаганда профашистской "Одесской газеты". Я спрашиваю тебя именно как школьного друга: а сам ты веришь в победу?
Я не играл в искренность, я был искренним во всем, кроме обращения к гауптштурмфюреру Гетцке как к старому школьному другу.
Он верил.
- У нас, как тебе известно, вся Европа и большая половина Европейской России. Не так долго ждать.
- А Сталинград?
- Эпизод. Случайный просчет.
Он нажал двумя руками крышку стола, словно хотел его сдвинуть, - жест, который мне запомнился с первой встречи после его появления в Одессе и которым он словно хотел подчеркнуть свое желание переменить тему беседы, - и добавил:
- О шахматах не забыл? Может, сыграем партийку?
Партию эту - я играл белыми с открытым центром - он выиграл легко и красиво. В середине игры создалось парадоксальное положение, когда белые одним махом могли вырвать победу. И я сделал этот ход конем, обусловливающий, казалось бы, неизбежное поражение черных. Но у черных был единственный контршанс, парадоксальный, я повторяю, контршанс - его трудно было найти, и все же Пауль нашел этот опровергающий, достойный выдающегося мастера ход и выиграл позицию, а затем и партию.
- Вот тебе и ответ на твой миф о Сталинграде, - сказал он.
Я не спорил, хотя величины были несоизмеримы, а сравнение смехотворно, но партия сама по себе была очень эффектной, я хорошо запомнил ее, и, как оказалось, не зря.
Третий разговор в светелке Павлика носил уже официальный характер. Павлика не было, школьного приятеля не было, старого одессита не было. Был гауптштурмфюрер Гетцке, черномундирный эсэсовец и следователь одесского гестапо.
- В городе опять появились листовки, Гриднев.
Я неопределенно хмыкнул:
- Что значит опять? Они уже два года как появляются.
- Когда я приехал, они исчезли.
- Не считаешь ли ты, что подпольщики тебя испугались?
- Не знаю. Но после моего появления в Одессе листовок какое-то время не было.
- А чем я, собственно, обязан этой высокой консультации?
- Листовки набираются в типографии "Одесской газеты".
Я засмеялся:
- У нас на каждого линотиписта свой агент сигуранцы! Строки не наберешь без просмотра.
- Есть и ручной набор.
- Акцидентный. Несколько стариков набирают афиши, объявления управы и приказы комендатуры. Проследить за ними легче легкого.
- И все-таки листовки появляются в городе.
- Не проще ли предположить, что еще до эвакуации Одессы нужный шрифт был вывезен из типографии и где-нибудь в городе налажен набор листовок?
- Подпольную типографию разгромили два месяца назад. Я уже затребовал всю документацию из сигуранцы. Погляжу, куда она меня выведет.
Я знал, куда выведет. Федька-лимонник понятия не имел о подпольной

типографии. Федька-лимонник охотился за мной как за причастным к распространению листовок. Он не знал ни моего имени, ни моей клички, а сигуранца не знала моей новой квартиры. По одному, несомненно, поверхностному описанию найти меня не могли.
Но Пауль Гетцке умел думать и сопоставлять факты. Моя работа в типографии "Одесской газеты" - это он знал. Мое жительство у дяди Васи установлено добровольными или вынужденными показаниями соседей. Мое описание Федькой-лимонником кое-что все-таки добавляло. А разгром явочной квартиры и мое появление у Марии Сергеевны были еще легче доказуемым совпадением. Седого в Одессе не было, и никто, кроме него, не мог бы переправить меня в катакомбы.
Ночью во время комендантского часа, когда на улице не было ни души, двое молчаливых эсэсовцев отвезли меня в штаб-квартиру гестапо. Отвезли довольно вежливо, не надевая наручников и не толкая прикладами автоматов в спину.
Гетцке встретил меня в кабинете без дружеских излияний, молча указал на место возле стола и произнес с любезной улыбкой:
- Ты, как я понимаю, не удивлен, Гриднев. Так поговорим по душам, без игры в нейтралов и школьных друзей.
Я молча ожидал продолжения.
- Я изучил всю документацию по делу явки на Ришельевской, - продолжал Пауль. - Сообщение известного нам одессита, не очень уважаемого как личность, но вполне подходящего как свидетель, ничего не говорит о подпольной типографии, однако довольно точно описывает тебя как постоянного жильца этой квартиры. Описание подтвердили и соседи по дому. Но дело даже не в описании. Донос, мой друг, прямо обвиняет тебя в авторстве и распространении листовок со сводками Советского информбюро. Учитывая твою работу в типографии "Одесской газеты", я склонен думать, что обвинение звучит довольно правдоподобно. Подтверждается оно и другим обстоятельством: в день разгрома явки ты уцелел и по счастливой случайности встретил на Дерибасовской мою мать, которой и объявил о поисках новой квартиры. Мотивировал это выселением из дома на Канатной, хотя из того дома тебя выбросили еще в сорок первом году. Итак, все сходится, мой школьный друг. В твой нейтрализм, между прочим, я никогда не верил: такие, как ты, могут быть только врагами. Я сразу понял это после твоего отзыва об "Одесской газете" и прохвостах, на которых мы опираемся. Актер ты плохой, сыграл свою роль плохо, и спектакль, я думаю, уже окончен.
Я продолжал молчать. Все было ясно. Но оказалось, еще не все.
- Я мог бы тебя, конечно, подвергнуть обычной процедуре допроса, но ты слишком хлипкий, и после обработки моими молодчиками из тебя уже ничего не выжмешь. Одним подпольщиком будет меньше, только и всего. Но мне нужен не один, а вся ваша группа. И я придумал, как до нее добраться. Тебя не будут ни бить, ни подвешивать, ни прижигать сигаретами, ни топтать сапогами. Ты уйдешь отсюда таким же чистеньким и свеженьким, как пришел. Никто, кроме матери, не знает, что ты был у нас, но на нее можно положиться. С этой же минуты, однако, каждый твой шаг будет под нашим наблюдением, и с кем бы ты ни встретился, кого бы ни посетил, даже просто перемолвился с кем-либо на улице, тот будет схвачен немедленно. Знаешь, как рыбу берут сетью? Мелкую вышвыривают, крупную - на таган. Так мы и переловим всех твоих действующих и перспективных связных, а может быть, выйдем и на кого покрупнее. Игра стоит свеч, мой школьный товарищ, и мы в нее поиграем, чего бы нам это ни стоило. Что скажешь, наборщик Гриднев? Или у тебя язык отнялся от страха?
- А чего ты, собственно, ждешь: согласия или отказа?
Он хохотнул:
- Тебе нельзя отказать в присутствии духа. Так, значит, начнем игру.
Он позвонил. Вошел один из доставивших меня охранников.
- Отправьте этого господина домой, - сказал гауптштурмфюрер по-немецки. - Обращаться вежливо и учтиво. Никакого насилия.
Меня увели. Мария Сергеевна встретила нас с каменным лицом, не говоря ни слова, и так же молча проводила меня в мою светелку. Один из гестаповцев остался на улице. Утром его, вероятно, должны были сменить.
До конца комендантского часа оставалось всего четверть суток. Тишина и темнота не только пугают, но и заставляют думать.
Не зажигая света, я думал.
Моя квартира считалась явочной. Не получая от меня сведений, Седой мог явиться сам или прислать связного. Из типографии меня, конечно, выкинут, сделав это в присутствии тайных или явных гестаповцев, которые наверняка проследят любую мою попытку с кем-нибудь встретиться и что-то кому-нибудь передать. Даже Тимчука я не мог предупредить о вызове в гестапо: взяли бы и Тимчука.
Оставалась Галка или, вернее, ее чердак с дыркой в чулане. От дома на Маразлиевской до моего бывшего обиталища на Канатной можно было дойти за десять минут. В опасности оккупационной ночи эти десять минут могли растянуться до часа.
У выхода на Маразлиевскую, как я и предполагал, дежурил шпик.

Выхода на Канатную из дома не было. Но если спуститься из окна во двор, взобраться по крыше дворового погреба на двухметровую каменную стену, можно было перемахнуть во дворик другого дома, выходившего на Канатную. До цели оставалось еще четыре дома, шесть подъездов, двое ворот и кусок еще одной полуразрушенной стены - шагов семь-восемь. Можно было нарваться на патруль, а может быть, и нет: все-таки шесть подъездов и двое ворот.
Тишина и темнота не только угрожают, но и хранят.
Самое трудное было спуститься из окна второго этажа в чернильную мглу двора. Водопроводная труба у окна была дряхлая и ржавая, но боялся я не упасть, а загреметь.
Тогда конец.
Я стоял у открытого окна и слушал тишину, как сладчайшую музыку. Что значили в сравнении с ней Бетховен или Моцарт! Она пела о риске, о свободе, об удаче гасконца Бален де Балю.
Я потянулся к трубе и, обхватив ее коленками, повис. Она выдержала.
Медленно, метр за метром я опустился на каменные плиты двора.
Никого.
Канатная встретила такой же чернильной тьмой. Ни одного освещенного окна, ни одного фонаря, ни одной звезды в небе. И ни одного патрульного.
Четыре дома, шесть подъездов я прошел, прижимаясь к стене. У груды битых кирпичей на мостовой по-пластунски переполз на угол бывшей улицы Бебеля - румынское название ее я забыл. Подъезд был открыт, обе двери его кто-то давно снял на растопку. Беззвучно, как кошка на охоте, я добрался до чердака. Он был заколочен, но я знал, что гвозди фальшивые - одни ржавые шляпки, и рванул дверь на себя. Она открылась со зловещим уханьем... Я так и замер в ожидании тревоги. Но тревоги не было; дырку чердака, засыпанную соломой, нашел без труда и нырнул в знакомый чуланчик, громыхнув некстати подставленным стулом.
В дверь чуланчика тотчас же просунулась Галка в белой ночной рубашке - я только эту рубашку и видел, но Галка почему-то сразу разглядела меня.
- Ты?
- Я.
- Что-нибудь случилось?
- Да.
- Погоди минутку, я оденусь.
Я постоял в двери, потом шагнул в комнату, освещенную огарком свечи.
Галка была уже в халатике и поправляла сбившиеся на лоб волосы.
- Провал, - сказал я и сел к столу.
Галка закрыла рот рукой, чтобы не вскрикнуть.
- Седой?
- Пока только я.
И я рассказал Галке о разговоре в гестапо.
- Надо тебе бежать. И немедленно.
- Куда и как?
- У тебя же есть ночной типографский пропуск.
- Пропуск отобрали в гестапо.
- Попробуй тем же путем вернуться домой. Я предупрежу товарищей.
- О том, что я прокаженный? Не поможет. Пауль заберет всех моих школьных друзей. Для профилактики. Первой будешь ты.
- Я скроюсь. Других предупредим. Важно дождаться возвращения Седого. Что-нибудь придумает.
- У нас нет времени.
- Что же ты предлагаешь?
- Уничтожить Павла. Пострадаю только я.
- Чему поможет это самопожертвование?
- Подполью.
Галка задумалась. В свете огарка ее лицо казалось серым, как асфальт.
- Есть выход. Я разбужу Тимчука. Ты знаешь, ему нужно постучать в стенку с лестницы. Спит чутко.
Через Десять минут явился Тимчук, заспанный, но одетый и с автоматом через плечо.
- У нас добрых три годыны, - сказал, выслушав. - Выведу вас как арестованных без ночных пропусков, вроде бы в комендатуру, а на самом деле к Кривобалковским катакомбам. Вход знаю.
- А патруль?
- Прошмыгнем. Если не поверят, кончим. Больше двух человек не ходят. Ты одного, я другого. - Он протянул мне новенький "вальтер". - Стреляй в упор, прижав дуло к телу, - меньше шума.
Как мы дошли, вспоминать не хотелось. Длинно и муторно. Но все-таки я доказал Паулю Гетцке, что даже один просчет в партии может окончиться поражением сильнейшего.
Потом нам сказали, что гауптштурмфюрер Гетцке бренное свое существование закончил. Его убили гранатой на Соборной площади, когда он, выйдя из машины, зачем-то пошел к киоску напротив. Узнали Гетцке только по документам, так как лицо было обезображено взрывом гранаты.
Повторяю, я долго жалел потом, что то была не моя граната.

Я НАЧИНАЮ РОЗЫСК

Лента воспоминаний раскручивается и исчезает. Я встаю с кресла и подымаюсь на капитанскую палубу. Капитан встречает меня в точно сотканном из сахарной пудры мундире с пуговицами и нашивками, отливающими червонным золотом. Он высок, русоволос и красив, этакий экранный вариант моряка. Создает же господь бог такую картинную человеческую породу.
К тому же он еще и умен.
Внимательно рассмотрев мое служебное удостоверение, он приглашает меня в кабинет. Хорошие копии Тернера и обрамленная тонким багетом гравюра легендарного парусника "Катти Сарк" украшают стены.
- Чем обязан? - спрашивает он.
- Есть подозрение, что один из пассажиров рейса выдает себя за другого. Пока только подозрение. Возможно, это честный советский гражданин, а быть может, государственный преступник. Хорошо замаскированный и очень опасный.
- Что требуется от меня?
- Обеспечить мне радиотелефонную связь с Одессой, а возможно, и с Москвой. Гарантировать полную секретность операции.
- А если он сойдет в первом порту? Скажем, здесь же, в Ялте, или в Сочи?
- Пока он, надеюсь, ничего не подозревает. Да и невыгодно ему раскрываться: он уверен, что против него никаких доказательств.
- Я не должен знать, кого вы подозреваете?
- Фамилия его Сахаров. Сидит с женой за нашим столиком в ресторане. Никаких инцидентов в пути, полагаю, не будет.
В радиорубке я связываюсь по радиотелефону сначала с Одессой. Полковника Евсея Руженко знаю лично, представлений не требуется, и разговор начинается сразу же, без преамбулы.
- Звоню с теплохода "Иван Котляревский". Стоим в Ялте.
- В отпуску?
- Прервал отпуск. Срочное дело, Евсей.
- Излагай.
- Есть подозрительный человек среди пассажиров. Проверить надо. И немедленно. Узнай все, что известно из сохранившихся в Одессе немецких архивов времен оккупации о следователе гестапо гауптштурмфюрере Гетцке. Пауль Гетцке. Записал? Он же Павел Волошин, родившийся и учившийся в Одессе. Кстати, в одной школе со мной. Как он попал в Германию и превратился в Пауля Гетцке, рассказывать долго. Узнаешь у Тимчука - тоже соученика, а сейчас крановщика в одесском порту. Под именем Гетцке, точнее, фон Гетцке, Павел и вернулся в Одессу в сорок втором году. А в конце сорок третьего его убили на площади Советской Армии, бывшей Соборной. Подробности найдешь в архивах. Лично я думаю, что это камуфляж: убит другой с документами Гетцке, с дальним расчетом, понимаешь? В общем, для опознания мне нужны, если сохранились, его фотокарточки и образцы почерка. Разыщи также оставшихся в живых свидетелей, которые могут вспомнить что-либо о его привычках, вкусах, манерах и особенностях поведения. Меня интересуют не допросы, а поведение вне службы. Может быть, уцелели его неотправленные письма на родину или, что более вероятно, какие-нибудь записки, пометки на документах, резолюции. Имеются ли сведения о его друзьях и родственниках в Германии.
- Ясно.
- Материал шли по фототелеграфу на адрес нашего ведомства в Сочи, а лично со мной связывайся в любое время на теплоходе.
- Бу... сде, как говорит Райкин. Все?
- Пока все.
В Москве тем же способом по радио связываюсь со своим непосредственным помощником и заместителем майором Корецким. Кратко объяснив, откуда и зачем я звоню, тщательно перечисляю все, что необходимо сделать сегодня и завтра.
- Единственное неизвестное в уравнении - личность самого Сахарова. Подробности метаморфозы Волошин-Гетцке узнаешь от полковника Руженко в Одессе. Свяжись немедленно. Кстати, обсудишь и возможности дальнейшего превращения Гетцке в оценщика московской комиссионки Сахарова. Бесспорных доказательств этого превращения у меня нет - только личные впечатления и несколько схожих примет. Нужно что-то более веское. Вот и попробуем это веское отыскать. Возраст у Сахарова приблизительно мой: пятьдесят два - пятьдесят три. По его биографии - воевал, был в плену, освобожден американцами и возвращен (выясни: беспрепятственно или со скрипом) на родину, в Москву. Учти, что из биографии его для нас существенны главным образом довоенный и военный периоды, а также пребывание в плену вплоть до проверки его по возвращении в расположение наших частей. Очень важны фотоснимки довоенного и военного периодов, письма, записки и вообще образцы его почерка того времени. Есть ли родные и знакомые, знавшие его до войны, во время войны и особенно в лагере военнопленных до освобождения его американским командованием. Интересно, встречались ли они с ним после его возвращения из плена и не нашли ли каких-либо странностей, не соответствовавших его прежним привычкам, манерам, облику и характеру.
- Месяцы работы, - слышу я в ответ.

- Месяцы сожми до недели. Сегодня вторник, а в субботу я должен знать, тот ли это Сахаров, за которого он себя выдает. Держи связь со мной через капитана "Котляревского", а образцы почерка и фотоснимки передавай по фототелеграфу в Сочи, Сухуми, Батуми и Новороссийск. Завтра мы будем в Сочи, послезавтра в Сухуми и так далее. Ночь плывем, день стоим. И еще: все добытое должно извлекаться осторожно, так, чтобы у опрашиваемого не возникло никакого беспокойства и тревоги. Лучше всего действовать под видом фронтового друга, интересующегося судьбой своего соратника. Теперь главное. Доложи генералу обо всем, что я тебе рассказал, и попроси разрешения на расследование. Это прежде всего. Если разрешит - а, думаю, так и будет, - создавай группу. Подбери лучших. Виктора, например.
- У Виктора срочное задание.
- Ну Ермоленко. Остальных на твое усмотрение.
Возвращаюсь в каюту и нахожу Галку, аппетитно высасывающую сладкую мякоть груши.
- Как развиваются события? - спрашивает она, лукаво прищурив глаз.
- События? Какие события? - Делаю невинное лицо и получаю в ответ Галкино привычное:
- Не финти.
Удивление в квадрате. Не проходит: Галка безжалостно анатомирует:
- Тебя что-то заинтересовало в Тамаркином муже. Вы еще на причале с Тимчуком к нему присматривались. Думаешь, не заметила? Заметила. И за обедом ты явно играл. Во-первых, скрыл от него свою профессию...
- Почему? Я и в самом деле юрист.
- Но не член коллегии защитников. Во-вторых, твои актерские интонации - я-то их отлично знаю. Наигранное безразличие и чем-то обостренный интерес. Так ведь?
- Допустим.
- Может быть, это не государственная тайна и не закрытая для простого смертного?
- Для тебя нет. Даже больше: твоя работа в институте криминалистики, близость к одному нашему общему делу в прошлом, твой здравый смысл и умение отличать в поведении человека ложь от правды и фальшь от искренности позволяют включить тебя в группу.
- Ничего не понимаю. Какая группа?
- Ты и я. Нас поддерживают одновременно Москва и Одесса.
- Шутишь?
- Насчет группы - да. А серьезно - начинаем расследование, как только придет "добро" из Москвы. Словом, отпуск кончился, как верно отметил упомянутый тобою Тимчук.
- А нельзя без загадок?
- Загадка только одна. Кто такой Сахаров?
- Откуда этот внезапный и непонятный для меня интерес?
Пришлось раскрутить перед Галкой ту же ленту воспоминаний. Галка слушала серьезно и взволнованно, отражая на лице всю смену эмоций - от тревоги до недоверчивости. К концу моего рассказа последняя явно пересилила.
- Пауль Гетцке - Сахаров? Но его же убили в конце сорок третьего.
- По лицу убитого узнать не могли: оно было обезображено взрывом гранаты. Личность его установлена только по документам.
- Но задание ликвидировать Гетцке было же согласовано с Седым.
- Несомненно. Но в кого бросил гранату Терентий Саблин, боевик из второй группы Седого, мы так и не узнали. Терентий был убит осколком той же гранаты.
- Значит, предполагаешь камуфляж?
- Не я один. Предполагал и Седой. Только у нас не было доказательств.
- А какие были основания для такого предположения?
- Вторая граната. Один из наших пареньков, страховавший Терентия, слышал два взрыва, один за другим. У Терентия была всего одна граната. Кто же бросил вторую? И зачем? Возникло предположение, что о подготовке покушения на Гетцке знали в гестапо и вместо Пауля поставили другого с его документами.
- Не могу понять, - вздыхает Галка.
- Чего?
- Смысл подстановки ясен. А вторая граната зачем?
- Чтобы нельзя было опознать убитого. Терентий бросал под ноги - удар мог пощадить лицо. Вторую гранату бросили в голову.
- Не проще ли было Паулю перевестись из Одессы, не прибегая к столь сложным и кровавым мистификациям?
Я уже не могу сидеть. Я хожу взад и вперед между койками каюты, размышляя вслух.
- Видишь ли, во-первых, Волошин-Гетцке игрок. В картах - блеф и риск, в шахматах - неожиданность и атака. Таков он и в жизни. "Проще" для него неинтересный тактический ход. Во-вторых, у берлинского начальства Пауля были, по-видимому, на него свои расчеты. Уже тогда гитлеровская разведка забрасывала к нам и в сопредельные славянские страны специально подобранных агентов на длительное оседание. Посылали человека на случай, если понадобится в будущем. Жил бы законспирированный, незаметный до того, пока не потребуется, Гетцке был для этого идеальным кандидатом. Родной для него русский язык, знание правовых норм и моральных устоев советского общества, его эстетических вкусов и бытовых черт плюс преуспевающая деятельность на гестаповском поприще и наиболее ценимые качества империалистического разведчика - ум, хитрость, жестокость и неразборчивость в средствах. Все остальное уже было делом техники.
- А почему ты решил, что Сахаров - это Волошин?

- Узнал его. И не я один.
- Видела. На причале. - Тон Галки уже становился чуть ироничным. - Интересно, по каким признакам вы его узнали? Я, например, и сейчас не узнаю.
- Ты знала его мальчиком. В эсэсовском мундире не видела. В "Пассаже" он не жил, по улицам разъезжал в машине, а в гестапо, к счастью, тебя не допрашивал.
- Пусть так. Но за три десятка лет человек иногда меняется до неузнаваемости.
- Например, отращивает бороду.
- Давай без сарказма, - уже сердится Галка. - Я не знаю, потому и спрашиваю.
- А я и объясняю. Ты знала Павлика Волошина, но не встречалась с Паулем Гетцке. А мы с Тимчуком встречались. И неоднократно. Лицом к лицу, как говорится.
- И что же в лице Сахарова оказалось волошинским?
- Во-первых, глаза. Или, точнее, что-то общее в них, собирательное: холодное недоверие к собеседнику, колючий огонек, умение скрывать что-то свое подспудное, другим неизвестное. Я не могу сформулировать точно эту общность глаз, но, заглянув в глаза Сахарова, внутренне содрогнулся - столь знакомыми они мне показались.
- Это не для прокуратуры.
- Конечно. Впечатление не доказательство: показалось, приснилось, привиделось. Есть, правда, и другая общность портрета. Похожи лоб, высокий взлет бровей, ноздри хищника, маленькие уши. Увы, все это не "особые приметы" - найдешь у множества лиц в толпе. Но есть какие-то штрихи индивидуальности, неповторимые оттенки личности, характерные, присущие только одному человеку привычки. Один пробует языком когда-то беспокоивший его зуб, отчего лицо чуть-чуть кривится и морщится. Другой в минуту задумчивости теребит мочку уха, третий предпочитает чесать затылок, четвертый полуприкрывает рукою рот, когда удивляется. По таким привычкам часто безошибочно угадываешь сходство.
Галка напряженно молчит, думает. Глаза по-прежнему недоверчивы.
- У Павлика была своя манера входить в воду с пляжа, - вспоминает она, - нырял под волну на мелководье и плыл под водой, пока позволяло дыхание, затем выскакивал на волну, как дельфин, и уплывал далеко в море, почти невидный с берега. Впрочем, это тоже не "особая примета". Так купаются многие.
- В том числе и Сахаров.
- Где это ты видел?
- На пляже в Ялте, когда вы уезжали на экскурсию.
- Смешно.
- Скорее любопытно. Не "особая примета", согласен. Но есть и особая. У Павлика Волошина, когда он начал курить, появилась и своя манера закуривать: затянуться, вынуть сигарету изо рта двумя пальцами, отставив мизинец - этакий одесский лихаческий шик, - и посмотреть на тлеющий огонек папиросы. Точь-в-точь так же закуривает и Сахаров. Привычка настолько слилась с его личностью, что он забыл о ней как об "особой примете". Мелкий просчет, но просчет.
- А ты рискнешь утверждать, что такая же мальчишеская привычка не сохранилась с детских лет и у некоего Сахарова?
- Не рискну, конечно. Приметы не убеждают, а настораживают.
- А шрам? - вдруг вспоминает Галка. - У Павлика его не было.
- Возможна пластическая операция.
- Не подгоняешь ли ты доказательства к версии? Бывают такие следователи.
- Знаю, что бывают. Повторяю, я еще ни в чем не убежден, но причин для настороженности все больше и больше. Тут уже не только мистика интуиции и случайность совпадений "особых примет", настораживают и шероховатости в биографии Сахарова.
- Успел узнать?
- Да, из его рассказа. Кстати, говорит о важных событиях с полнейшим безразличием к теме, с какой-то подчеркнутой равнодушной интонацией. Как о нечто само собою разумеющемся. Воевал, был в плену, сидел в лагере для военнопленных, освобожден американцами, и, по-видимому, без всяких сложностей.
- Н-да... - задумывается Галка.
Искорки недоверия в ее глазах гаснут. Глаза уже не щурятся, они широко открыты, сосредоточенны и серьезны.
- Обычный в те годы способ заброски агента, - говорит она. - Придется проверять по двум каналам.
- Уже начал. Пока ты любовалась алупкинскими красотами, я переговорил с Москвой и Одессой. Завтра получу первую информацию.
Разговор обрывается, мы приходим к одной мысли, которой будут теперь отданы все наши думы, силы и чувства.
- А все-таки жаль, - говорит она, - что отпуск кончился.

Сочи

Я РАЗГОВАРИВАЮ С ОДЕССОЙ

Завтракаем на подходе к Сочи. На палубе тридцать градусов в тени, а здесь, в ресторане, кондиционеры снижают жару до восемнадцати. Свежо и прохладно. Официантки в накрахмаленных фартучках разносят кофе по-варшавски с пастеризованным молоком.
Разговор не клеится. Сахаров, как и вчера, молчалив и сумрачен. Тамара злится - должно быть, поссорилась с мужем; вышла к завтраку с покрасневшими веками и разговаривает только с Галкой о предстоящей экскурсии в Мацесту и Хосту.
Я молча дожевываю сырники и вздыхаю:
- Предпочел бы хороший бифштекс по-деревенски.
Когда-то у Волошиных их очень хорошо готовила домработница Васса.
Он спрашивает:
- Почему по-деревенски?
- С поджаренным луком, - поясняю я. - Так он когда-то именовался в ресторанных меню.
- Не знаю, - пожимает он плечами, - до войны по ресторанам не хаживал. А сейчас они без названия. Просто бифштекс с луком. Лучше всего их готовят в Берлине.
- В Берлине? - недоумеваю я.
- Я имею в виду ресторан "Берлин", - снисходительно поясняет он.
- В Одессе в "Лондонской" готовят не хуже, - заступается за Одессу Галка.
- Что это "Лондонская"? - интересуется Сахаров.
Я вмешиваюсь:
- Так называлась раньше гостиница "Одесса" на Приморском бульваре. По привычке старые одесситы ее и сейчас называют "Лондонской".
- С раскрашенным Нептуном в садике? - улыбается Сахаров. - В воскресенье с Тамарой там обедали. Неплохо. А вы, значит, тоже одессит?
Спрашивает он, как обычно, лениво, без особой заинтересованности. Именно так спросил бы Сахаров. Если же это Пауль, то не узнать меня он не мог, и вопрос, конечно, наигран. Кстати говоря, мастерски, по актерской терминологии - "в образе".
Ну а мой "образ" позволяет не лгать.
- Конечно, одессит. Вместе с Галиной в одной школе учились.
- И воевали в Одессе?
- Оба. Вместе были в оккупации. В партизанском подполье.
- Страшно было?
- На войне везде страшно.
- Верно, - соглашается он. - В плену тоже было горше горького. А что сильнее - страх перед смертью в открытом бою или ежедневный поединок с гестапо?
Если Сахаров - это Пауль, то он допускает просчет. Подлинный Сахаров не должен был бы интересоваться чужой и безразличной ему Одессой, да еще в далекие оккупационные годы. Тогда ему, Сахарову, как говорит он сейчас, самому было несладко, и обмениваться воспоминаниями такой Сахаров едва ли бы стал. Тут Пауль из "образа" вышел.
И я с готовностью подымаю перчатку.
- Страх смерти на войне дело привычное. О нем забываешь, в подполье тем более. Нет ни бомбежек, ни артобстрела. Поединок с гестапо, конечно, не игра в очко, но мы выигрывали и такие поединки. Да и не раз.
Я посмотрел на Галку - она порывалась что-то сказать, но не сказала. И Сахаров перехватил этот взгляд. Он снова "в образе", задумчивый и незаинтересованный. Понял ли он свой актерский просчет, или настолько убежден в своей неразоблачимости, что ничего и никого не боится? Это совсем в духе Пауля. Игрок всегда игрок - врожденное свойство характера не заслонишь никакой маской.
Похоже, что он играет наверняка. Узнал, но не боится, хорошо замаскирован и может поиграть со мной в кошки-мышки. Пока мои данные - воспоминания, ощущения, приметы, предположения - все это, как говорит Галка, не для прокуратуры. Акул не ловят на удочку - нужен гарпун.
Может быть, мне даст его Одесса или Москва?
Долго ждать не приходится. К столу подходит официантка и, нагнувшись ко мне, тихо спрашивает:
- Вы товарищ Гриднев Александр Романович?
- Так точно.
- Капитан вас просит подняться к нему на мостик.
- Интересно, зачем это вы ему понадобились? - неожиданно любопытствует Сахаров.
Я мгновенно импровизирую:
- Так ведь это наш старый одесский знакомый. С его помощью мы и получили эту каюту. Ведь билеты на круиз давно распроданы.
- Я знаю, - тянет Сахаров. - А как зовут вашего капитана?

- Невельский Борис Арсентьевич. Старинная родовая фамилия русских мореплавателей и землепроходцев.
Хорошо, что я предусмотрительно узнал имя и отчество капитана. Но с какой стати Сахаров спросил меня об этом? Проверить? Поймать на сымпровизированной выдумке? Пожалуй, когда я уйду, он с пристрастием допросит Галку. Ничего, она вывернется.
Я подымаюсь на капитанскую палубу, припоминая все сказанное за столом. Ничего особенного. Мелочи, нюансы. Например, демонстративное подчеркивание своего незнания Одессы, его интерес к нашим переживаниям в одесском подполье, но, может быть, мне только это показалось. Ладно, подождем.
Капитан выходит навстречу мне к верхнему трапу.
- Скорее в радиорубку, - торопит он. - Вас уже ждут.
Меня действительно ждет у радиотелефона в Одессе Евсей Руженко.
- Долго же ты добирался из ресторана. Минут десять жду, - ворчит он.
- Да, но, сам понимаешь, я не хотел показать Сахарову, что спешу к телефону. Тем более это его, кажется, заинтересовало.
- Сахаров - это воскресший Гетцке?
- Есть такая думка.
- Подтверждается думка. Донесением Тележникова секретарю подпольного райкома.
- Какого Тележникова?
- Ты же в его группе был. Седого не помнишь?
- Седого забыть нельзя. Забыл, что он Тележников. Старею. Так о чем донесение?
- О двух гранатах. Не наша граната убила Гетцке.
- Я это знаю.
- Тележников уверен, что нам вместо Гетцке подсунули другого.
- Это я тоже знаю. Меня интересует его досье.
- Досье нет. Или его вообще не было, или его изъяли заранее, еще до отступления.
- Я так и предполагал. Что же удалось узнать?
- Мало. Нет ни его фото, ни образцов почерка. Ни одной его записки, ни одного документа, им подписанного. Со свидетелями его деятельности тоже не блеск. Никто из попавших к нему в лапы не уцелел. Хозяйка квартиры, где он жил, бесследно исчезла во время отступления последних немецких частей из Одессы. Осталась в живых лишь ее дочь, находившаяся в то время у родственников в Лузановке. Ей было тогда десять лет, и многого она, естественно, не запомнила. Помнит красивого офицера, хорошо говорившего по-русски, нигде не сорившего и даже пепел от сигарет никогда не ронявшего на пол. Вот ее собственные слова: "Он курил только безмундштучные сигареты, курил медленно, любуясь столбиком пепла. Как-то подозвал меня и сказал: "Смотри, девочка, как умирает сигарета. Словно человек. Остается труп, прах, который рассыплется". Иногда он с мамой раскладывал пасьянсы и даже научил ее какому-то особенному, не помню названия. Кажется, по имени какого-то короля или Бисмарка".
- А еще? - нажимаю я.
- Еще Тимчук.
- Тимчука оставь. Я уже говорил с ним в Одессе.
- Он добавляет одну деталь, о которой тебе не рассказывал. В минуты раздражения или недовольства чем-либо Гетцке кусал ногти. Точнее, один только ноготь. На мизинце левой руки он всегда был обкусан.
- Это все?
- Скажешь, мало за одни сутки? Но мы еще кое-что выловили. Мать Гетцке, Мария Сергеевна Волошина, до сих пор живет в Одессе. Говорит следующее: "Павлик и в детстве кусал мизинец, я корила его, даже по рукам била - не отучила. Осталась эта привычка у него и когда он вернулся сюда уже в роли немецкого офицера. Я уже не делала ему замечаний: он был совсем, совсем чужой, даже не русский. Друзей у него не было, девушек его я не знаю. Хотя, правда, он рассказывал мне об одной, дочери какого-то виноторговца в Берлине. Имя ее Герта Циммер, я запомнила точно: очень уж смешная фамилия. Павлик говорил, что даже хотел жениться на ней, но немецкая мачеха его, баронесса, не дала согласия на брак, пригрозив, что лишит наследства". Пока все.
- Как ты сказал - Герта Циммер?
- Точно.
- Спасибо. Это уже улов. Продолжай в том же духе. Документацию перешли мне в Москву. А связь поддерживай с "Котляревским" с ведома и разрешения капитана.
- Хороший мужик. Знаю.
- Очень уж элегантен.
- В загранрейсах требуется. И в своем деле, и в отношениях с людьми безупречен. Можешь полагаться на него в любой ситуации.
Капитан предупредительно встречает меня у входа в свою суперкаюту:
- Заходите, Александр Романович. Очень хочется полюбопытствовать.
- Что ж, полюбопытствуйте.

- Угощу вас настоящим ямайским ромом, остался от марсельского рейса.
- В другой раз с удовольствием. А сейчас, сами понимаете, разговаривал с Одессой, надо кое-что осмыслить и взвесить.
- А как ведет себя неизвестный в заданном уравнении?
- С отменным спокойствием.
- Не сбежит?
- Не думаю. Очень в себе уверен. Кстати, он был за столом в ресторане, когда официантка передала мне ваше приглашение, и крайне заинтересовался. Ну, я и сымпровизировал, сказав, что мы с вами знакомы еще по Одессе и даже каюту на теплоходе получили с вашей помощью. Не возражаете? Тогда просьба: разрешите зайти к вам с женой, когда будете свободны. Версия закрепится, и я могу уже без подозрений навещать вас, когда это потребуется.
- Превосходно, - дружески улыбается капитан, - сегодня же вечером и приходите ужинать. Уверяю вас, что ужин будет не хуже, чем в ресторане.
- И с ямайским ромом? - спросил я.
- И с ямайским ромом.

Я РАЗГОВАРИВАЮ С МОСКВОЙ

Галка ждет меня в каюте переодетая в другое платье и в новые туфли - видимо, собралась на прогулку в город.
- На экскурсию? - интересуюсь я.
- Нет, решили на городской пляж с Тамарой и Сахаровым.
- Он тоже едет?
- А ты разве нет?
- Не могу. Жду вызова из Москвы. Скажешь, что не хочу тащиться по жаре через весь город. Обойдусь душем. Если спросит, конечно.
- Спросит. Он явно обеспокоен твоим визитом к капитану. Я поддержала версию о знакомстве, не знаю, насколько убедительно, но поддержала.
- Сегодня вечером поддержим ее оба. Мы ужинаем не в ресторане, а у капитана. По его специальному приглашению. Обязательно похвастай этим перед Сахаровым. Не специально, а к слову, без нажима. Ну а в разговоре обрати внимание на левый мизинец Сахарова.
- Ноготь обкусан? - улыбается Галка. - Тоже мне сыщик. Я это давно заметила: он кусает его, когда задумывается. Или просто проводит кончиком языка, когда кусать уже нечего. Скверная привычка, но едва ли веское доказательство.
- Даже не доказательство, а штришок. Еще один штришок к портрету Волошина-Гетцке. Ну а на пляже ты уточни еще один. Когда он заплывет подальше от берега и вы останетесь с Тамарой вдвоем, заговори о картах. Найди повод. Скажем, преферанс, покер, смотря на что клюнет. Упомяни и о пасьянсах. Обязательно о пасьянсах.
- Терпеть не могу пасьянсов. Что-то вроде козла, только без стука и в одиночку.
- Ну а по роли пасьянсы - твое любимое развлечение. Узнай, любит ли она их, если любит, обещай научить ее пасьянсу какого-то немецкого короля или Бисмарка. Старик пробавлялся ими в часы досуга.
Галка настораживается.
- Зачем тебе это?
- Проверить одесскую информацию.
- Есть что-нибудь интересное?
- Мало. Перерыли все архивы - и ничего. Ни досье, ни фото, ни приказов, ни докладов, даже подписи нет. А образец почерка, сама знаешь, одна из вернейших "особых примет". Можно изменить биографию, даже внешность, только не почерк: специалисты-графологи всегда найдут общность, как его ни меняй. И если почерк настоящего Сахарова - это почерк бывшего Пауля Гетцке, значит, на руках у меня по меньшей мере козырной туз.
- Может быть, жива его мать?
- Жива и живет в том же доме. Но он никогда не писал ей. Ни одного письма, даже поздравительной открытки.
- А если потревожите его немецкую мачеху? Возможно, она тоже жива.
- Где? В Мюнхене? Попытаться, конечно, можно, но исход сомнителен. Есть другой вариант. По словам Волошиной, у Пауля в Берлине была невеста, некая Герта Циммер. Немцам свойственна сентиментальность, и возможно, что Герта Циммер, если она жива и живет в Берлине - пусть в Западном, найдем, - все еще хранит заветное письмо или фотокарточку с трогательной надписью любимого, разлученного с нею навеки.
- Зыбко все это, - вздыхает Галка.
- Не мог он предусмотреть всего. Где-нибудь да просчитался, какой-нибудь след да оставил. Хоть кончик ниточки. А мы ее вытянем.
С этой зыбкой надеждой я и остаюсь на опустевшем теплоходе. Бассейн спущен. Без воды он неприветлив и некрасив. Снова возвращаюсь в каюту в ожидании вызова из Москвы. Но Москва молчит. Неужели Корецкий ничего не узнал? Не может быть. Что-то уже наверняка есть - накапливает, скряга, информацию. Уже час прошел - Сахаровы вот-вот вернутся. И, вспомнив к случаю о Магомете и горе, решительно подымаюсь в радиорубку. Снова связываюсь по радиотелефону с Москвой.
- Почему не выходишь на связь? - говорю я недовольно замещающему меня

Корецкому.
Он сдержан и чуть-чуть суховат.
- Торопитесь, товарищ полковник.
- Меня, между прочим, зовут Александр Романович. А тороплюсь не я - время торопит. Есть что-нибудь?
- Прежде всего был у генерала. Доложил все подробно. Он заинтересован, да и знает вашу интуицию. Короче, есть "добро". И по делу кое-что есть...
- Давай кое-что.
- Сахаров живет в Москве с сорок шестого. Окончил Плехановский в пятидесятом. Работал экономистом в разных торгах, сейчас в комиссионке на Арбате, соблазнился, должно быть, приватными доходами, которые учесть трудно. Женат с пятьдесят девятого, до этого жил холостяком, обедал по ресторанам, вечеринки, гости, девушки, но сохранил, в общем, репутацию солидного, сдержанного человека. Жена - косметичка по специальности, практикует дома. Детей нет.
- Все это преамбула, мне знакомая. Дальше.
- Не судился и под следствием не был. Служебные характеристики безупречны. Образ жизни замкнутый, хотя профессия его и жены предполагает обширный круг знакомых. Но ни с кем из них Сахаровы не поддерживают близких отношений. Это точно. Даже телефон у них звонит крайне редко.
- Откуда это известно?
- От соседей. Телефон у Сахаровых в передней. Стенка тонкая. Каждый звонок слышен.
- Беллетристика. Давай факты.
- Есть одна странность. Он побывал в двух лагерях для перемещенных. Мотивировка правдоподобная. Один разукрупнялся, в другой перевели. Перебросили партию, не подбирал близких ему дружков. В результате в группе одновременно с ним проходивших проверку не оказалось ни одного, кто бы хорошо знал его: пробыли вместе не более месяца. Но гитлеровский концлагерь, где он отбывал заключение, Сахаров назвал точно, перечислил все лагерное начальство и даже часть заключенных, находившихся вместе в одном бараке. Проверили - все совпало, только товарищей по заключению не нашли. Назвал Сахаров и часть, где воевал, имена и фамилии командира и политрука, точно описал места, где попали в окружение, и даже упомянул солдат, вместе с ним отстреливавшихся до последнего патрона. И еще странность: в списках части, вернее, остатков ее, вышедших из окружения, нашли его имя, и документы нашли, и фотокарточка подтвердила сходство, а вот свидетелей, лично знавших его, не обнаружилось: кто убит, кто в плену, кто без вести пропал, не оставив следа на земле. Много таких было, как Сахаров, вот и ограничились тем, что нашли и узнали. Ну, проштемпелевали и отпустили домой в Апрелевку, в сорока километрах от Москвы.
- Ты говоришь, фотокарточка. Где она, эта карточка?
- В протоколах упоминается, а в деле нет.
- А что есть?
- Фотоснимки Сахарова и образцы его почерка в анкетах и служебных документах только послевоенные. Ни одного довоенного документа мы, к сожалению, не нашли.
- А у родственников? Есть у него какие-нибудь родственники? - спрашиваю я уже без всякой надежды.
И получаю в ответ настолько неожиданное, что каменею, едва не уронив трубку.
- Представьте себе, есть, полковник. Мать.
- Жива? - Голос у меня срывается на шепот.
- Живет в Апрелевке под Москвой, - отчеканивает Корецкий с многозначительной, слишком многозначительной интонацией.
Я молчу. Молча ждет и Корецкий.
Живая мать, признавшая сына после возвращения его из армии. Это, как говорят на ринге, нокаут. Все здание моих предположений, догадок и примет рассыпается, как детский домик из кубиков. А может быть, она слепа, близорука, психически ненормальна?
Слабая надежда...
- Говорили с ней?
- Говорили.
- Кто?
- Лейтенант Ермоленко. Он и сейчас в Апрелевке. Получил полную, хотя и неутешительную, информацию.
- Подробнее.
- Мать Сахарова зовут, как в пьесах Островского, - Анфиса Егоровна. Год рождения тысяча девятисотый. По словам Ермоленко, крепкая и легкая на подъем старуха. Муж умер в тридцатых годах от заражения крови И до войны и в войну работала учительницей младших классов в апрелевской средней школе, в пятьдесят шестом ушла на пенсию, как она говорит, хозяйство восстановить - дом, огород, ягодник. Денег у нее много. Пенсия, клубникой приторговывает, да сын помогает. Средства у него, мол, неограниченные.
Неограниченные. Раз. Есть зацепка. К вопросу о средствах еще вернемся.

- Легко ли узнала сына после его возвращения?
- Говорит, что сразу, несмотря на бороду. Тот же рост, тот же голос и шрамик, памятный с детства. Внимательный, говорит, сынок, памятливый. Все, мол, вспомнил, даже ее материнские наставления и горести.
- Всегда был таким?
- Ермоленко ее подлинные слова записал. Неслух неслухом был, говорит, дитя малое, ребенок, но с годами к матери добрее стал. А в войну возмужал, горя да страху натерпелся, вот и понял, что ближе матери человека нет. Тут Ермоленко и спроси: в чем же эта близость выражается, часто ли они видятся, навещает ли он ее, один или с женой, а может, она сама к ним ездит? Старуха замялась. Ермоленко подчеркивает точно, что замялась, смутилась даже. Оказывается, они почти и не видятся. Наезжает, говорит, а как часто - мнется. Некогда, мол, ему, большой человек, занятой. А она сама в Москву не ездит - старость да хвори. Была один раз - заметьте, Александр Романович, всего один раз за годы его семейной жизни, - с женой познакомилась, а говорить о ней не хочет: подходящая, мол, жена, интеллигентная. И сразу разговор оборвала, словно спохватилась, что много сказала. Хороший, мол, сын, ласковый, хоть и не навещает, а письма и деньги шлет аккуратно. Вот вам и близость, которая зиждется только на взносах в материнскую кассу.
- А велики ли взносы?
- От прямого ответа уклонилась: не обижает, батюшка, не жалуюсь. По мнению Ермоленко, старуха двулична, и я, пожалуй, с этим согласен. Язык нарочито простоватый - этакая деревенская кумушка, - а ведь по профессии учительница с хорошим знанием русского языка. Не та речевая манера. А зачем? Чтобы вернее с толку сбить? Ну, сыновние взносы-то мы проверили. Раза четыре в год она получает почтовыми переводами по пятьсот-шестьсот рублей. А когда Сахаров сам приезжает - не часто, раз в два-три года, - материнская касса опять пополняется. Уже натурой. Вот показания соседки, портнихи из местного ателье. Зачитать? Не загружаем коммуникации?
- Зачитывай. Пока не гонят.
- "Когда сын в гостях, двери всегда на запоре, даже окна зашторивают. Сын гостит недолго - час, а то и меньше - и тут же отбывает на машине, у него собственная, сам правит. А петом Анфиса хвастается обновами: то пальто демисезонное с норкой, то шуба меховая, то трикотаж импортный. Опять, говорит, прибарахлилась, спасибо сыночку - уважает". А не кажется ли вам, Александр Романович, что уважение это больше на подкуп смахивает?
- С каких пор он высылает ей деньги?
- С первых же дней, как обосновался в Москве, с сорок шестого.
- Даже в студенческие годы, когда жил на стипендию?
- Сахарова говорит, что он и тогда хорошо подрабатывал. Переводами с немецкого для научных журналов. Язык, мол, он в плену выучил.
Выучил. Что может выучить узник гитлеровского концлагеря, кроме приказов и ругани охранников и капо?
- Мы проверяем бухгалтерские архивы соответствующих издательств, - говорит Корецкий. - Гонораров за переводы Сахарова пока не обнаружено.
Еще зацепка.
Я вспоминаю реплику Корецкого о том, что Сахаров иногда пишет матери.
- Она сама читает письма?
- Сама.
- И почерк не показался ей изменившимся?
- Он выстукивает письма на машинке, чтобы ей, мол, было легче читать.
Интересно, зачем оценщику комиссионного магазина так уж необходима пишущая машинка? Неужели только для того, чтобы облегчить чтение писем старушке матери? Непохоже на Пауля, даже в его новой роли. Вероятнее другое: его корреспонденция шире, и среди его адресатов есть лица, кому не следует писать от руки.
- Ермоленко интересовался, - продолжает Корецкий, - не сохранились ли у нее ученические тетради сына, его довоенные письма, поздравительные открытки или документы, лично им написанные. Оказывается, все погибло в конце войны в их сгоревшем от пожара деревянном домике. Самому Сахарову едва удалось спастись, настолько внезапным и сильным был вспыхнувший в доме пожар.
- Причины пожара?
- Она не знает. Решили, что поджег спьяну случайный прохожий, бросивший окурок на крыльцо, где стояла неубранная корзина с мусором, - забора тогда у дома не было.
Я думаю. Могла ли гитлеровская разведка вовремя позаботиться об уничтожении всех следов, связывающих Сахарова с его прошлым? Могла, конечно. И старуху, возможно, ожидала та же участь, что и ученические тетради ее сына. И только безоговорочное признание его сыном, пожалуй, и сохранило ей жизнь, да еще и создало сверхнадежное прикрытие преступнику. А было ли оно честным, это признание, уже не установишь. Минимум сорок тысяч рублей в нынешнем исчислении, полученных за двадцать пять лет от "сына", плюс подарки, общая стоимость которых, вероятно, также исчисляется в тысячах, прочно и глубоко похоронили все ее сомнения, даже если они и были.
- А как отнеслась она к расспросам Ермоленко? Насторожит старуху -

насторожится и Сахаров. Что ей стоит предупредить его?
- Любую телеграмму можно прочитать на теплоходе. У вас же в радиорубке. А я думаю, что никакой телеграммы не будет. Схитрил Ермоленко. Представился ей как журналист, собирающий материал для очерков о мужестве советских военнопленных в годы Великой Отечественной войны, в частности о тех, кто остался в живых после гитлеровской лагерной мясорубки. Старуха клюнула наживку не задумываясь.
- Что же сейчас задерживает Ермоленко? - спрашиваю я.
- Надеется разыскать друзей детства Сахарова или тех, кто знал его до войны и, может быть, видел после возвращения.
- Когда же он появится?
- Видимо, завтра. Так условились.
- Ну а теперь условимся мы. Нужны подробности первой встречи Сахарова с матерью. Может быть, есть свидетели, кто-либо присутствовал, заметил что-нибудь - ну, удивление или недоверие: с трудом узнала, скажем. Ее рассказ Ермоленко уже обусловлен сложившимися отношениями Сахаровой и ее псевдосына. Интересны же ее первые рассказы о встрече - наверное, говорила кому-нибудь: ведь в ее окружении это сенсация. И еще. Проведем другую касательную к биографии Сахарова. Свяжись с берлинской госбезопасностью и попроси о помощи. Хорошо бы узнать: жива ли и где находится бывшая невеста гауптштурмфюрера Пауля Гетцке, некая Герта Циммер, дочь известного виноторговца, и в случае ее досягаемости - не сохранились ли у нее какие-либо письма или фотокарточки с автографом Гетцке. Если да - пусть окажут любезность: переснимут и вышлют.
- Попробую, - соглашается Корецкий.
- Действуй, - напутствую я его и выключаю связь.
Теплоход стоит у сочинского причала. В коридорах, салонах и барах ни души - все в городе. Только у бассейна на шлюпочной палубе суетится молодежь: его снова наполнили, и девушки в купальниках, подсвеченные снизу, кажутся пестрыми экзотическими рыбами в зеленоватой цистерне аквариума. Здесь мне делать нечего - стар. Может быть, стар и для молчаливого поединка, который начал с надеждой выиграть без осечки. Смогу ли? Настораживает не только железобетон легенды, но и личность ею прикрытого. Пауль Гетцке не просто военный преступник, скрывшийся в тихом омуте заурядной московской комиссионки. Залег сом на дно под корягу и не подает признаков жизни. Нет! Не зря же его дублировали во встрече со смертью в оккупированной Одессе, и не зря он дублировал незаметно исчезнувшего в германском концлагере Сахарова. Как это было сделано, выяснится впоследствии, а зачем, ясно и сейчас.
Пока же сом лежит под корягой.

Я РАССКАЗЫВАЮ ГАЛКЕ

С пляжа Галка возвращается одна - Сахаровы остались обедать в городе.
- А потом снова на пляж. У нее даже шкура задубела на солнце, а он из воды не вылезает. Мы с Тамарой три часа провалялись на пляже, пока он плавал.
- За буйки?
- Конечно. Марафонский заплыв на полдня. И знаешь что? Мне все кажется, что он не просто плавает, не из удовольствия...
Галка колеблется, не решаясь высказаться определеннее.
- Тренируется? - подсказываю я.
- Вот именно. Ты не боишься, что он сбежит, скажем, в Батуми? Граница рядом.
- Не сбежит. Во-первых, это не просто граница, это наша граница. Даже с аквалангом не проскользнешь. А во-вторых, он слишком уверен в своей безопасности. При желании он мог бы остаться за пределами нашей страны в одной из своих туристских поездок. Ведь у него наверняка были такие поездки?
- Тамара говорит, что были. Кажется, в Чехословакию ездили или в Швецию. Куда-то еще.
- В Чехословакию он ездил, возможно, только для связи с кем-нибудь, кто одновременно туда приезжал с Запада. А в Швеции вполне мог остаться. Но не остался, как видишь.
- Тогда не возникала опасность разоблачения.
Галка, наверно, права. Опасность разоблачения возникла. Он, безусловно, узнал и меня и Галку еще на морском вокзале в Одессе. Поверил ли он в мой юридический камуфляж? Вероятно, нет. Члена коллегии защитников я сыграл наудачу с апломбом, но, как говорится, по касательной, неглубоко и неубедительно. Близость Галки к криминалистике, должно быть, насторожила.
Я пробую представить себя на его месте.
Первая реакция, понятно, настороженность. Гриднев и Галка, конечно, узнали его, но скрывают, делают вид, что поверили в гедониста из комиссионного магазина, любителя вкусно и сытно жить. А если игра, то зачем? Сомневаются, не убеждены, растеряны или же, замаскировавшись, решительно начали, как у них говорят, разоблачение военного преступника? Любительски неумело или опираясь на специальную выучку профессионалов? Вероятнее первое. Сначала присмотреться, прислушаться, разглядеть получше, проверить поточнее, а потом уже действовать, на ходу передоверяя розыск специалистам этого дела. А куда пойдут специалисты? В архивы, искать следы Пауля Гетцке - будем считаться с их терминологией, - казнен по приговору одесского подполья, а довоенный Сахаров почему-то не оставил следов. Ни школьных тетрадок, ни дневников, ни писем. Документация Наро-Фоминского райвоенкомата, где призывался Сахаров, утрачена в годы войны, архивы гитлеровских концлагерей уничтожены в панике германского отступления, документированная биография Сахарова начинается с возвращения из плена. Чистенькая биография, без пятнышка, подкрепленная неопровержимым свидетельством матери, радостно встретившей своего без вести пропавшего сына. И уймутся сыщики, как бы ни божился Гриднев, что я - Гетцке, а не Сахаров.
Так предположительно может рассуждать Сахаров, судя по его поведению на

борту "Котляревского". А заплывы? Почему же не поплавать, если умеешь.
- Между прочим, все сходится, даже пасьянсы. Только не Тамара - он сам их раскладывает. Страстишка. О пасьянсе Бисмарка поэтому пришлось умолчать.
Тон у Галки бодрый, с этакой самоуверенностью удачливого рыбака, твердо рассчитывающего на то, что рыба от него не уйдет. Охладим.
- Пасьянсы, Галочка, на весах Фемиды как доказательство идентичности Сахаров-Гетцке весят не больше, чем его манера закуривать, купаться и грызть ногти. А на его чаше весов - гиря. Весомая. Короче говоря, в Апрелевке, под Москвой, живет родная мать Сахарова.
Галка недоумевает.
- Почему в Апрелевке? Ты же сказал - в Одессе.
- В Одессе живет Волошина, а в Апрелевке - Сахарова.
Галка пугается.
- Мать настоящего?
- Мать настоящего.
- Неужели же она поверила и признала этого?
- Увы.
- Значит, мы ошиблись.
У Галки бледность сквозь загар матово-серая. Я рассказываю Галке о послевоенной биографии Сахарова, не скрывая своих сомнений. Ошиблись? Не убежден. Конечно, признание матери - беспроигрышный вариант, но...
- Что меня смущает, Галчонок? Личность матери. Какая мать - не пенсионерка, не инвалид, а работающая, с вполне приличным заработком, согласится получать от сына-студента, не имеющего ни специальности, ни штатной работы, нынешних двести, а тогда по две тысячи рублей ежемесячно? Говорит, что сын хорошо подрабатывал переводами с немецкого языка. Оставим "язык" и вникнем в "переводы". Можно ли было зарабатывать в конце сороковых - в начале пятидесятых годов, не будучи специалистом-переводчиком, случайными переводами не менее трех тысяч в месяц? Две ведь он посылал матери, а самому что-то нужно было: квартира, питание, транспорт, кино, девушки - не монахом жил. И посуди, какая мать, даже простая полуграмотная женщина, не заподозрила бы чего-то нечистого в происхождении таких денег у рядового студента? А эта - учительница, интеллигентка - даже не задумалась и, хотя учителей в подмосковных школах совсем не избыток, тотчас же ушла на пенсию, как только закон позволил. Чтобы ничто не мешало клубничку возделывать да на рынок сплавлять. И как легко она, без огорчения, без обиды, отказалась от личных встреч, согласилась на подмену их реденькой даже не перепиской, а просто отпиской на пишущей машинке.
Галка безжалостно подытоживает мои экскурсы в психику Сахарова.
Я не прерываю, жду.
- Может быть, вызвать Волошину из Одессы? - вдруг спрашивает она. - Настоящая мать против псевдоматери.
- Волошиной сейчас дороже всего собственное спокойствие. Сына она фактически потеряла еще до войны, во время войны не вернула его, мысленно похоронила после взрыва партизанской гранаты и воскрешать сейчас едва ли захочет. Тем более для скамьи подсудимых.
- Откажется от признания?
- Убежден.
- А Сахарова так просто не откажется.
- Просто - да. А если усложнить? Если доказать опасность избранной ею позиции, убедить, что Сахаров-Гетцке все равно будет разоблачен?
В ответе я не нуждался: на лице Галки было написано все, что она думает. Фактор времени! Разоблачить Волошина-Гетцке необходимо до его возвращения в Москву, иначе он оборвет все связи и затаится. Еще раньше поэтому должен состояться решающий разговор с матерью Сахарова - ведь Гетцке может предупредить ее письменно или по телеграфу. До нынешнего дня он этого не сделал: из Одессы не мог, в Ялте я не отходил от него ни на шаг, а телеграфировать с теплохода не отважится, понимая, что это будет прямой уликой. Значит, телеграмму он мог послать только из Сочи сегодня, после того как избавился от наблюдения Галки, вернувшейся на теплоход. Личного телефона у матери Сахарова в Апрелевке нет, поэтому междугородная телефонная связь исключается, но Гетцке мог позвонить и кому-либо из своих агентов, поручив ему предупредить или обезвредить Сахарову.
- Обедай одна, Галина. Я иду в город, - говорю я.
Галка ни о чем не спрашивает: все поняла. Только подсказывает:
- Смотри не столкнись. Сегодня они обедают, наверное, где-нибудь поблизости от пляжа, Я думаю - успеешь.
И я успел.
К сожалению, старого друга моего, Николая Петровича, в управлении не оказалось: отдыхал где-то у себя на Полтавщине. Однако Корецкий времени не терял: о расследовании здесь знали, из Москвы шифрограмма пришла, и вежливый и решительный майор обещал сделать все, что требовалось: получить разрешение прокурора на арест местной корреспонденции Сахарова, задержать письма и телеграммы, отправленные им в подмосковный поселок Апрелевку, а также проследить все его телеграфные и телефонные переговоры с Москвой, имеющие хотя бы косвенное отношение к интересующей нас ситуации. Всю информацию я должен был получить завтра утром на теплоходе после его прибытия в Сухуми.
Тут же я связался с Москвой и Сухуми. В Сухуми потребовал задержать до

проверки всю телеграфную корреспонденцию, адресованную Сахарову до востребования, а в Москве снова вызвал Корецкого.
- Что случилось? - удивился тот.
- Проследите за Сахаровой. Ее могут предупредить или даже устранить - не исключена и такая возможность. Не прозевайте. Проконтролируй всю ее переписку, в особенности телеграммы на ее имя, которые могут прийти в эти дни. Вообще с ней требуется разговор по душам, откровенный и бесхитростный, - не сомневаюсь, что поймет. Только с таким разговором придется подождать - нет еще у нас данных для этого разговора.
- Между прочим, звонил Ермоленко.
- Есть новости?
- Нашел кончик ниточки к однополчанину Сахарова. Подробности завтра к вечеру.
- Только учти: у нас в запасе четыре дня. А точнее, даже три. В воскресенье с трапа "Котляревского" на одесский причал должен сойти уже Пауль Гетцке, а не Михаил Сахаров. И сойти с полагающимся эскортом. Вот так.
На теплоход возвращаюсь раньше Сахаровых. Отлично. Не придется подыскивать объяснения своей внеплановой экскурсии в город.

Сухуми

"ПОШЕЛ КУПАТЬСЯ ВЕВЕРЛЕЙ"

Я просыпаюсь рано, часов в шесть или в семь, не знаю точно, - наручные часы на столе, и очень уж не хочется к ним тянуться. Сквозь зашторенные окна просвечивает мутное, дождливое небо с сизым оттенком воедино смешавшихся моря и туч. Галка спит, уткнувшись носом в подушку.
Да завтрака можно еще часок полежать, подумать. Длинный вчерашний вечер, а информации - кот наплакал. Сахаровых до ужина мы видели; что они делали в городе, не знали, а у капитана, естественно, ничего обсуждать не могли. И только тогда уже, когда все было съедено и выпито и закурили мы с капитаном по настоящей гаванской сигаре, он как бы мимоходом напомнил мне о том, что на время ужина спряталось у меня в подсознании.
- А я вашего бородача знаю, - неожиданно сказал он.
- Вы его за нашим столиком видели?
- Нет, с мостика. На шлюпочной палубе. Вы рядом стояли.
- А откуда же вы его знаете?
- Прошлой зимой был в Ленинграде. Обедал в "Астории", дня три-четыре подряд. Так он в компании немцев тоже там обедал. Столы рядом. Я его и запомнил - очень уж колоритная внешность.
- Вы сказали: в компании немцев?
- Да, туристов из ГДР. Он сидел с ними. И говорил как немцы. Я немецкий знаю.
- Вы не ошиблись? Может быть, случайное сходство?
- Нет, не ошибся. На зрительную память не жалуюсь.
"Выяснить, был ли Сахаров прошлой зимой в Ленинграде", - мысленно отметил я и тут же подумал: а что, если он не подтвердит этого? Тратить время на запросы и розыск? И что это даст? Захотелось поболтать на языке, который он считал родным в годы своего гестаповского бытия. Ничем он при этом не рисковал и ничего не боялся: мало ли о чем можно разговаривать за ресторанным обедом. Кстати, я тут же поинтересовался, не слышал ли капитан, о чем они разговаривали.
- По-моему, они интересовались антиквариатом.
Что ж, это вполне согласуется с новой ролью Пауля Гетцке, в которой он, по-видимому, весьма преуспел. Я сказал об этом Галке, когда возвращались от капитана, и она со мной согласилась. Встречи Сахарова, если они и планировались, происходили едва ли в столь многочисленной и шумной компании. Но одно было для меня несомненно: подлинный Сахаров, вырвавшийся живым из концлагеря, едва ли стал бы искать встречи с немцами только для того, чтобы поговорить на их родном языке.
И мне вдруг ужасно захотелось сказать ему, Сахарову-Гетцке, о том, что капитан запомнил и узнал его. Интересно, подумал я, сумеет ли он не вздрогнуть, не смутиться, сохранить свое каменное спокойствие и, должно быть, многократно отрепетированную, равнодушную усмешечку? Случай тотчас же представился. У лифта мы лицом к лицу столкнулись с Сахаровыми, подымавшимися с палубы салонов из кинозала. Я мгновенно сыграл слегка захмелевшего человека, шумно обрадовался и обнял обоих вместе, как старый друг. Сахаров осторожно отстранился, а Тамара спросила:
- Роскошный был ужин?
- Мировой! А какой ром! Жидкое золото!
- Красиво изъясняетесь, - поморщился Сахаров. - Предпочитаю всяким ромам хороший армянский коньяк.
- Коньяк тоже был, - продолжал я, умышленно не замечая его насмешливой снисходительности, - а капитан вас знает, между прочим.
Сахаров не вздрогнул, даже не моргнул, только чуть-чуть насторожился.

- Странно, - сказал он, - я даже его в лицо не знаю. Никогда не встречались.
- Встречались. Вместе обедали зимой в ленинградской "Астории".
- Я не обедал зимой в ленинградской "Астории", - отрезал Сахаров. - Капитан ошибся. Мало ли бородатых людей на свете. Со мной часто кланяются незнакомые люди. Я отвечаю из вежливости.
Тема ленинградского обеда была исчерпана, развивать ее не имело смысла, и мы разошлись по каютам. Но я все-таки попал в цель: Сахаров уклонился от объяснений, предпочел умолчать о пустяковом, но, видимо, существенном для него событии.
- Не спишь? - спрашивает Галка, подымая с подушки голову.
- Не сплю.
- В Сухуми не выйдешь. Дрянь погода.
- Дрянь.
- Ты что так односложен? Все о вчерашнем думаешь?
- Думаю.
- И зря. Ерунда все это.
- То, что он скрыл свои контакты с немцами?
- А что подтверждает эти контакты? Свидетельство капитана? Но он действительно мог ошибиться: бородатых людей на свете вполне достаточно для такой ошибки. И вообще, ты только на меня не сердись, Сашка, но дело, как говорится, швах.
- Чье дело?
- Твое. Наше с тобой. Никаких фактических доказательств того, что он Гетцке, а не Сахаров, у тебя нет. На психологических штришках обвинения не выстроишь. Тем более когда у него такой непробиваемый щит.
- Мать?
- Да. Она не сознается.
- Мы постараемся доказать ей опасность такой позиции.
- На все твои доказательства она будет твердить одно: я мать. Кто лучше матери знает своего сына? Это мой сын - и все. Попробуй опровергни.
- А если доказательства будут неопровержимы?
- А у тебя есть эти доказательства?
- Пока нет.
- Вот я и говорю, что швах дело.
- Я не столь пессимистичен. К тому же у нас еще три дня. Кое-что выяснится сегодня в Сухуми.
- Пойдешь в город?
- Конечно.
- В такой ливень?
- Подумаешь, ливень. У меня плащ есть.
- Как ты объяснишь Сахаровым свое путешествие? Никто же не сойдет с теплохода.
- Никак не объясню. Дела. И пора уже открывать карты. Пусть настораживается.
В ресторане за утренним завтраком разговор только о дожде. Животрепещущая, волнующая всех тема. Подошли к сухумскому причалу сквозь толщу низвергающейся с неба воды. В город выходить нельзя.
Сахаровым я ничего не объясняю - объяснит Галка, когда я уже буду на берегу. А пока лениво тянем жвачку разговора, никого и ни к чему не обязывающего, как вдруг Сахаров проявляет неожиданный интерес к профессии Галки. Она охотно посвящает его в детали своих криминалистических экспертиз.
- Интересная у вас профессия, - говорит он, - не то что у вашего мужа.
- Почему? - возражает Галка. - У Сашки тоже интересные дела попадаются.
- У адвокатов по нынешним временам не может быть особенно интересных дел. Интересные дела только у следователей с Дзержинской или Петровки, тридцать восемь.
Я бы не спрашивал Гетцке о том, что он считает особенно интересным делом, но мне любопытно, что скажет об этом представитель торговой сети.
Он отвечал охотно:
- Я где-то читал, что не может быть создано ни детективного романа, ни детективного фильма, скажем, о краже зонтика. Преступление должно быть масштабным, чтобы заинтересовать публику.
- Мне, как адвокату, известны только дела о разводах и разделе имущества. Крупными их, пожалуй, не назовешь, но интересные были.
- Расскажите, - просит Тамара.
- Как-нибудь в другой раз, - вежливо улыбаюсь я и встаю. - В город не собираетесь? Не надумали?
- С ума сошли! Он же на весь день - типичный сухумский ливень. А мы думали в обезьяньем питомнике побывать - так разве тронешься! Хоть к причалу автобусы подавай - никто не поедет. - Тамара явно расстроена. - Даже в бассейн идти не хочется - солнца нет. Буду вязать что-нибудь, как примерная домохозяйка, или пасьянсы с Мишей раскладывать.
- А вы, оказывается, любитель пасьянсов? - стараясь не быть ироничным,

говорю Сахарову. Но Сахаров не реагирует, сам спрашивает:
- В шахматы играете? Хотите партию?
Я с сожалением отказываюсь:
- Не сейчас. Может быть, после обеда или вечером в курительной. Я тут кое-какой материал из Москвы захватил - просмотреть надо. У меня ведь и сухумские клиенты есть, - загадочно говорю я и, не давая возможности Сахарову сделать ответный выпад, ретируюсь в свой коридор полулюксов.
В каюте мы с Галкой устраиваемся на диванчике у окна и молчим. В дождливом мареве сухумский порт выглядит прибалтийским, утратив все обаяние кавказской Ниццы. И пальмы, и портовые краны одинаково серы. Людей не видно. Лишь кое-где пробегают по асфальтовым пирсам портовики в длинных дождевиках с капюшонами.
- Сейчас пойдешь или подождешь, когда дождь кончится? - спрашивает Галка.
Дождя я не боюсь, а подождать подожду. Может, Одесса или Москва вызовут в рубку. Да и Корецкому надо еще подытожить собранные вчера материалы. Часок посижу, подумаю.
- Думай не думай, а его не поймешь, - вздыхает Галка. - Ну с какой стати он о преступлениях заговорил? Зачем?
- Он то осторожничает, то рискует, мы хладнокровно и расчетливо накапливаем шансы. Я почти догадываюсь, зачем он пригласил меня играть в шахматы.
- Зачем?
- Скажу после партии. Хочу проверить свою версию.
- О чем?
- О терпении. Сколько можно безмолвно ждать?
- Темно что-то.
- Подожди вечера - высветлю.
Час проходит, а дождь не кончается и Москва молчит. Вздохнув, преображаюсь в морского волка во время шторма - только капюшон от дождя заменен видавшей виды кепкой - и резюмирую:
- "Пошел купаться Веверлей, осталась дома Доротея". Придумай какое-либо объяснение, Доротея, если спросят о моем внезапном исчезновении. Не зря же я намекнул о мифических сухумских клиентах.
И я окунаюсь в дождь.

ДВА ПРОСЧЕТА ПАУЛЯ ГЕТЦКЕ

В нашем сухумском отделении меня уже поджидали. Абхазские товарищи оказались радушными и общительными хозяевами.
Черноусый майор Алания действовал с неколебимой решительностью.
- Во-первых, садись, товарищ полковник, и обсохни. Небеса разверзлись - ничего не поделаешь. Насквозь промок, вижу: даже с пиджака капает. Ну а во-вторых, поделись с нами своими заботами. С закрытыми глазами, понимаешь, говорить трудно, а вот ты и приоткрой их, насколько нужным считаешь. Самую суть, конечно.
Я изложил "самую суть" и добавил, что прежде всего хочу познакомиться с сообщением из Сочи, а затем поговорить с Москвой о дальнейшем расследовании. Алания молча выслушал и сказал:
- Извини, товарищ полковник. Есть другое мнение. Сочи и Москва пять - десять минут подождут. А прежде всего надо, я думаю, связаться с Батуми и предупредить пограничников: вдруг сбежит? Они, конечно, и так не пропустят, но три глаза лучше, чем два. У тебя его фотокарточка есть?
Мысленно соглашаясь с майором, извлекаю из бумажника моментальный снимок Сахарова, сделанный во время его игры в волейбол на открытой палубе. Сахаров - гол, бородат и мускулист - снят в прыжке за летящим навстречу мячом.
- Бороду он может сбрить, - говорит Алания, задумчиво рассматривая снимок, - а вот фигуру ни в одном костюме не спрячешь. Снимок тебе не нужен, нет? Отлично. Подожди две минуты.
Он берет телефонную трубку, говорит несколько слов на родном языке, из которых мне знакомо только одно - Батуми, ждет, нетерпеливо постукивая пальцами по столу, затем оживляется и произносит целую тираду, в которой я уже ни слова не понимаю. Положив трубку, спрашивает:
- Перевести? Перевожу. Со всеми тонкостями художественного перевода. Сигнал ваш принят, товарищ полковник. Пограничники будут предупреждены. Батумские товарищи обо всем позаботятся. Снимок я перешлю им сегодня же по фототелеграфу. Они его размножат, разошлют кому надо, встретят вашего бородача на причале, проводят по городу, засекут все адреса и встречи и доложат вам по прибытии.
- Оперативно работаешь, - говорю я.
Он удовлетворенно улыбается и достает мне из папки на столе телефонограмму из Сочи. Она адресована майору Алания для передачи прибывающему на теплоходе "Иван Котляревский" полковнику Гридневу, то есть мне.
"На морском вокзале Сахаровым сдана телеграмма Сахаровой в Апрелевку. Приводим текст: "Если обо мне будут спрашивать зпт говори как условились зпт в долгу не останусь тчк". Телеграмма скопирована и отправлена. Корреспонденции до востребования на имя Сахарова в почтовых отделениях Сочи не обнаружено".
Итак, стоического спокойствия уже нет, он встревожен, даже вынужден

приоткрыть сущность своих взаимоотношений с матерью Сахарова. Конечно, телеграмма еще не доказательство камуфляжа, но уже повод к законным вопросам ее автору. О чем тревожится сын, упрашивая мать говорить "как условились"? А это заключительное "в долгу не останусь"! Разве оно не говорит о некой меркантильности отношений сына и матери?
Интересно теперь, что приготовила мне Москва Вызываю Корецкого. Отвечает без обычной своей суровости, даже с каким-то оттенком радости.
- Наконец-то, Александр Романович! Я уже звонил вам на теплоход. Есть новости.
- Докладывай.
- Сахарову вторично не беспокоили. Но вчера вечером она получила телеграмму.
- Знаю. И текст знаю. Пока ни о чем ее больше не спрашивайте. Еще не время.
- О ниточке Ермоленко. Живет в Апрелевке некий Хлебников Виктор Васильевич, отставной гвардии майор, сейчас на пенсии. Набрел на него Ермоленко в поисках довоенных дружков Сахарова. Но оказалось, что Хлебников даже не был знаком с Сахаровым, хотя и призывался почти в одно время с ним в том же военкомате. Простой номер, правда? Но тут-то и выглянул на свет малюсенький кончик ниточки. Вскоре после демобилизации Хлебникова заехал к нему его однополчанин Бугров; как мы установили, было это за несколько месяцев до появления в Апрелевке Сахарова. С Хлебниковым Бугров прошел в одном, как говорится, строю до сорок второго года, пока, тяжело раненный, не смог выйти из окружения. Очутился в плену, долго болел, чуть не погиб в лагере для военнопленных, потом с группой товарищей удалось ему бежать. Случилось это в горах Словакии; беглецов спасли партизаны, вместе с которыми они и сражались до воссоединения с наступавшими советскими войсками. "Много интересного рассказал Бугров, - вспоминает Хлебников (это я уже справку Ермоленко читаю), - а потом вдруг спросил: "А ты здешнюю учительницу Сахарову случайно не знаешь?" - "Не знаю, - говорю, - а тебе зачем?" - "С сыном ее я в плену был, погиб он геройски, вот я и заехал сюда рассказать ей об этом, да не застал - где-то на курорте лечится. Может, ты ее повидаешь и передашь?" - "Уволь, - говорю, - тяжко с такой вестью к старухе идти, да и нужно ли? Ждет, наверно, сына живым, глаз не смыкает, а мы ее топором - погиб, мол, и точка. А что геройски или не геройски, матери одна беда: о сыне плакать". Бугров подумал и согласился: "Может быть, - говорит, - ты и прав, пожалуй, лучше рану не бередить". Ну и уехал. А уже после отъезда его я узнал случайно, что сын учительницы Сахарозой живой вернулся, значит, ошибся Бугров, а как бы мы теперь в глаза ей смотрели!" Ермоленко сразу понял: ниточка! Опять сказал, собирает материал о подвигах советских военнопленных в годы Великой Отечественной войны, и адрес Бугрова узнал. Сегодня с утра мы проверили. Есть такой в Тобольске: Бугров Иван Тимофеевич, старший механик авторемонтной базы. Ермоленко час назад уже туда вылетел. Свяжется со мной вечером.
Я на мгновение окаменел, оцепенел, остекленел - слов у меня нет, чтобы выразить то состояние, в которое меня повергло сообщение Корецкого. Если Ермоленко точно записал рассказ Хлебникова, а в художественных вольностях Ермоленко уж никак не обвинишь, то слова Бугрова определенно звучат как свидетельство очевидца. Не бывает бесследных преступлений, говорил мой учитель полковник Новиков; какие хитрости ни придумывай, какую методику камуфляжа ни применяй, след всегда останется - только сумей найти. Теперь даже твое дыхание уловят, даже запах твой в пробирку соберут, даже крохотный волосок твой, выпавший, когда ты машинально прическу поправил, выдаст тебя как миленького. А тут не запах, а человек живой. Очевидец. Как говорят на ринге, нокаутирующий удар. Хук справа.
Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять...
Аут!
Меня возвращает к действительности далекий голос Корецкого:
- Александр Романович, где вы? Линия не в порядке?
- В порядке линия, - говорю. - Задумался.
- Сейчас еще больше задумаетесь, только меня предупредите, - смеется Корецкий, и в смехе этом что-то непохожее на его обычную суховатую сдержанность: должно быть, нечто особенное удалось Корецкому, если он так смеется. - Представьте себе, - говорит, - нашли Герту Циммер. В Берлине. За одни сутки нашли.
- Что?! - кричу я.
- Ту самую. Бывшую невесту бывшего Гетцке. Только она умерла в сорок шестом году от грудной жабы.
- Чему же ты радуешься, Коля? - тихо спрашиваю я.
- Исполнилась все-таки месть Кримгильды.
- Ничего не понимаю. Какой Кримгильды?
- Из "Песни о Нибелунгах". Кажется, там есть такая.
- Брось загадки.
- Есть бросить загадки, - меняет тон Корецкий. - Докладываю, товарищ полковник. Гауптштурмфюрер Пауль фон Гетцке действительно бросил Герту Циммер накануне войны, о чем и уведомил ее кратким письмом, в котором категорически отказался от своих обещаний жениться. Герта Циммер поплакала, спрятала письмо в черную папку с шелковыми тесемочками, в которой уже находились все прочие письма ее жениха, засушенные цветы, даримые им к памятным дням, и тому подобные реликвии неудавшегося романа, и положила папку на вечное хранение в папин сейф. После падения Берлина виноторговец-папа сбежал в западную зону, дочка померла, а в квартире поселилась ее племянница, Минна Холм, которой и досталась в наследство заветная папка. Так вот, товарищ полковник, Минна Холм и сейчас живет в той же квартире, только папки у нее уже нет.
Я молча жду - очень уж загадочно звучит сообщение Корецкого, а после

заключительной реплики так и хочется написать: "Конец первой серии".
Вторая серия начинается тотчас же после многозначительной паузы.
- Нет этой папки, товарищ полковник, а есть рассказ Минны Холм нашему берлинскому коллеге Рудольфу Бергману, стенографически записанный и переданный нам по телеграфу. Сейчас он передо мной.
- По-немецки?
- Нет, уже в переводе. Читать или изложить вкратце? Не загружаем линию?
- Не твоя забота. Читай.
Корецкий откашливается и читает со вкусом, на манер диктора Центрального телевидения:
- "Бергман (после выяснения анкетных данных собеседницы и преамбулы к появлению папки с реликвиями несостоявшегося замужества). А почему фрейлейн Циммер не сожгла эти ненужные ей реликвии?
Холм. Она хотела вернуть их Паулю после его женитьбы на избраннице баронессы. Зачем? Я тоже спрашивала: зачем? Оказывается, она лелеяла мечту напомнить ему обо всем в дни его семейного счастья. Своеобразный метод отмщения обидчику.
Бергман. Просто странный. Гетцке в лучшем случае выбросил бы все это в мусоропровод.
Холм. Я ей то же самое говорила. Но она, как бы вам сказать, была очень несовременна. Словно сошла со страниц романов Марлит начала века. Вы не читали "В доме коммерции советника"? Я тоже не читала до того, как поселилась у тети. Сентиментальная чушь. А это была ее любимая книга. И, уже умирая, она просила меня непременно вернуть все фото и письма Паулю, если я о нем что-то услышу.
Бергман. И вы вернули?
Холм. Не ему лично. От него пришел человек, подтвердивший мне все обстоятельства их вынужденной разлуки с тетей, и попросил вернуть все фото и письма Пауля. Откровенно говоря, я сделала это с удовольствием. И просьбу тети выполнила, и от хранения дряни избавилась. Пришедший, не снимая перчаток, открыл папку, сверил с имевшимся у него списком все письма и фотокарточки и объявил, что одной фотографии не хватает, а именно той, где тетя и Пауль были сняты вместе на Балтийской косе. Куда она завалилась, я не знала, искать не хотелось, и я тут же сымпровизировала, сказав, что именно эту карточку тетя сожгла, потому что господин Гетцке был снят вместе с нею. Пришедший молча выслушал мои объяснения и только спросил: "А вы точно это знаете?" - "Еще бы не точно, - говорю, - когда это при мне было". Ну, он собрал всю эту муру и откланялся. А совсем недавно я нашла эту злополучную карточку под счетами за квартиру в том же сейфе, где папка лежала, - у нас этот сейф и сейчас вместо комода. Хотела было выбросить, да закладка понадобилась - листала я в то время новый учебник английского языка. Карточка и сейчас в этой книге".
Корецкий опять откашлялся и закончил обычным своим говорком без театральных эффектов:
- Собственно, сейчас эта карточка, или, вернее, ее фотокопия, переданная по телеграфу, лежит у меня на столе рядом со стенограммой. Бравый эсэсовец и волоокая Гретхен на песчаной отмели и надпись на обороте: "Божественной Кримгильде от влюбленного Зигфрида. Май 1940 года". Я знаю, о чем вам не терпится сейчас спросить. Сверял ли я почерк герра фон Гетцке образца сорокового года с почерком гражданина Сахарова семидесятых годов?
Я молчу. Спросить не решаюсь. Страшно.
- Не дышите в трубку, Александр Романович. Сверял. Может, и похоже: точно утверждать не могу. Один текст по-немецки, к тому же готическим шрифтом, другой - по-русски, да еще с дистанцией в тридцать лет с лишним. Отправил на графическую экспертизу.
- Когда ответ?
- Обещают завтра утром.
- Звони на теплоход, а если не застанешь, сам позвоню из Батуми. Спасибо, Коля, за все. За оперативность, за точность, за удачу.
Я благодарю, что называется, от души. На работе в Москве я сдержанней и строже даже с Колей Корецким, которому уже давно за сорок, но которого по-прежнему зову Колей. Так не от зазнайства это, честное слово, а от отеческой привязанности к человеку, которого знал еще толстогубым мальчишкой. И не зря я поблагодарил его "за удачу", не ошибся в выборе слова. Ведь удача сама не приходит. Трудом добывать, не одними талантами, выдержкой добывать, смекалкой, умением не прозевать и не повторить ошибок противника. Два раза просчитался наш противник в своей игре: прозевал боевых друзей Сахарова и заветную папку бывшей невесты. А вероятно, и еще просчитался где-то, и не раз, и не два - и нашли бы мы те другие ошибки, если бы не нашли этих. Обязательно бы нашли. А может, и найдем...
С такой убежденностью я и возвращаюсь на теплоход. Дождь давно уже кончился, небо и море повторяют друг друга, как в зеркале, отлакированные дождем пальмы неправдоподобно блестят на солнце, и город просушен насквозь: от гальки в порту до прибрежных нагорий. А в растекающейся по улицам толпе туристов я неожиданно встречаю Сахаровых и Галку. Я даже не успеваю придумать что-нибудь, как верная моя Галина тотчас же приходит на выручку.
- Со щитом иль на щите? - спрашивает она.

- А ты как думаешь?
- Заплатил? - подсказывает она.
Я мгновенно ориентируюсь.
- Сейчас двести, остальные в Москве после рассмотрения кассации.
- Ну и гонорары у вас! - удивляется Тамара. - Больше профессорских.
- А вы думаете, легко выиграть дело в Верховном Суде Союза, если оно уже проиграно во всех предыдущих инстанциях?
- И вы надеетесь выиграть?
- Надеюсь. Появились доказательства по вновь открывшимся обстоятельствам. Ими и воспользуемся.
До сих пор молчавший Сахаров улыбается этакой коварной улыбочкой.
- Я видел с прогулочной палубы, как вы героически уходили в ливень, и спросил вашу супругу: в чем причина сего геройства? И вы знаете, что она мне ответила?
- Пошел купаться Веверлей, - смеется Галка.
- А вы помните, как продолжается песенка? "И - о судьбы тяжелый рок: хотел нырнуть он головою... Но голова тяжелее ног - она осталась под водою", - сказал он.
Не верит. Ну и пусть не верит.
- В моем варианте, - говорю я, - Веверлей не тонет, а уверенно плывет к берегу. Сейчас же он идет обедать в "Абхазию", потому что на теплоходе пообедали без него.

СНИМАЕМ МАСКИ

Ужинают тоже без меня - я слишком поздно обедал и не хотел есть. Сижу в каюте и машинально черчу пляшущие фигурки. Когда-то Конан-Дойль создал тайну шифра из таких фигурок, которую и разгадал его хитроумный герой. А у меня даже нет тайны. Все ясно. Есть уравнение, в котором известен ответ, но которое я не могу пока доказать. Икс-Гетцке равен игреку-Сахарову, а почему? Что скажут зет - Бугров и данные графической экспертизы? Вот доказательства неравенства уже есть. Свидетельство родной матери. "Сынок мой любимый, ласковый, всегда был ласковым, а что бороду отрастил - так ведь мода теперь такая: с усами либо с бородой. И шрамик с детства памятный. Что? Косметический шрамик? Не знаю. Придумываете вы что-то... Исследовали? А кто вам позволил неповинного человека исследовать?" В самом деле, кто нам позволил? Не можем же мы только подозреваемого, да еще без достаточных юридических оснований, тащить в лабораторию без его желания и воли. Ни один прокурор такого разрешения не даст. Предъявите обвинение, юридически обоснованное, и делайте, что положено по закону. Если мама вмешается, лапки складывай или давай доказательства, маму изобличающие. А чем ее изобличишь? Деньги сын дает? Правильно делает - хороший сын. Вещичками из комиссионки снабжает? Так не украдены вещички, а куплены. Нет, с налету этой теоремы не решишь. Мама вмешивается, как аксиома, доказательства не требующая. Я вспоминаю вежливую и доброжелательную Марию Сергеевну Волошину - настоящую, родную мать - и усмехаюсь.
"Мой сын жив? Вздор. Не может этого быть, если он убит лет тридцать назад. Мертвые не воскресают. Вы говорите, убит другой? Не верится. За тридцать лет он бы дал знать о себе. Зачем же опознание незнакомого мне человека? Если это сын, я не хочу его знать, тем более что он сам не признает меня матерью". - "Мария Сергеевна, мы привлекаем вас как свидетеля, вы обязаны согласиться на опознание". - "А в чем вы его обвиняете?" - "Во многих преступлениях, Мария Сергеевна, в серьезных преступлениях против народа и государства". - "Смертная казнь?" - "Не знаю, это решит суд". - "Так что же, вы хотите, чтобы я стала его палачом?" Тут уже не до усмешки, полковник Гриднев. Именно так это и будет, если ты другими средствами не докажешь, что икс равен игреку.
В таком умонастроении и застает меня Галка.
- Сахаровы пошли в кинозал. Какой-то детектив, не то "Береговая операция", не то "Возвращение "Святого Луки". Пошли, еще не началось.
- Не хочется. Старье. "Святого Луку" мы зимой в клубе видели. Занятно, но не убеждает.
- В чем не убеждает?
- В закономерной победе следствия. Не явись парень с повинной, и картина бы уплыла за границу, и бандит бы ушел.
- У нас тоже нет доказательств - одни подозрения.
- Будут и доказательства, - говорю я и рассказываю о двух просчетах Пауля Гетцке.
Галка задумывается.
- Идентичность почерка - это уже доказательство. Но будет ли экспертиза безоговорочной?
- Есть еще свидетельство Бугрова.
- А ты уверен в этом свидетельстве? Был ли Бугров очевидцем гибели Сахарова или только слыхал о ней? И тот ли это Сахаров, что интересует нас? Может быть, это вообще не Сахаров, а по каким-то неведомым нам причинам только назвался Сахаровым: в плену многие меняли имена и фамилии, если документов не было.
- Типичный плюрализм, Галка.

- Что за штука?
- Множественность истин, имеющих одинаковое право на существование. Но истина-то всегда одна.
- А в чем она, эта истина? Может, это заблуждение, а не истина?
- Завтра узнаем.
- А сейчас иди в бар. После кино он с тобой в шахматы играть собирается. Не избегай его, чтобы не вызывать подозрений.
- Подозрения у него давно уже превратились в уверенность. Разговор о Веверлее помнишь?
- По-моему, Тамарка ни о чем не догадывается.
- Наверное. Таких жен в свою жизнь не пускают... А в шахматы я с ним сыграю, даже с удовольствием. Еще один вариант психологической дуэли.
- Будь осторожен, Сашка.
- Не волнуйся. У нас дуэль без оружия. Состязание умов. И партию мы сыграем этюдную, с жертвами только на доске. Но аллегорическую. Гамбит Гриднева. - Мне почему-то смешно, хотя Галка даже не улыбается.
В баре пусто и прохладно, даже холодно после палубной жары: кондиционеры отпускают явный излишек прохлады. Поэтому вместо коктейля с ледяными кубиками в бокале беру кофе по-турецки с коньяком. За шахматами устраиваюсь в уголке с настольной лампой - идеальная обстановка для турнирных раздумий.
Партнера еще нет. Машинально делаю ход королевской пешкой и вспоминаю... А не сыграть ли мне ту же партию, какую играл с Паулем в его бывшей светелке на Маразлиевской? Памятная партия. Восстанавливаю в памяти ход за ходом - получается. Вот он, остроумнейший прорыв в королевскую ставку противника и не менее остроумная ее защита. Но будет ли Пауль сегодня играть именно так? Может, он давно забыл эту партию? Да и зачем мне дразнящий экскурс в прошлое? Чтобы еще раз поймать его на подброшенную наживку? Но Пауль неглуп и насторожен. Он будет рассуждать примерно так: "Гриднев повторяет хорошо знакомую ему и мне позицию. По инерции шахматной мысли? Нет, конечно. Просто хочет лишний раз удостовериться, что я - это я. Значит, я должен сыграть иначе, как сыграл бы Сахаров, а не Гетцке. Обязательно иначе, даже проиграть, может быть. Расслабить Гриднева, заставить его усомниться в каких-то выводах, ведь доказательств у него нет - одна интуиция". Именно так и будет рассуждать Пауль и опять просчитается. Не на повторе партии хочу я поймать его, а именно на том, что он от повтора откажется.
- Сами с собой играете? - выводит меня из раздумий знакомый насмешливый голос.
Я смахиваю шахматы с доски и парирую:
- Нет, просто разбираю партию Спасский - Фишер.
- Конечно, выигрышную для Спасского?
- Конечно. Меня интересуют находки Спасского, а не его просчеты.
- Что верно, то верно, - говорит он, - надо уметь рассчитать все возможные варианты.
- Этого даже ЭВМ не может.
- Я не о шахматах, - говорит он и садится в кресло против меня. - Давайте начнем с середины партии, которую вы только что разобрали.
- Зачем? - недоумеваю я.
Но он быстро и уверенно расставляет фигуры в той самой позиции, которая только что была на доске. Не в партии Спасский - Фишер, а в партии, сыгранной мною с Волошиным-Гетцке тридцать лет назад в оккупированной Одессе.
Я не могу скрыть своего удивления - настолько это для меня непонятно и неожиданно. Что он затеял? Маневр? Ход в игре? С какой целью? Во имя чего?
А он улыбается:
- Не ожидал?
Я все еще молчу.
- Твой ход, маркиз. Не пугайся. "Дорогу, дорогу гасконцам, мы с солнцем в крови рождены!" - Теперь он уже откровенно смеется - никакой бравады, продиктованной страхом или тревогой.
- Снял, значит, маску, - говорю я. - Пора.
- Между нами двоими - снял.
- Что означает "между нами двоими"?
- То и означает. Жен своих мы в этот предбанник не пустим. Для них я - Сахаров. И для моей и для твоей. Или ты уже рассказал по дурости?
- Пока еще нет, - маневрирую я.
- Я так и думал, если не врешь. Да нет, пожалуй, не врешь. Ты ведь службист. И не просто, а из КГБ. Данные розыска посторонним не разглашаются. Небось думал, что я в твою адвокатуру поверю? Ты такой же юрист, как я депутат бундестага.
- Между прочим, я все-таки юрист.
- Не думаю, что тебя это очень вооружило... Что пьешь? Кофе? Подожди, я у бармена коньяк возьму. Разговор будет долгий.
Мгновенно ориентируюсь: Пауль начинает игру. Смысл ее мне неясен, но я уже

внутренне мобилизован - тренер, которому неизвестны расчеты противника.
- Пришел в себя, друг мой ситный? - смеется Пауль. - Ну хоть честно признайся, не ожидал такого хода?
- Не ожидал.
- Небось смертельно хочется узнать, почему это Пауль фон Гетцке вдруг начинает затяжной прыжок с парашютом?
- Без парашюта, - поправляю я.
- Ты в каком звании? - вдруг спрашивает он. - Генерал? Едва ли. Для генерала у тебя даже за тридцать лет беспорочной службы талантишка маловато. Полковник, наверное. Самый подходящий для тебя чин. Так вот, твердокаменному полковнику, сменившему тридцать пар штанов на страже государственной безопасности, по штату положена этакая служебная самонадеянность. "Все мое, - сказал булат". Ан нет, не все.
- Все, - решительно подтверждаю я. Теперь уже знаю, что говорить, и всю его игру на пять ходов вперед вижу - пустое это занятие, вроде "козла" во дворе. - Все, - повторяю я, - и ничего тебе не останется, бывший гауптштурмфюрер. Даже колонии строгого режима тебе не гарантирую.
- Но ведь на беззаконие не пойдешь. За грудки не схватишь и в каюту с задраенным иллюминатором не запрешь.
- Не запру.
Он засмеялся беззаботно и весело.
- Значит, глотнем по малости и закурим. Жены нас не ждут: в шахматы сражаемся - мешать не будут. Обстановка для разговора по большому счету самая подходящая. Тихо и светло, совсем по Хемингуэю.
- Интересно, когда это ты его читал?
- После войны, конечно... Да не уклоняйся, знаю, о чем спросить хочется. Почему раскрылся, да? Думаешь, раскололся Пашка Волошин, спекся, скис? Еще на причале заметил, как вы с Тимчуком сразу нацелились. Должно быть, тут же решили: струсил. И пошло. Художественный театр, право. Работник прилавка Сахаров и адвокат Гриднев. Раскольников и Порфирий Петрович. Ну и подвели нервишки нибелунга, бежать некуда, подымай лапки и кричи: "Гетцке капут!" Никогда не говорил так ни Павлик Волошин, ни Пауль Гетцке.
Выходит, подвели все-таки нервишки.
А впрочем, может, и не подвели - играет. Новую роль играет, даже не роль - эпизод, как говорят в кинематографе. А в глазах хитрая-прехитрая усмешечка, даже настороженности прежней нет - одно удовольствие, смакование выигрыша, пусть небольшого, а все-таки выигрыша: удивил, мол, да еще как удивил.
- А ведь я игрок, - продолжает Пауль, словно прочтя мои мысли, - и играю наверняка. Гауптштурмфюрер Пауль фон Гетцке убит в оккупированной Одессе. Что убит - известно, что воскрес - не доказано. Точнее, доказательств у вас не было и до сих пор нет. Одни гипотезы, юридическая цена которым ноль без палочки. Никаких следов не оставил убитый Гетцке. Чистый лист бумаги, на котором вы ничего не напишете. Дальше. - Пауль хитренько подмигивает и загибает еще палец. - Сахаров тоже поручик Киже. Одно воспоминание. Ну а теперь загнем третий палец. Сахаров, из плена вернувшийся, живой и действующий, честный и незапятнанный, четверть века не нарушавший ни Уголовного, ни Гражданского кодексов. И наконец, последнее: мать, встретившая героя-сына, любимого и любящего, возвращенного судьбой вопреки похоронке. Кто посмеет усомниться в этом? Кто не постыдится посягнуть на счастье матери, нашедшей пропавшего без вести сына? Вот так-то, товарищ полковник... А открылся я тебе из тщеславия. Дань инфантильности. Помнишь, как мальчишками соревновались: кто кого?.. Ты меня узнал, копаешь, надеешься. Не ищите и не обрящете. Садиться в камеру не собираюсь.
- А я не собираюсь тебя арестовывать, - говорю я. - Пока!
- Что значит "пока"?
- Загляни в толковый словарь. Пока есть пока. До поры до времени. Числись Сахаровым, вкушай плоды семейной идиллии, оценивай штаны в комиссионном магазине и поздравляй мамашу с днем ангела. Словом, ходи по земле, пока она не разверзнется.
- Ну что ж, выпьем тогда за удачу. Каждый за свою. - Он разливает коньяк по рюмкам.
- С тобой не пью.
- Вчера же пил.
- Пил с Сахаровым в порядке участия в этом спектакле, а с Гетцке не буду. Сейчас антракт.
Он залпом выпивает свою рюмку, откидывается в кресле и дружески улыбается - по-моему, даже искренне.
- А все-таки ты мне нравишься, Гриднев. Всегда нравился. Потому я тебя в гестапо и не изувечил. Красоту твою пощадил.
- Гнусно ты все рассчитал, но хитро. Многие бы завалились, если б я не ушел.
- С Тимчуком ушел?
- С Тимчуком.

- Я так и думал. И Галку предупредил?
- Конечно.
- Наутро мы к ней пришли - пусто. Тут я и понял, что ты меня переиграл. С уважением, между прочим, кавалер Бален де Балю. Вот и ты играй с уважением.
- А я не играю. Я работаю.
- Это ты так начальству говоришь Да, Гриднев. Ничего до сих пор не понял.
Он допивает коньяк и долго молчит, закуривая свой "Филипп Моррис" обычным волошинским манером. Я не могу сдержать улыбки, которую он, впрочем, не замечает. Нет, не стальные нервы у бывшего гауптштурмфюрера, и ржавеет железо его легенды. И предупредительную телеграмму Сахаровой послал, и со мной поиграл, и что-то еще, наверное, придумает.
Ну а моя задача ясна: ждать. Время пока работает на меня.
И снова насмешливые искорки у него в глазах. Может быть, уже и придумал еще что-то. Нет, не придумал - просто расставляет по местам шахматные фигурки.
- Спать еще рано, - говорит он, - да и не заснем мы с тобой, пожалуй. Лучше отвлечемся - сыграем партию. Шахматы не выпивка - к дружбе не обязывают.

Батуми

ПОСЛЕ ШТОРМА

Просыпаюсь поздно. Шторм, разыгравшийся к утру, задержал теплоход в пути. Уже одиннадцатый час, а мы еще только на подходе к Батуми.
Да и заснули вчера поздно - Галка и сейчас посапывает: сказался ночной разговор. Вернулся я из бара около полуночи, Галка уже поджидала меня.
Когда я рассказал ей все, очень подробно рассказал, со всеми своими ощущениями и психологическими мотивировками, она тотчас же сделала вывод:
- Напуган. Смертельно напуган.
- Риска он не боится.
- Риска? Чем же он рисковал, скажите на милость? Что ты узнал его - он заметил; что работаешь в КГБ - догадался. В маске или без маски, он все равно для тебя Пауль Гетцке, неубитый, приспособившийся и близкий к разоблачению. Ничем он не рисковал, глупости! А мотивировка - липа. Из тщеславия, дань инфантильности! Чистейшей воды липа. Ты же сам учуял подтекст: напуган. Открыл карты для того, чтобы ты их открыл.
Меня упорно не оставляла тревожная мысль: не сбежал бы он из Батуми. И даже не за границу: туда он не рискнет уходить - не экипирован, не готов, да и пограничники предупреждены В Москву он может рвануть, в Москву. На самолете или поездом. Ему туда раньше нас попасть нужно. Если он и вправду резидент, то оборвет все связи, уничтожит все, что может его изобличить, и, возможно, успеет скрыться. А самое главное, еще больше запугать старуху, мамашу его распрекрасную. Если она не станет молчать - ему конец. Впрочем, он не дурак: сам к старухе не сунется, понимает, что все пути к ней мы перекрыли. Значит, будет искать что-то другое...
Честно говоря, я не был подготовлен к решению. О возможности побега предупредили пограничников - так. Но в Сухуми меня заверили, что каждый его шаг в Батуми будет взят под контроль. Значит, нужно встретиться с оперативной группой раньше, чем она возьмет Сахарова под наблюдение и помешает его бегству в любом направлении.
Рискну? Рискну, пожалуй. Любое промедление может сорвать операцию. Я потянулся за сигаретами и тут же получил по рукам.
- Стоп! - сказала Галка. - Брось курить. Хватит одной пачки! - Она вырвала у меня вторую, к которой было потянулся. - А все-таки интересный у тебя, Сашка, был разговор, остросюжетный. (Я только хмыкнул в ответ.) Не находишь? Зря. Ужасно интересно вот так просто, в мирнейшей, можно сказать, обстановке, за чашкой кофе с врагом своим встретиться. С оголтелым врагом, смертельно тебя ненавидящим, готовым на все - хоть пулю в упор в переносицу, хоть бритвой с размаху по горлу, - и разговаривать вот как мы с тобой, с глазу на глаз, о самом для вас сокровенном... Об Одессе хоть вспомнили?
- Вспомнили. Они к тебе наутро из гестапо пришли, а тебя нет. Пусто. Так и сказал: "Переиграл ты меня, кавалер Бален де Балю".
- Даже прозвище помнит.
- Да, Галка, Пауля не проведешь. Вторично он откровенничать не будет. Обязательно заподозрит, Только, пожалуй, прямые контакты с ним уже не нужны. В Батуми и Новороссийске будем обедать и ужинать в городе. Или у капитана. Подумаем.
- Насторожится еще больше.
- Пусть. Теперь уже не страшно.
- Зато мне страшно.
- Только если упустим...
Так мы и проговорили почти до рассвета, пока не начался шторм. Нашу многоэтажную громадину хотя и плавно, но изрядно покачивало. Я вышел на палубу. В предрассветном сумраке ничего не различалось, кроме свинца неба и моря да белых гребней волн у самого борта - дальше они тускнели и размывались. Стоять было холодно и тоскливо. Я вернулся в каюту, лег и, как это ни странно, заснул под качку.
Разбудил меня телефон. Трубку сняла Галка.

- Да. Доброе утро... Это Тамара, - добавляет она уже для меня шепотом. - Почему такой голос? Только проснулась. Что? Вторую смену завтрака? Проспали, конечно. Все шторм - не могла спать из-за качки. Нет, нет, не беспокойтесь. - Галка прикрывает рукой телефонную трубку и шепчет: - Сахаров предлагает сходить к шеф-повару и соорудить для нас завтрак в каюте... Спасибо, Тамарочка. Поблагодари Михаила Даниловича и скажи, что мы завтракаем у капитана. Да, да. Уже договорились.
- Что за вольт, Галка? - удивляюсь я.
- А ты хочешь, чтобы Сахаров принес тебе завтрак из ресторана?
- Шеф может послать официантку.
- А если Сахаров все-таки принесет сам?
- С какой стати?
- Подумай. Ты очень уверен в том, что ему не захочется подсыпать тебе чего-нибудь в чай или кофе?
- Яд в кофе! Этим занимались, насколько я помню, Рене-флорентинец у Дюма и Чезаре Борджиа у Саббатини. Даже Сименон не подвергал Мегрэ такой вульгарной опасности.
- Почему обязательно яд? - витийствует Галка. - Есть и снотворные. Имеются и другие токсические средства, позволяющие положить человека на больничную койку. Ты же сам говорил, что ему важно попасть в Москву раньше нас.
- Между "важно попасть" и "попасть" не один шаг. Боюсь, что даже и яд теперь ему уже не поможет... А где же все-таки будем завтракать?
- Может быть, в кафе на причале?
- Причала еще не видно. Придется к твоему варианту прибегнуть.
- Какому варианту?
- Позвонить капитану.
Но телефон сам предупреждает меня.
- Вас просят срочно в радиорубку.
- Одевайся, Галка, и будь готова, - говорю я, срочно приобретая подходящий для палубы вид. - Когда позвоню, подымайся наверх.
В Москве меня уже дожидается у телефона Корецкий.
- Очень коротко, Александр Романович. Есть уже данные экспертизы по фотокарточкам. На фотоснимках Сахарова в 1970 году и в 1946-м после возвращения из плена установлено приблизительное тождество оригинала с оригиналом фотокарточки Пауля Гетцке, присланной из ГДР и датированной 1940 годом, с учетом, конечно, допустимых возрастных изменений.
- Почему приблизительное?
- На снимке Гетцке нет шрама на лице и несколько иная конфигурация губ.
- И шрам и складка губ могут быть результатом косметической операции.
- К сожалению, снимки даже при увеличении не позволяют установить косметическое вмешательство.
Я вздыхаю.
- Значит, остается лаборатория.
- Лабораторное исследование может быть проведено только после ареста обвиняемого.
- Знаю, Коля, знаю, - устало говорю я. - А как обстоит дело с идентификацией почерков?
- Пока никак. Эксперты в чем-то еще сомневаются. Окончательный результат экспертизы получим часа через два.
- Значит, в два позвоню по ВЧ.
- Лучше в три, Александр Романович. До трех обязательно позвонит Ермоленко. Предварительные данные обнадеживают. Бугров именно тот Бугров, который был в сорок шестом в Апрелевке, и Сахаров, о котором шла речь, именно тот Сахаров, который нам нужен. Ермоленко обещал позвонить тотчас же, как только все детали разговора с Бугровым будут уточнены.
- В три так в три, - согласился я. - Лишний час музыки не испортит. А как наблюдение в Апрелевке?
- По плану. Пост у дома и наблюдение за передвижением по городу. Пока тихо.
- Главное, не допускать встреч с неизвестными в городе лицами.
- Учтем, - отчеканивает Корецкий и кладет трубку.
Завтрак у капитана сервируется, едва я успеваю высказать свою просьбу. Мало того, мы получаем приглашение и на все дальнейшие завтраки, обеды и ужины вплоть до прибытия в Одессу. В личных контактах с Сахаровым уже необходимости нет. Главное сейчас - это встреча с батумской опергруппой раньше, чем Сахаров сойдет с теплохода.
Но и тут решение уже подготовлено. И даже, я бы сказал, с некоторым театральным эффектом. Пока мы завтракаем и слушаем занимательные капитанские байки о корабельном житье-бытье в загранрейсах, к теплоходу подходит катер из батумского порта, и высокий грузин в штатском появляется в капитанской каюте с просьбой немедленно связать его с полковником Гридневым. Все понятно. Я извиняюсь перед капитаном и выхожу с грузином на мостик.
- Старший лейтенант Лежава, - представляется он, - жду ваших распоряжений.
- Вы обо всем предупреждены или нужны разъяснения?
- Задача поставлена так. Сахаров должен быть опознан по фотоснимку. Снимки

розданы. Мы встречаем его у трапа, следуем за ним по городу, засекаем все встречи и разделяемся в зависимости от ситуации.
- Сколько у вас человек?
- Четверо. С нами легковая машина и мотоцикл.
- Учтите главное: его ни в коем случае нельзя упустить.
- Мы не упустим, а погранохрана предупреждена.
- Погранохрана не понадобится. За границу он не побежит. Вероятнее всего, попытается удрать на самолете в Москву.
- Билетов в Москву уже нет. На все рейсы до утра.
- Он может ждать до утра. Смущены? Что делать тогда, узнаете. А пока разберем другие варианты. Во-первых, можно достать билет и по блату.
- Постараемся пресечь и эту возможность, товарищ полковник.
- Можно вылететь в Москву и с других аэродромов. Скажем, из Сухуми, Адлера или Тбилиси. А туда добраться не так сложно.
- Будет сложно. Предупредим кассира.
- В городе не одна касса. Можно уйти в Сочи и на "Комете". В Сухуми тем более. А до Тбилиси поездом ночь езды. Вариантов много. Ну так вот: если он опередит или перехитрит вас, задержите его хотя бы под предлогом, что он не то лицо, за которое себя выдает, что требуется проверка подлинности его документов, и вызовите меня - я буду у вас в управлении. Это на случай, если он попытается бежать из Батуми. Если вернется на теплоход, не спускайте с него глаз, куда бы он ни направился. Наблюдение и днем и ночью. Учтите, что он отличный пловец и легко может вплавь добраться до берега. Все это диктует необходимость по крайней мере двоим из вас сопровождать нас до Одессы.
- Нас предупредили об этом, товарищ полковник.
- Кто поедет?
- Я и лейтенант Нодия.
- Вот и отлично, - улыбаюсь я. - Будем работать совместно. Дополнительные распоряжения получите по возвращении на теплоход. Каюту мы вам подберем поближе к Сахарову. А пока займите пост у лифта на шлюпочной палубе и ждите, пока он не выйдет из каюты. Третья от вестибюля, номер сто двадцать четыре. Вы его сразу узнаете, если он не сбрил бороду, а я думаю, что не сбрил. Он будет с женой - эффектная крашеная блондинка лет сорока, жемчуг в ушах, жемчужная нитка на шее. Пойдете вслед за ними, чтобы наблюдающие у трапа действовали безошибочно. Важно не упустить его.
- Будет исполнено. - Старший лейтенант машинально тянет руку ко лбу, но, вспомнив, что он в штатском, виновато раскланивается и уходит. Хороший, по-видимому, работник, толковый и не болтливый. С такими легко.
- Вторая палуба вниз, - говорю ему вслед.
- А я здесь все знаю, товарищ полковник, - оборачивается он, спускаясь по трапу к подвешенным в гнездах шлюпкам.
Мы выходим с Галкой на мостик. Капитан уже на посту, вводит судно в устье портовой бухты. Медленно, как в кадре набегающей кинокамеры, движется навстречу причудливая конструкция порта - панорама зданий, кранов, цистерн, больших и малых судов у причалов на фоне зеленого амфитеатра нагорий с россыпью белых и кремовых домиков. Я люблю это зрелище нарастающего перед глазами порта с его пестрой палитрой красок и праздничной суетой на причалах и набережных. Как хорошо наблюдать эту сцену, когда ты беззаботен и счастлив той полнотой радости, какую дают эта высота неба, жар солнца, ленивая синь моря и бронзовый загар на лицах встречающих. Галка так и смотрит сейчас - с радостным чувством свободы от житейских забот, забыла даже спросить о прервавшем наш завтрак госте с военного катера.
Впрочем, ошибаюсь - вспомнила.
- Ты кого это высматриваешь в толпе?
- Видишь двух парней у трапа? Один в желтой водолазке, с усиками, другой - в майке. Типичные "бичи". А вон еще один у машины. И мотоцикл вдали у стеночки.
- Твои люди?
- Предполагаю.
- Это их тот парень прислал? Оттуда?
- Ага.
- Я так и подумала. Больно вышколен, только что каблуками не щелкает.
- Он и должен быть вышколен. Старший лейтенант по званию. С нами до Одессы поедет.
- Зачем?
- Может понадобиться.
- Договорились?
- Конечно. Обо всем, что требуется. Давай вниз, хочу с Сахаровым на палубе потолкаться, пока они на берег не сошли.
Сахаровых мы встречаем двумя этажами ниже, у лифта. Они явно собрались на берег. У Тамары импортная пляжная сумка с головой тигра на белом пластике, на руке у Сахарова переброшен аккуратно вывернутый подкладкой наверх пиджак.
- На экскурсию или на пляж? - интересуется Галка.

Тамара обиженно морщится:
- Я хотела на экскурсию. Потрясная прогулка в ботанический сад на Зеленом Мысу. Но Миша почему-то не хочет.
- А вы куда? - спрашивает он с обычной сахаровской незаинтересованностью, словно и не было у нас никакого разговора вчера.
- Сейчас никуда. Подождем, пока не схлынет эта туристская толчея. А там, вероятно, тоже на пляж. Кстати, - говорю я Сахарову, - за буйки там плавать вам не удастся. Охрана.
Он молча пожимает плечами все с той же наигранной безразличностью.
Все идет как задумано: старший лейтенант Лежава в летней кремовой распашонке неотступно следует за Сахаровым. Он и в кабину лифта с ними вошел, и шагает сейчас за ними по трапу.
- Интересно, зачем Сахарову пиджак? - спрашивает Галка: тоже заметила.
- А ты не догадываешься?
- Кажется, да.
- Погляди-ка на этих ребят у трапа. Вот один уже садится на мотоцикл - думаю, в аэропорт махнет. Другой поплелся за нашей парочкой, а третий идет к машине.
- Кто это?
- Ты же его только что в лифте видела.
- Ясно.
- Все идет по плану.
У меня еще два часа свободного времени. В город ехать рано, а Галка теряет день.
- Ты бы на пляж поехала, - говорю я, - все-таки лучший пляж на побережье. Тамару найдешь. Вероятно, зареванную.
- Почему?
- Он же оставит ее на пляже. Вот ты и утешишь.
- А ты?
- Мне лишь через два часа надо быть в управлении. Кстати, может быть, я сегодня и не вернусь на теплоход. Возможно, мне придется срочно лететь в Москву. На сутки. Завтра, может быть даже утром, вернусь в Новороссийск. Как раз к теплоходу.
- Почему вдруг такая спешка?
- Все зависит от сложившейся ситуации, вернее, от некоторых ее обстоятельств. Каких, сам еще не знаю. Но, вероятнее всего, лететь придется.
- В связи с Бугровым?
- Не только. Это одна из связок, не больше. И не будем уточнять, Галочка. Всему свое время.
- А ведь верно сказал Сахаров: ты все-таки службист, Сашка.
- Обстоятельства, - неопределенно говорю я. - Задачи разделяются. Мне - одна, тебе - другая. Добровольно или вынужденно, но Сахаров обязательно вернется на теплоход. Будет рваться ко мне - не пускай. Скажи, что я нездоров, повысилось давление или сердце пошаливает, - словом, что-нибудь придумай. Врач будет предупрежден. Дверь каюты держи всегда на запоре, ключ при себе. Предупреди стюардессу, чтобы второй ключ никому не давала. Вот, собственно, и все. А заканчивать операцию будем на перегоне Новороссийск - Одесса.

ОБЛАВА

Вахтанг Мгеладзе, немолодой уже грузин в звании подполковника, говорит по-русски с легким акцентом. А внешне он чем-то напоминает Ираклия Андроникова, этого мастера короткого рассказа, - если не лицом, то каким-то только ему присущим обаянием.
- Похож? - улыбается он. - Многие говорят, а чем похож, понятия не имею. И рассказывать ничего не умею. Вместо рассказа я вам лучше рапорт Лежавы прочту.
- "Нинико, бери карандаш и стенографируй. Подполковника на месте нет, а у меня срочное донесение. Пиши. Полковник Гриднев задание уточнил. Надо не только проследить Сахарова во время его передвижений по городу, засечь все его встречи и явки, но и никоим образом не выпустить его из города. Только на теплоход - и никаких других вариантов. Первый вариант провалился сразу: в кассах аэропорта билетов на Москву не было. Только он вышел в зал ожидания и объявил во весь голос: "Друзья, - говорит, - кто захочет уступить мне билет в Москву, плачу вдвое". Никто не откликнулся. А он, как на рынке, еще громче: "Очень нужно, товарищи, поскорее попасть в Москву - человек при смерти! Может, кто с женой едет, так я и два билета возьму. По сто рублей, деньги на бочку". Тут кто-то зашевелился. Ну а мы тоже не простачки. Милиционер под боком - сразу в бой. "Не шуми, - говорит, - генацвале, нехорошо получается. А еще хуже спекуляцию разводить. Кто билет продаст, заберу обоих". Тут он извинения попросил: "Очень нужно, - говорит, - товарищ, простите". Ко второй кассе пошел, на местные рейсы. А там уже Нико Гавашели сидел. "Продажа билетов, - говорит (это он уже с начальством согласовал), - временно прекращена ввиду нелетной погоды". - "Какая же нелетная погода, - кипятится Сахаров, - когда на небе ни облачка!" - "Здесь нет, - говорит Нико, - а в горах грозовой фронт, понял?" Ну Сахаров наш совсем заскучал. Стоит сейчас в дверях, пока я по телефону докладываю, что и как, и размышляет, куда податься. Торадзе с Нодия уже у машины, меня ждут. Вот он шагнул в дверь, прощай пока, Нинико, некогда мне: бегу, догоняю. А Гавашели уже на вокзал помчался - на случай, если Сахаров в Тбилиси надумает с вечерним скорым. Будешь расшифровывать, смотри не перепутай - зарежу".
Я невольно не могу сдержать улыбки, но и тревоги скрыть не могу - очень уж

энергично действует Сахаров, очень уж ему хочется раньше меня в Москву попасть. И денег никаких не жалеет.
- Эх, не упустили бы, товарищ подполковник, - не могу я сдержаться.
Он смотрит на меня с таким успокаивающим радушием, что тревога моя тает, как мороженое на его блюдце.
- Извини, дорогой, не угощаю: совсем растаяло, - говорит он, поймав мой взгляд, - и давай так. Полковника и подполковника пока отменим, мы не на смотре. Я - Вахтанг, ты - Сандро, все, как у вас говорят, проще простого. Задача твоя мне ясна: из Сухуми предупредили. Ему не уйти. Мне уже все ясно: брать его ты не хочешь или потому, что цепочка, которая за ним тянется, тебе неясна, или потому, что оснований для ареста пока еще нет. Думаю, второе вернее. Так?
- Так, - говорю я, - основания в Москве добывают, а мне важно не выпустить его с теплохода, до Одессы довезти. Двух я у тебя забираю - предупрежден?
- Поедут Лежава и Нодия. От таких ни по морю, ни посуху не уйдешь. Будь спок, как там в Москве говорят, Райкин, кажется? А Сахаров этот что, из-за рубежа?
- Нет, - вздыхаю я, - из-за рубежа давно бы взяли. А то с сорок шестого в Москве живет. А в сорок третьем в Одессе в гестапо подвизался в чине гауптштурмфюрера. По национальности русский, по обстоятельствам немец, а по духу подлец.
- Тогда зачем спешить? Взять можно и позже, пусть гуляет до поры до времени. А пока нащупай всю его агентуру - связных, явки, шифровки, тайники, почтовые ящики.
- Нельзя. Нет времени. Он узнал меня и сразу понял, что открыт. Главное для него теперь - уйти от следствия. И если мы не разоблачим его до возвращения в Москву, он преспокойно оборвет все связи и с милой улыбкой предложит Немезиде ничью. А это, сам понимаешь, нас никак не устраивает. А если возьмем его до возвращения в Москву, то хоть кончик ниточки да останется. А там, смотри, и весь клубок размотаем. Вот он и рвется в Москву нас опередить.
- Почему бы тебе там его не встретить? У тебя же все шансы попасть в Москву раньше.
- Может, и придется слетать на сутки. Спецрейс устроишь?
- А почему нет? Туда и обратно.
- Обратно не сюда, а в Новороссийск, к теплоходу. Он сегодня вечером отойдет, в Новороссийске утром будет. А мою поездку сейчас с Москвой согласую.
Мгеладзе хрустит пальцами и вздыхает сочувственно.
- А жаль небось отпуска, а? На таком теплоходе только жить-поживать, а не шпионов ловить. Я сам прошлым летом на "Шота Руставели" такой же круиз проделал. Бассейн - царский, можно сказать, коньячок к ужину, пивком залейся. Я сам люблю и на сквознячке посидеть, и шариками на бильярде постукать, и кофейку у Махмуда вкусить - есть у нас такой мусульманин, кофе как аллах варит.
- Да, - говорю, - жаль, конечно, - и вздыхаю. И не пляж в голове, а мечущийся по городу Сахаров и Корецкий в Москве у телефона.
С ним я и соединяюсь по ВЧ.
- Есть новости? - спрашиваю.
- Вагон! Ермоленко встретился с Бугровым и уточнил все, что требуется. Сахаров Михаил Данилович бежал вместе с Бугровым из заключения в феврале сорок пятого года во время транспортировки лагерного эшелона на запад. Обстоятельства побега и события, ему предшествовавшие, очень интересны, но это не телефонный разговор. Главное же в том, что Бугров лично знал Сахарова, сражался с ним бок о бок в Словацких Татрах и даже получил от него фотокарточку, на которой они сняты вместе на биваке партизанского отряда Славко Бенека. Второе: Бугров категорически утверждает, что Сахаров погиб в марте того же года, когда он в составе партизанской пятерки прикрывал переброску отряда в горах. Погибли они близ Махалян на Братиславском шоссе. Там и похоронены, и памятник им поставлен - гранитная глыба с именами, среди которых и Сахаров. Снимок этот тоже имеется.
- Значит, Бугров не очевидец гибели Сахарова? - перебиваю я.
- Нет, но он принимал участие в захоронении погибших. Кроме того, одному из группы прикрытия, хотя и тяжело раненному, все же удалось спастись. Это Янек Ондра, бывший пулеметчик отряда. Сейчас он директор одного из телевизионных ателье в Братиславе.
- Вот что, Коля, - опять перебиваю я, - немедленно после разговора со мной свяжись с Братиславой. Попроси товарищей помочь нам. Пусть постараются найти этого Ондру и взять у него письменные показания о гибели группы прикрытия, и Сахарова в частности. Объясни товарищам срочность всего этого дела...
- Уже связались, - не без гордости сообщает Корецкий. - Ответ ожидаем сегодня же.
- Лады, - говорю я, - дальше. Бугрова - в Москву, сам понимаешь. Вместе с Ермоленко и всей документацией по делу. Тоже сегодня.
- Уже вылетели. Будут часам к шести, если в пути ничто не задержит. - В

голосе Корецкого уже звучит торжество угадавшего все шесть номеров в очередном тираже "Спортлото". - Теперь, я думаю, Александр Романович, можно и к старухе. К псевдомамаше Сахарова. Сослаться на то, что это какой-нибудь другой Сахаров, ей не удастся. Он все рассказал Бугрову: и кто его мать, и где она живет и работает. И об отношениях с ней рассказал. Не очень, оказывается, любила она сыночка. Парень о вузе мечтал, а она его работать заставила: деньги, мол, дома нужны. Учеником к мяснику на рынок определила; мясники, говорит, теперь лучше инженеров живут. А уходя в свой последний бой, Сахаров так и сказал Бугрову: "Найдешь, если жив будешь, в Апрелевке матушку, так передай ей, что подарков не шлю, а если умереть придется в бою, так умру с честью, ни имени своего, ни Родины не опозорив". Бугров бы так и передал, если б нашел ее по приезде, ну а потом, как мы знаем, по совету однополчанина своего передумал. Я полагаю завтра же ее навестить и поговорить по душам, благо основания для такого разговора у нас имеются, если, конечно, - добавляет он, - не будет других указаний.
- Будут, Коля, - говорю я, понимая, как огорчу я сейчас человека. - Навещу ее я, и не завтра, а сегодня же вечером. После того, как встречусь с Бугровым.
Корецкий долго молчит, так долго, что я уже начинаю думать, не произошло ли где-нибудь разъединения на линии.
- Ничего не понимаю, - доносится до меня наконец его недоумевающий голос, - вы откуда говорите, Александр Романович?
- Из Батуми, Коля. И в течение ближайшего часа отбываю в Москву.
- А как же Сахаров?
- Пока он мечется по городу в поисках билета на самолет. Надеется попасть в Москву раньше меня.
- И вы допустите?
- Нет, конечно. Его сопровождает в странствиях целая опергруппа, надежно его блокирующая. В конце концов, если понадобится, прибегнем к крайним мерам.
- Будете брать?
- Зачем? Просто попросим по-хорошему не покидать теплохода до прибытия в Одессу.
- На теплоходе палуб много, кают еще больше, а пассажиров по пальцам не сосчитаешь.
- Зато выход один, Коля. К трапу.
- Можно и через борт. Вплавь, если плавает. А плавать он умеет - в гестаповских школах и не тому выучат.
- Умеет, Коля! И до берега доплывет - что днем, что ночью. Только к борту его не подпустят.
- Что ж, вам виднее, - не очень охотно соглашается Корецкий.
Пусть огорчается. Дело есть дело.
- Задержи Бугрова и Ермоленко до моего прибытия, - заканчиваю я разговор. - Надеюсь, до семи буду, если погода позволит. Постарайся к этому времени и Ондру найти. Сам понимаешь, как важны сейчас его показания. Бугров плюс Ондра плюс памятник на могиле Сахарова - вот наши три роковые для Гетцке карты. И пиковая дама из Апрелевки ему уже не поможет.
Я расстаюсь с Корецким, но телефон меня не отпускает. Звонит городской аппарат. Мгеладзе слушает, говорит что-то по-грузински и передает трубку мне.
- Докладывает Лежава, товарищ полковник, - слышу я знакомый баритон. На этот раз рапорт старшего лейтенанта суховат, точен и лишен "вольностей" вроде "генацвале" и пресловутого "объекта", оброненных им в телефонной беседе с симпатичной стенографистской Нинико. - Звоню из отделения милиции морвокзала, куда только что доставлен задержанный нами гражданин Сахаров. Прорваться ему не удалось ни в Сочи, ни в Тбилиси. Правда, на железнодорожном вокзале через носильщика достал билет на тбилисский скорый, но проинструктированная нами милиция задержала и носильщика и незаконного владельца билета, добытого спекулятивным путем. Конечно, потом их отпустили, а билет вернули в кассу для продажи в порядке живой очереди. Гражданин Сахаров в очереди стоять не захотел, а помчался в порт. Задержись мы хотя бы минуты на две, он бы ушел: как раз в этот момент отходила от причала "Комета" в Сухуми. Он уже прыгнул с пристани на борт, но Торадзе успел все-таки остановить судно. Прямо с причала мы и доставили задержанного в отделение милиции. Задержание объяснили, как вы приказали: есть, мол, подозрение, что он выдает себя за другого, и требуется проверить подлинность его документов. Задержанный гражданин Сахаров проявил спокойствие и выдержку, не ругался и не кричал, только сказал, что обжалует незаконное задержание в прокуратуру города. Ни я, ни Нодия при этом не присутствовали - держимся в стороне, ведь нам еще придется встречаться на теплоходе, - а участвуют в задержании Торадзе и Гавашели. Так какие же будут указания, товарищ полковник?
- Сейчас приеду. Предупредите об этом задержанного, не называя моей фамилии. Все.
На моих часах без пяти три. Рейсовый самолет в Москву в шестнадцать сорок.

Говорю Мгеладзе:
- Спецрейса не надо. Обеспечь место в рейсовом. У меня еще полтора часа. Успею.
Через десять минут я уже у морвокзала. Машину на подходе останавливает Лежава.
- Докладываю, товарищ полковник. Задержанный Сахаров вместе с Торадзе и Гавашели находится в дежурке отделения милиции. Жду ваших распоряжений.
- Думаю, что Сахарова следует отпустить, пусть вернется на теплоход. А вам необходимо продолжить за ним наблюдение, как мы условились. Будьте наготове. Еще раз учтите: пловец первоклассный. В разговор не вступайте, но, если спросит что, отвечайте вежливо и по существу. Ко мне в каюту не допускайте: болен, мол. На теплоходе буду завтра. Тогда и поговорим.
Сахаров при виде меня не удивлен и не рассержен - видимо, был уверен, что приеду именно я.
- Что за детские игры? - спрашивает Сахаров, когда мы остаемся одни.
- Это не игра, а операция по задержанию государственного преступника. - Тон у меня официален и строг.
- Есть уже ордер на арест? - ухмыляется Сахаров. - Покажи.
- Это не арест, а задержание гражданина Сахарова по подозрению в том, что он не то лицо, за которое себя выдает.
- Так ты же не в милиции работаешь, Гриднев.
- Дело гауптштурмфюрера Гетцке проходит по моему ведомству, Сахаров.
- Партбилетом рискуешь.
- Ничуть. Нарушения процессуальных норм не будет. Твердо надеюсь, что буду иметь все основания просить прокурора о превращении твоего задержания в арест.
- А если не дождешься?
Я развожу руками, стараясь подчеркнуть огорчение.
- Тогда твое счастье. Вернешься в Москву к своим арбатским пенатам.
Сахаров молчит, долго думает, поджав губы, потом с явным удовольствием (как это у него получается, не понимаю) лениво потягивается и говорит:
- Есть смысл подождать, кавалер Бален де Балю. Считай, что предложение принято.
И мы выходим вместе, как два вполне расположенных друг к другу спутника по морскому пассажирскому рейсу. Торадзе и Гавашели исчезают, а Лежава и Нодия, видимо, следуют за нами, должны, хоть даже я их не замечаю.
Уже выходя из лифта, решаюсь сыграть. Полузакрыв глаза, прижимаюсь к стенке и тяжело вздыхаю.
- Что с тобой? - спрашивает Сахаров.
- Сердце, - выдавливаю я с трудом, - по-ша-ли-вает... - И еще раз вздыхаю, приложив руку к груди.
- Я провожу тебя до каюты, - говорит он.
Я, молча кивнув, соглашаюсь. Он доводит меня до двери, но, прежде чем открыть ее, я шепчу:
- Не вздумай удрать. Как бы я сейчас ни чувствовал себя, тебе все равно не уйти. Возьмут тут же, у трапа. Я не бросаюсь словами, ты знаешь. - И, открыв дверь, хрипло говорю удивленно встречающей меня Галке: - Валидол!
Сахаров, по-моему, еще стоит за дверью, и я, приложив палец к губам - молчи, мол, - сажусь на койку и продолжаю шепотом:
- Валидола не требуется. Как только Сахаров уйдет, я незаметно должен уйти.
- Значит, все-таки летишь?
- В шестнадцать сорок.
- Вернешься завтра?
- Рассчитываю.
- А мне как держаться?
- Главное, поддерживай версию болезни. С Тамарой и Сахаровым встречайся как можно реже. Держись сдержанно и огорченно. Все-таки я заболел и вынужден лежать в каюте.
И мы расстались, чтобы встретиться завтра в Новороссийске.

Москва

МИХАИЛ САХАРОВ

Я иду по широкому рабочему коридору, такому же родному и близкому, как и коридор моей московской квартиры. Останавливаюсь у двери со знакомой табличкой, стучу.
- Входите, - отвечает голос Корецкого.
Я вхожу и с удовольствием - не скрываю этого - наблюдаю немую сцену. Ермоленко и Корецкий. Что в их молчаливом приветствии? Радость или смущение, тайное недовольство от внезапного визита начальства или скрытый вздох облегчения, снимающий какую-то долю ответственности, тяжелой и, несомненно, тревожащей.
- Из Домодедова? - спрашивает Корецкий.
- Ага.

- Почему же не позвонили, Александр Романович? Мы бы машину прислали.
- Подумаешь, Цезарь прибыл. Добрался и на такси.
Я сажусь в кресло напротив Ермоленко, оставляя Корецкого на моем привычном месте за письменным столом, на котором теперь нет ни одной бумажки. Педантичный Коля, или, вернее, если принять во внимание звание и возраст, Николай Артемьевич Корецкий, в отличие от меня прячет все папки в сейф или в ящики стола, оставляя девственно чистым зеленое сукно под стеклянной плитой.
- А где же Бугров? - спрашиваю я удивленно.
- В столовой, - отвечает Ермоленко. Он без пиджака, в одной тенниске: в Москве тоже батумская жара. - За полчаса до вас прибыли. Я-то успел перекусить, а ему не удалось.
- Со щитом иль на щите? - лукаво осведомляюсь я.
- Темпов не учитываете, Александр Романович, - обижается Ермоленко. - Стали бы мы с Бугровым спешить, если б Фемида нам не содействовала. Да и Фортуна тоже.
Любит высокий стиль.
- А ну-ка без риторики, юноша. Серьезно. С чувством, с толком, с расстановкой. Докладывайте.
- По порядку, Александр Романович?
- С апрелевской разведки.
- Хотелось бы начать с матери Сахарова, но о ней в заключение. А начнем с соседей. За тридцать лет они переменились - кто умер, кто переехал, кто и до войны Сахаровым не интересовался. Помнит его один Суконцев, старик пенсионер. "До войны, - говорит, - складный мальчишка был, бедовый, но услужливый. Как-то раз в огороде помог, разок или два вместе на рыбалку ходили. А после войны только и видел его мельком, когда к матери на машине приезжал, - сначала на "Победе", потом на "Волге". Бородатый, солидный, словно директор треста; на меня даже не взглянул, не то чтобы поздороваться да старика вспомнить. Но я не расстраивался: кто он мне? Не сын, не племяш, я старше его на двадцать лет - мог и запамятовать: подумаешь, десяток окуней когда-то вместе выловили". С опознанием Сахарова соседями, как видите, не получилось. А довоенных дружков его я не нашел - ни парней, ни девушек. Даже странно, Александр Романович, показалось, словно их ветром сдуло. Указали мне на двух: Алексея Минина, одноклассника, - вместе с ним призывался, а после войны в местном продмаге работал, - так он за несколько месяцев до возвращения Сахарова трагически, можно сказать, погиб: ночью его на шоссе грузовиком сшибло. Кто сшиб, как, почему - неизвестно. Грузовик, оказывается, накануне со стоянки угнали, а потом где-то у Вострякова бросили. Начальник милиции так и сказал: "Пьяная авантюра - угнали, сбили, испугались, бросили". Никого не нашли. Второй, кто бы мог опознать Сахарова, тоже отпал: мясник с рынка Василий Жмых - у него Мишка Сахаров до призыва подручным работал. Так опять задача. Пил Жмых крепко. В армию его не взяли - хромой; жена бросила, детей не было - вот и пил с рыночных доходов. А когда Сахарову вернуться, Жмыха мертвым в канаве нашли: делириум тременс, как говорят врачи. Смерть от перепоя - не придерешься.
Я делаю предостерегающий жест рукой - остановись, мол, погоди. Навязчивая мысль приходит в голову, я еще ее осознать не могу, но Ермоленко уже понимающе улыбается:
- Тоже ухватились, товарищ полковник? И меня зацепило. Почему это два человека, единственные два человека, которые близко знали довоенного Сахарова и могли бы опознать его при встрече после войны, вдруг оба почти в одно и то же время погибают якобы от несчастного случая?
- Не торопись, Ермолай, не кроссворд разгадываем, - прерывает его Корецкий. - Признаков насильственной смерти не было. Теперь тем более их не найти - дело давнее. Гипотезы о неслучайности нам ничего не дают.
- Но подтверждают версию о проникновении фиктивного Сахарова в Советский Союз. Видимо, настоящий Сахаров был похож на Волошина-Гетцке. Их свели в лагере - об этом вам, товарищ полковник, Бугров расскажет, он слышал все от самого Сахарова. Ну а потом как обычно: уничтожение документов, фотокарточек и образцов почерка "довоенного" Сахарова... Примеры работы фашистской разведки нам, к сожалению, известны.
- Кстати, - перебиваю я, - каковы данные экспертизы по идентификации почерков?
Корецкий вынимает папку, в которой на видном месте красуется любительское фото памятного мне по Одессе черномундирного гестаповца Гетцке и светловолосой Герты Циммер, симпатичной немочки с арийским профилем. Несмотря на отсутствие бороды и тридцатилетнюю разницу в возрасте, при желании можно увидеть и сходство между бритым Гетцке и бородатым Сахаровым. Но только при желании - прокуратура и суд могут и усомниться. Сходство почерков, уже известное мне из телеграфных переговоров с Корецким, - надписи на обороте карточки и расписок Сахарова на документах из комиссионного магазина, - более определенно. Экспертиза подтверждает идентичность (по наклону букв, и по расстоянию между ними, и по характеру нажима), но делает все-таки оговорочку. Экспертов несколько смущают те же тридцатилетняя дистанция между образцами и отличие немецкой остроугольной готики от округленной плавности русского рукописного текста. Если судья не буквоед, оговорочка, быть может, роли и не сыграет, но кто знает, равенство Гетцке - Сахаров и тут может быть не доказано.
- Зато с Бугровым порядок, - утешает меня Ермоленко и, зная мою шахматную

страстишку, добавляет: - Классический эндшпиль, товарищ полковник. Смертельный и неожиданный ход конем.
Но мне почему-то невесело.
- Документы по версии Бугрова подобраны? - спрашиваю я у Корецкого.
Вместо ответа он так же молча извлекает из стола вторую папку, в которой несколько фотоснимков и сообщение из Братиславы в двух экземплярах - перевод и оригинал. На первом, явно любительском снимке, но снятом при хорошем дневном освещении, два бородача в овечьих меховых безрукавках и немецких солдатских сапогах, должно быть снятых с мертвых фашистских карателей. В руках у обоих "шмайсеры". Позади каменный горный уступ и прилепившаяся к скале тощенькая сосенка. Как я ни вглядываюсь в лица, не нахожу в них ничего знакомого. На обороте снимка надпись по-русски, сделанная, по-видимому, трофейной авторучкой: "Другу и соратнику Ване Бугрову на память о хорошем дне. Много фашистских сволочей под этой скалой полегло. Михаил". А ниже - другой текст, тоже по-русски, но другими, более свежими чернилами и другим почерком: "Снято в конце марта сорок пятого года в Словацких Татрах после разгрома отряда немецко-фашистских карателей".
- Внизу это Бугров написал, - поясняет Корецкий. - Вот этот слева, ростом поменьше. А это - Сахаров, - указывает он на бородача со "шмайсером", стоящего у края обрыва. - Вот его увеличенное изображение, сделанное уже у нас в лаборатории.
На этом снимке крупно лицо бородача, чем-то напоминающего Волошина-Гетцке. Но только чем-то. Может быть, лоб и нос похожи, может быть, шрам, вгрызающийся в бороду на щеке. Но, в общем-то, лица разные: и бороды непохожие, по-разному растут и завихряются, другие глаза, другие губы. Я сравниваю лежащий рядом снимок Сахарова из комиссионки, лишний раз убеждающий, что действительный Сахаров отнюдь не двойник фиктивного - так, случайное сходство, даже не близкое, а весьма поверхностное сходство лиц, которое можно увидеть в фототеках "Мосфильма".
- Ни малейшего сходства! - радостно утверждает Ермоленко, выхватывая у меня карточку Сахарова-Гетцке. - Все другое: и глаза-щелочки, и борода из парикмахерской. Вот шрам только...
Торопится парень с выводами. Жаль даже охлаждать его. Но это делает за меня Корецкий:
- Есть сходство, увы. Хоть различий, конечно, больше, но различия-то и могут обернуться против бугровской версии. Ведь снимков довоенного Сахарова у нас нет. На кого он похож, на того или на этого? И спросить некого, кроме мамаши. Вот тут-то и есть закавыка.
Он прав: закавыка действительно есть, но есть и возможность ее обойти.
- Передай снимки по бильдаппарату в Одессу. Пусть проверят у Волошиной, какой из двух бородачей больше похож на ее сына. Пошли сейчас же. Может, к утру и ответ получим. Мне все равно раньше завтрашнего утра не вылететь.
Корецкий уходит со снимками, и мы остаемся одни. Ермоленко молчит из деликатности, не решаясь заговорить первым. Молчу и я. Думаю... Все-таки различия лиц на обоих снимках - это наш шанс, а не наших противников. Они, эти различия, подкрепляют нашу основную версию. Бугров лично знал человека на фотокарточке, снятой в партизанском краю в Словакии, знал его и живым и мертвым, видел простреленное тело его в кустарнике близ Михалян, где стоит сейчас приземистый гранитный обелиск с выбитыми на нем именами погибших. Я беру снимок и читаю:

ЯРОСЛАВ МИТИЧ АНТОН ГОЛЕМБА МИХАЛ САХАРОВ ЧЕСЛАВ ВОДИЧКА

Михал Сахаров! Что можно выдвинуть против этого высеченного на камне свидетельства? Может быть, у погибшего было другое имя? Может быть, он по каким-то причинам только называл себя Сахаровым? Но зачем русскому советскому человеку даже на территории, занятой врагом, до последнего дыхания боровшемуся против фашистской скверны, - зачем партизану и антифашисту скрывать свое настоящее имя от друзей и соратников? Ведь он назвал не только себя, но и свое местожительство в СССР, имя и адрес матери, которой и послал слова предсмертного прощания. А может, под его именем все же захоронен кто-то другой? Может быть, Бугров ошибся, что-то помешало ему узнать в убитом своего боевого товарища, и не точное знание, а только догадка обусловила список имен на памятнике? Но ведь жив и другой свидетель, непосредственный участник последнего боя партизанской пятерки.
Я беру сообщение из Братиславы - гриф ведомства, дата, краткая сопроводиловка к стенограмме беседы с директором телевизионного ателье в Братиславе Ондрой Янеком.
"Вопрос. Где вы находились в феврале - марте 1945 года?
Ответ. В составе партизанского отряда майора Бенека в Словацких Татрах.
Вопрос. Расскажите о вашей последней боевой операции.

Ответ. Мы прикрывали отход отряда в районе Кропачева. Пять человек - я, Големба, Водичка, Митич и Сахаров.
Вопрос. Вы лично видели в бою Сахарова?
Ответ. Он находился на огневой позиции в трех метрах от меня. Мы держались около часа, пока нас всех не перебили каратели. Я был тяжело ранен, лежал без сознания, и гитлеровцы сочли меня тоже убитым.
Вопрос. Сахаров не менял позиции во время боя?
Ответ. Нет. Михал был убит первым, и я занял его позицию.
Вопрос. Вы были уверены, что он убит?
Ответ. Пуля попала в глаз и размозжила затылок.
Вопрос. Можно ли было узнать его после смерти?
Ответ. Конечно. Лицо его не очень пострадало".
- Спасибо, Ондра. В своем братиславском ателье ты взял сейчас за горло еще одного фашистского выродка, который думает, что ушел от возмездия.
Последние слова я невольно произношу вслух и тотчас же слышу ответный возглас Ермоленко:
- Не ушел и не уйдет, товарищ полковник! Фактически он изобличен, и мы накапливаем свидетельства уже не столько против него, сколько против его псевдоматери.
Соображает Ермоленко. Это и есть направление нашего главного удара. Именно здесь должна быть прорвана оборона Волошина-Гетцке. Если прорвем - вс„!
- Трудная старуха, - продолжает Ермоленко, - хитрая и расчетливая. Ничего от сердца, от чувства - все от рассудка, расчета. Это не только мое впечатление. Ни один сосед, с кем бы я ни говорил, доброго слова о ней не сказал. Надменна, хвастлива и жадна. Летом и осенью на крылечке спит, чтобы в сад никто не забрался. Охотничье ружье у нее для этого есть - солью заряжено. Я, правда, не видел, но соседи уверяют, что есть.
- Сплетни, возможно.
- Может, и сплетни. Только в поселке ее никто не любит, и она никого. Все у нее кляузники да пакостники. "Неужто все?" - спрашиваю. "Все, батюшка, все. Клубника у меня уродится, так норовят какую-нибудь гадость подбросить, спелу ягодку попортить". - "И ваш сын, - говорю, - потому ни с кем здесь не знается?" - "Потому, батюшка, потому что порядочному человеку с подонками говорить не о чем. Не того огорода капуста".
- Так и разговаривала?
- Именно так. Этакая гоголевская Коробочка, только тощая, как палка от щетки. На слова не скупится, а ни одному слову не веришь. "Мать я отзывчивая, сына не беспокою, от дела не отрываю, рада и минутке, какую мне уделит..." Прямо этикетка с консервной банки. На этикетке - материнская нежность, а в жестянке - сберкнижка. Только на последних минутах приоткрылась - человеческим языком заговорила. Злым, но искренним. Я ее еще раз о подарках сына спросил. "А это вас, - говорит, - совсем не касается и отношения к мужеству советских военнопленных не имеет. И вообще не кажется ли вам, что наш разговор несколько затянулся? - И, прямая, не сгибаясь, подходит к двери, распахивает ее и, указывая перстом на крыльцо, цедит сквозь зубы: - Прошу!" Тут Ермоленко вздыхает и грустно заканчивает:
- Вот где у вас закавыка, как говорит майор Корецкий, а не в сходстве или различии почерков и лиц. Тут лицо ясное, замороженное. Для такого коловорот нужен, а не простое человеческое слово. Трудный у вас разговор будет, Александр Романович.
- Боюсь, что да.
- Когда встреча?
- Думаю, сегодня.
- Прочтите мой доклад Николаю Артемьевичу. Там все подробно изложено.
- Прочту обязательно. Хотя майор Корецкий уже по телефону мне все изложил. Во всяком случае, главное.
В этот момент щелкает дверная ручка, и я слышу голос Корецкого: "Входите, Иван Тимофеевич". В комнату протискивается кряжистый, бритоголовый, моих лет человек с рабочими, неотмываемыми от масла и смазки руками. Он явно не знает, куда их девать: в карманы неудобно, за спину несподручно, по швам не положено. Ему бы гаечный ключ да пассатижи в привычные пальцы, а тут приходится, как газетчику, рассказывать да писать.
- Бугров Иван Тимофеевич, - представляется он.
Я приглашаю его сесть.

БУГРОВ ВСПОМИНАЕТ

- Ну что ж, начнем, Иван Тимофеевич, - говорю я, включая магнитофон.
Бугров смущается.
- Я ведь уже рассказывал все как было, товарищ следователь, товарищу Ермоленко рассказал. Боюсь, как бы не напутать чего.
- А вы не бойтесь, Иван Тимофеевич, - успокаиваю я его, - рассказ ваш нам очень пригодился, а сейчас я официально допрашиваю вас как свидетеля по делу Волошина-Гетцке.
- Закурить можно? - спрашивает Бугров, неловко шевеля пальцами: ему явно

не нравится слово "допрашиваю".
- Курите и не смущайтесь. Вот, взгляните, пожалуйста, - я раскладываю перед ним несколько фотографий. - Узнаете кого-нибудь?
Бугров долго смотрит на карточки, потом выбирает сахаровскую, говорит неуверенно:
- Вот этот вроде на Мишу Сахарова походит. Здорово походит, а все ж не он. Что-то не то, чужое, не могу понять что, но лицо другое...
- Где вы познакомились с Сахаровым Михаилом Даниловичем?
- В седьмом бараке лагеря для советских военнопленных в горной Словакии, в районе Гачево-Мяты. Было это в августе или в сентябре сорок четвертого года. В конце лета. Сахарова вместе с транспортом других заключенных перевели из концлагеря, эвакуированною в связи с наступлением Советской Армии. Выглядел он измученным, но держался бодро. Не то чтобы страха или подавленности, даже душевной тоски, которой там многие наши болели, я у него не заметил. Вот эта внутренняя гордость советская, которую не истребили ни унижения, ни каторжный труд, и возмущала лагерное начальство Из пяти месяцев пребывания в лагере он половину в карцере просидел. Только однажды вдруг что-то переменилось.
- В нем?
- Нет. В отношении к нему. Меньше стали придираться на выработке, меньше теребили в бараке. Он сразу подметил перемену и сказал мне: "Не к добру это, Ваня. Должно быть, отправят скоро в небесную рейхсканцелярию". Однажды наш капо, подлец, из уголовников, дезертир из штрафной роты - Мохнач мы его называли, - направляет его к коменданту. Конец, думаем. Жду его, а сердце болит: увидимся ли? А он и вернулся. "Ну что, - спрашиваю, - били?" - "Нет, - говорит, - пальцем не тронули. Только непонятный был разговор: пытали меня о том, о сем, а зачем, неизвестно". И рассказал, что сначала нечто вроде медицинского осмотра прошел. Всего осмотрели, а шрам на лице даже сфотографировали - именно шрам, а потом уже все лицо и в фас и в профиль, хотя карточки наши в лагерной картотеке уже имелись. А тут даже в рот заглянули, все зубы пересчитали, какие остались. И все требовали: "Говори правду, а не то в расход". Может быть, они и по-другому это называли, это я Мишины слова по-своему переиначиваю, а смысл тот. Все чтобы по правде. Сахаров, конечно, удивляется: "Зачем все это вам? Если шпионом хотите сделать - не выйдет. Родину не продам". А они смеются: "Нет, шпионом ты нам не нужен, просто мы ищем среди вас людей, которых Советская власть обидела". - "А меня, - говорит Сахаров, - она не обижала". - "Так, может быть, - спрашивают, - родные тебя обижали?" - "А родных никого у меня нет, - говорит Сахаров, - кроме матери. Строгая, - говорит, - была, резкая, шалостей не прощала, но мать - это мать, и обижаться на нее не следует". Тут они, как он рассказал, потрещали меж собой по-немецки и сказали, чтобы в барак возвращался.
- А кто был на этом допросе в комендатуре, Сахаров не рассказывал? - спрашиваю я у Бугрова.
- Сейчас уже не помню, - признается он. - Кажется, кто-то из лагерного начальства и какие-то чужие штурмфюреры - не знаю я их званий, - те же бешеные собаки в черных мундирах. Сахаров только вскользь о них упомянул, уж очень удивил его самый допрос.
- А после допроса что было?
- Ничего. Все как будто по-прежнему. Та же мука мученическая на выработке и в бараке, и тот же брандахлыст на еду, та же солома на подстилку. А когда его в карцер опять посадили, Миша даже обрадовался. "Слава богу, - говорит, - никаких перемен не будет". Вернулся он дня через три, вид прежний, как у загнанной кобылы, чуть с ног не валится, только с лица опять смурной, недоверчивый. "Не пойму, Ваня, - говорит, - их механики. И карцер не прежний, теплее как будто, и солома на полу, да и не один я в карцере, а с парнем, одних лет со мной, в плен попал, говорит, под Харьковом. С тех пор, как и я, в лагерях мытарится. Штангу до войны выжимал, а сейчас, смеется, вешалкой стал". Про вешалку, я понимаю, он для красивого словца сказал, потому, что, по словам Миши, выглядел, по нашему положению, сытно. Миша даже подумал, что подсадную утку ему подкинули, а потом усомнился. На побег не подговаривает, о товарищах не расспрашивает, а болтает все о родной Одессе-маме, где он родился и вырос. О школе рассказывает, об улицах, о море, даже скумбрию копченую вспомнил. Ну, Сахаров и отошел. Тоже стал вспоминать и о доме рассказывать. Не понравился мне этот разговор в карцере: зря говорил Миша, расчувствовался. А вдруг все-таки одессит этот действительно утка подсадная? Но Сахаров не поверил. "А что, - говорит, - он от меня выведал? Как я пять двоек за один день домой принес, как на рынке мясо рубить учился - где кострец, где огузок - или как у матери цветные карандаши стащил да на рынке продал. И, честно говоря, Ваня, это я матери соврал, что карандаши продал, а на самом деле одноногой Верке подарил - на костылях она ходила, поездом ногу отрезало. Да только одесситу этого не рассказал, не захотелось как-то. Вот и вся моя информация - поди, мол, стучи. Нет, - говорит, - Ваня, не стукач он, не паразит, а такой же, как и мы, горемыка".
То, что рассказал сейчас Бугров, бесценно, и я немедленно его прерываю:

- Давайте уточним, Иван Тимофеевич. Итак, Сахаров рассказал одесситу про пять двоек, заработанных за один день в школе, про то, как мясо рубить учился и как цветные карандаши у матери стащил и на рынке продал?
- Точно.
- А вам сказал, что карандаши не на рынке продал, а больной девочке подарил?
- Точно. Именно так и сказал.
- Ну а потом?
- Потом страшно было. Два десятка заключенных из нашего барака, в том числе и меня с Мишей, включили в партию смертников. Значит, так...
Я слушаю тихий рассказ Бугрова не прерывая. Не новая, но всегда страшная история массового истребления людей, у которых уже отняли все, кроме жизни. Теперь отнимали и жизнь Печей в лагере не было, захоронение в скальном грунте требовало больших запасов взрывчатки, сжигать штабелями тоже было невыгодно: человек горит долго, нужно топливо, а горючее в "третьей империи" уже стали в те дни экономить. Предназначенных к ликвидации наиболее истощенных и уже неспособных к работе людей пересылали специальными эшелонами в концлагерь побольше, где и сжигали их в специально оборудованных лагерных топках. В такой транспорт попали и Сахаров с Бугровым. Он рассказывал об этом нескладно, но образно. Я почти сам ощущал эту грохочущую тьму на колесах, смрад от набитых на грязных нарах, как спички в коробке, немытых, некормленых, нездоровых людей, их тяжелое свистящее дыхание, эту мучительную ломоту в костях, ледяной холод не топленного в январскую стужу вагона. Я почти видел вырезанную самодельным ножом дыру в основании вагона, ее полуобрубленные, полуобломанные края, ее рябящую пустоту, позволявшую человеку броситься в межрельсовую гремящую тьму, не зацепившись о края выреза. Кто-то не рискнул броситься: слишком страшно, да и все равно помирать. Кто-то прыгнул не раздумывая по той же причине: все равно помирать. Выпрыгнуть из вагона удалось всем рискнувшим - охрана ничего не услышала и тем более не увидела в темноте безлунной январской ночи, но спаслись далеко не все. Многие так и остались лежать на скальном грунте. Бугров ушибся, но встал, нашел без памяти лежавшего Сахарова; к счастью, и тот ничего не сломал и не вывихнул. Потом к ним присоединились еще четверо, и всю ночь шли они по горной тропе ощупью, цепляясь за кусты и спотыкаясь о камни. Двух в темноте потеряли - должно быть, свалились где-то без сил, а остальные еще полдня карабкались по горному обледеневшему склону, пока не наткнулись на партизанский патруль. Обогрелись, привыкли, прижились. Мало-помалу преодолели и языковой барьер, благо язык-то ведь тоже славянский, что-то в нем и так было понятно, без перевода. Воевали умело, профессионально, заслужив одобрение и уважение новых друзей. Эту часть рассказа Бугров почти скомкал, даже на скороговорку перешел, и его можно было понять: война всюду одинакова, если ею движет ненависть к твоим поработителям.
- Вы и в отряде вместе держались, Иван Тимофеевич?
- Точно. Всегда рядышком, как свояки.
- Ну и как, грустил он по дому, вспоминал что-нибудь?
- Кто из нас не грустил тогда, товарищ следователь? За тысячу верст от дому - заплачешь, когда друзей да любимых вспомнишь. У меня вот невеста была...
- А у Сахарова?
- Не было у него невесты. Рассказывал, что всегда был замкнутым парнем, больше интересовался книжками, а не девушками. Нравилась ему какая-то дивчина в полку, но даже ее имени не назвал.
- А о матери вспоминал?
- Не было у него матери.
Я недоуменно переглядываюсь с Ермоленко и Корецким. Реплика Бугрова настораживает. Что он хочет этим сказать?
- А эта, которая в Апрелевке, не мать, а мачеха. Мать-то от родов умерла, а в метрику соседку вписали, учительницу. Как и почему это вышло, Сахаров не знал. Может, потому, что учительница эта за его отца замуж хотела выйти и ребенка на свое имя взяла, чтоб привязать крепче. Жадная до денег всегда была, а отец Миши много зарабатывал на фабрике граммофонных пластинок. Разбирал, говорит, на антресолях старые отцовские бумаги и нашел письмо его из больницы к жене. Заражение крови у него тогда определили, оттого и умер. А в письме написал, чтоб мальчишку берегла, правды ему не открывала, что, мол, это и ему и ей хорошо. У него будет мать, а не мачеха, а у нее - сын, на которого в летах и опереться можно. Миша даже зубами скрежетал, когда рассказывал.
Ценность того, что говорил Бугров, определялась не новизной или неожиданностью, а тем, что он полностью раскрывал характер Анфисы Егоровны Сахаровой и психологические мотивы ее преступления. Не только жадность к деньгам побудила ее признать сыном чужого и, несомненно, опасного человека и не только его вероятный шантаж утвердил ее в этом признании, но и трезвый расчет, что ее слово - слово матери - всегда будет решающим в споре о личности сына, но и равнодушие к судьбе пасынка, который, как она знала от Гетцке, был сожжен в топке гитлеровского концлагеря.
- А не говорил ли вам Сахаров, как она реагировала на его открытие?

- Он не сказал ей: испугался, что выгонит. А куда ему деваться в пятнадцать лет без паспорта и без денег? Так и жили как кошка с собакой: она помыкала, он терпел. Потому и просил меня ей передать, чтобы подарков не ждала от него, а я, честно говоря, был даже доволен, что не застал ее в Апрелевке, когда приезжал к Хлебникову. Ну а рассказывать ему обо всем не стал: не близкий он Сахарову человек, не его дело.
- Значит, псевдосын так и не знает, что он псевдопасынок? - говорит Корецкий.
Я доволен.
- Еще одно преимущество в нашей беседе с Анфисой Егоровной. - Я смотрю на часы - половина девятого. Есть шанс, что еще успею попасть в Апрелевку и наверняка застану ее у телевизора.
- Магнитофон возьмете?
- Зачем? Мы просто поговорим. По душам. А магнитофон включим, когда мадам будет у нас на допросе сидеть.
Я без плаща, в штатском, даже без головного убора. Самый подходящий вид для разговора по душам с "пиковой дамой".

ТРУДНЫЙ РАЗГОВОР

Большая комната, торшерный сумрак, цветной экран телевизора, обстановка "жилой комнаты", чешская или финская, не знаю, но, по-видимому, не так давно купленная. Хозяйка дома стоит передо мной в длинном домашнем халате, высокая, голубовато-седая, как говорят, хорошо сохранившаяся для своих лет, но очень уж прямая и угловатая. Лицо строгое, даже суровое, с синеватой складкой ненакрашенных губ и действительно пронзающими насквозь глазами. Она возвращает мне мое служебное удостоверение и не играя в безразличие, а искренне безразлично спрашивает:
- Где же ордер?
- Какой ордер?
- На арест или на обыск.
- Вы меня не поняли, Анфиса Егоровна. - Я стараюсь быть любезным, хотя и с оттенком суховатости. - Я к вам по делу, очень важному и для меня и для вас, визит неофициальный, необходимость поговорить.
- Значит, допрос?
- И опять ошиблись, Анфиса Егоровна. Просто разговор по душам, без протоколов и записей. Виноват, что потревожил вас поздно, но вы, как я вижу, еще не ложились спать. И телевизор включен. Кстати, вы его выключите, он нам не понадобится.
- Тогда снимите пиджак и садитесь к столу.
- Зачем же пиджак? - удивляюсь я. - Неловко как-то, я в подтяжках, неэстетично. Да у вас и не жарко.
- Но и не холодно. И пусть без эстетики, зато без всяких записывающих приборов - не знаю, что у вас там в карманах. Повесьте пиджак вон на тот гвоздик, от стола подальше.
Я повинуюсь и возвращаюсь к столу; хорошо еще, что подтяжки импортные - белые, как у гимнастов на снарядах: этакий пожилой тренер между двумя занятиями.
- Что же вас интересует? - спрашивает она, оставаясь и на стуле такой же прямой и жесткой. Великолепно "держит спину" - сказал бы о ней хореограф.
- Меня интересует ваш сын после его возвращения с войны, с первого появления в этом доме, с первых минут вашей встречи.
- Я бы хотела знать, почему это вас интересует.
- Я объясню несколько позже. А сейчас попрошу ответить: как прошла ваша встреча? Сразу ли вы узнали его? В чем-то он изменился, что удивило или смутило вас? Каков был, так сказать, эмоциональный тонус этой минуты?
Она недоуменно пожимает плечами.
- Странный вопрос. Очень странный. Встретились как мать и сын после долгой разлуки. Эмоциональный тонус? Смешно. Я уже и на возвращение его не надеялась. А что удивило? Ничего не удивило. Ну, повзрослел, почернел, отрастил бороду, но как может близкий человек остаться неузнаваемым?
Я вспоминаю слова Ермоленко о двуличности Сахаровой и об ее "речевой манере" с подделкой под народный говорок. Двуличность сразу же подтверждается: речевая манера уже совершенно другая. Сейчас это действительно бывшая учительница, трезво мыслящая, с быстрой реакцией и привычной ей речью вполне интеллигентного человека. Ермоленко она не разгадала, а я ей сразу открылся, ну и сообразила, конечно, в какой манере ей вести разговор.
О Ермоленко, между прочим, и она вспомнила.
- О встрече с сыном я уже, кстати, рассказывала. Спрашивал меня тут один. От вас или из газеты.
- Возможно. Только нынешний ваш рассказ странно не совпадает с рассказом вашей соседки, Аксеновой. Она была невольным свидетелем этой встречи - выстиранное белье развешивала на смежном заборе. По ее словам, вы встретили сына на крыльце, удивленно спросили: "Что вам угодно?" - "Мама! - воскликнул он. - Я же Миша, неужто не узнала?" Вы долго всматривались, не спускаясь вниз, потом сказали: "Странно. И голос не узнаю". - "Это у меня после контузии", - пояснил он, взбежал по ступенькам, обнял вас и втолкнул в дверь. Аксенова твердо уверена, что все произошло именно так.
- А вы знаете, кто такая Аксенова? Первый кляузник и доносчик в поселке.

Ее кляузы уже надоели всем и в милиции и в райкоме.
- Зачем же ей лгать в данном случае? Никакого смысла и никакой выгоды.
- Смысл один - сделать гадость, - брезгливо цедит Анфиса Егоровна. - И едва ли вас украшают поиски информации на помойке. Да и зачем, собственно, эта информация? Почему ваше ведомство интересуют такие детали, как радостный смех или возглас удивления при встрече? И какая разница в том, узнала ли я сына сразу или спустя две минуты, на крыльце или в доме?
- Потому что мы располагаем сведениями, что ваш так называемый сын, Михаил Данилович Сахаров, совсем не то лицо, за которое себя выдает.
Она не удивлена, не испугана, только чуть-чуть вздернула брови. Великолепная выдержка: получила телеграмму от Сахарова и соответственно подготовилась.
- Для серьезного разговора, по-моему, совершенно несерьезная постановка вопроса. Вы говорите матери, что ее сын не сын, а чужой дядя. Цирк.
Отвечаю тем же:
- В основе вашей бравады - неправда. Человек, который называет себя Сахаровым, во-первых, не Сахаров, во-вторых, не ваш сын.
- Бред. Я не слепа, не глуха и психически нормальна.
- И все-таки не вы его мать.
- А кто же, по-вашему?
- Рискну сказать правду. Нам известна его настоящая мать. Это Мария Сергеевна Волошина. Живет в Одессе и может дать показания.
Сахарова по-прежнему "держит спину". Ни тени смущения.
- Значит, еще не дала показаний. И не даст, если не идиотка. Проиграет иск в любой судебной инстанции. Конечно, я понимаю, что спрашиваете здесь вы, а не я. Но разрешите все-таки спросить: что общего у взыскателя алиментов с задачами государственной безопасности?
- Речь идет не о взыскании алиментов, что вы сами прекрасно понимаете, - говорю я, вкладывая в слова всю необходимую здесь суровость. - Речь идет о розыске преступника.
Гражданин СССР, проживающий в Москве с паспортом Михаила Даниловича Сахарова и называющий себя вашим сыном, на самом деле Павел Волошин, русский по национальности, одессит по месту рождения, эмигрант по личному выбору, нацист по убеждению, сумевший сменить русскую фамилию Волошин на немецкую Гетцке, гауптштурмфюрер по званию в годы немецко-фашистской агрессии, гестаповец по месту работы и палач по призванию, на совести которого сотни жертв - повешенных и расстрелянных, угнанных на каторжные работы в Германию и просто замученных пытками в одесском гестапо. Еще в конце войны была подготовлена переброска Волошина-Гетцке в СССР под видом бывшего военнопленного Сахарова, что и удалось ему при вашем вольном или невольном содействии.
- Но где же тогда мой настоящий сын? - Она задает этот вопрос с легким оттенком иронии, так, чтобы не подумали, что она поверила.
Но я уточняю и уточняю.
- Гетцке и его хозяева полагают, что Сахарова сожгли в лагерной топке. Его и должны были сжечь. Но ему удалось обмануть палачей и бежать. О побеге случайно никто не узнал, а его, истощенного и больного, подобрали и вылечили партизаны Словакии.
- Он жив?
- К сожалению, убит.
- А почему я должна этому верить?
Я вынимаю уже известные мне фотокарточки из папки Корецкого - снимки Сахарова, средний и крупный план, и обелиск с его именем на Братиславском шоссе.
Она долго и внимательно рассматривает фотографии.
- Может, это какой-нибудь другой Сахаров? Может быть, даже не русский, словак? Тут написано не Михаил, а Михал.
- Так его называли в отряде.
- Еще раз повторяю: почему я должна этому верить?
- Дополнительные аргументы потом. Прежде всего сходство.
- Оно не убеждает. Похож, но не очень.
Я кладу перед ней снимок Сахарова из комиссионки.
- Этот более похож?
- Конечно. И шрам заметнее.
- А если этот шрам только результат косметической хирургии?
- Докажите.
- В свое время и это будет доказано.
- В свое время. А пока вы ничем не доказали, что этот Сахаров с памятника и есть мой настоящий сын. Кто, кроме матери, может знать это? Чей голос для правосудия будет весомее ее голоса?
- Есть такой голос, Анфиса Егоровна. Есть. Голос близкого друга и боевого соратника. Есть свидетель, лично знавший Михаила Даниловича, знавший все о нем и о вас, - друг, которому ваш сын перед своим последним боем поручил разыскать вас в Апрелевке и передать свой прощальный привет. Неужели же вы и теперь не верите?
Она молчит. Глаза опущены. Лихорадочно подыскивает новый контраргумент или

готова сдаться?
Нет, не готова.
- А этот свидетель уже видел моего Мишу?
- Пока еще нет. Но, несомненно, увидит.
- Это у вас называется опознание? Допустим, что оно состоится. Допустим, что ваш свидетель не узнает в моем сыне своего Сахарова. Но кому же поверит суд? Родной матери, знающей своего сына добрых полсотни лет, или какому-то постороннему человеку, рассказывающему байки о другом постороннем человеке, лично мне неизвестном, но почему-то именующем себя моим сыном? Может быть, кому-то в лагере было выгодно назваться Сахаровым? Может быть, мое имя, адрес и какие-то детали биографии сына он узнал от него самого. А если все это лишь авантюра, смысл которой сейчас уже едва можно раскрыть? Где-то убит и похоронен неизвестный мне человек под именем Сахарова. Есть его имя на камне и свидетельство другого, неизвестного мне человека. Но почему я должна верить, что убит и похоронен мой сын, когда он уже четверть века живет и работает рядом? Смешно. У живого человека появился мертвый двойник. Человек-невидимка. Поручик Киже.
- У этого поручика вполне реальная внешность, так что не будем гадать, кому поверит или не поверит суд, - говорю я, укладывая фотокарточки в папку.
- Хотите чаю? - вдруг спрашивает она. - Я сейчас подогрею чайник. Он еще теплый.
- Не откажусь. Разговор наш не окончен.
- А зачем его продолжать? Не к чему. Попьем чайку и расстанемся. Мне вы ничего не доказали. Доказывайте на суде.
- На суде мы предъявим вам обвинение в пособничестве государственному преступнику.
Она смотрит на меня в упор немигающими злыми глазами. Какая сила волн у этой женщины и как боялись ее, должно быть, и дети и учителя.
- Прежде чем предъявить обвинение мне, вы должны арестовать моего сына, предъявив обвинение ему. А если вы добиваетесь от меня выгодных вам показаний, значит, оснований для его ареста нет.
- Ваши показания могли бы только ускорить дело, а оснований для ареста у нас достаточно.
- Каких? Что у вас есть, кроме этих неубеждающих фотографий, сплетен соседей и сомнительного свидетельства о бывшем русском военнопленном, явившемся в партизанский отряд без документов, назвавшемся именем Сахарова и не оставившем после своей смерти никаких юридических доказательств того, что он якобы говорил вашему подставному свидетелю?
Не сдается старуха. Может быть, я ошибся, неверно повел разговор, допустил какие-то просчеты, чего-то не предусмотрел? Сахарова по-прежнему убеждена, что ее материнский авторитет прикрывает ее Гетцке несокрушимым щитом. Ну что ж, попробуем еще раз крепость щита.
- Хотите доказательств? У нас они есть, со временем мы вам их предъявим. А пока у нас, как говорится, беседа по душам.
- Никакого желания продолжать ее у меня нет. Вздорные обвинения в адрес честного человека...
- Вы о Сахарове? А между тем этот честный человек сам узнал меня и откровенно и цинично признался, что вы - его верный друг и союзник.
- И этому тоже прикажете верить?
- Пока я вам ничего не приказываю.
- А разговор, конечно, протекал без свидетелей и никак не записывался?
- Как и наш с вами.
Она усмехается.
- Что ж, продолжайте.
- Все это бравада, конечно, - он напуган. Об этом говорит и его отчаянная телеграмма вам. Не делайте удивленных глаз, мы знаем ее содержание и знаем, что вы ее получили. Поэтому и ваше упорство не удивляет. Оно вытекает из того, что произошло между вами.
- Вы, как господь бог, все знаете.
- Если не знаем, так догадываемся. Хотите, я вам расскажу, как вы стали его сообщницей? Сначала вы его не узнали: борода, голос, глаза, манеры - все другое. Не мог так перемениться мальчишка, ушедший из дома пять лет назад. Но он напомнил вам многое, чего не мог знать никто другой, кроме Миши. Смеясь, он вспомнил о пяти двойках по всем предметам за один день, о том, как разделывал говядину и свинину на рынке, как продал там украденные у вас цветные карандаши...
- Вы действительно бог.
- Все совпадает, да? А между прочим, Сахаров все это сам рассказал Волошину-Гетцке, подсаженному к нему в лагерный карцер. Многое рассказал о себе, и эти байки в частности Только не все рассказал: карандаши, например, не продал, а подарил больной девочке. Так что мы знаем даже больше, чем ваш псевдосын. Вас подкупил его рассказ, а главное, подарки - два чемодана продуктов и тряпок. Вот тут-то и погасли ваши сомнения; не все ли равно, какой сын - похожий или непохожий, зато щедрый и уважительный. О вражеском лазутчике вы даже и не подумали, "шпионская" литература еще не появилась тогда на книжном рынке. А когда сомнения вновь возникли и укрепились, было уже поздно: щедрый сын предстал в роли умудренного шантажиста. На явку с повинной вы не решились и потянули лямку сообщницы. Страх заглушил последние остатки совести: вы понимали, что Гетцке не пощадил бы свое прикрытие, если б хоть чуточку в нем усомнился. Вот вам и сказка о доброй бабушке и тороватом волке.
Она отодвигает чашку с остывшим чаем и встает из-за стола такая же прямая

и угловатая.
- Кстати, последний поезд уже ушел.
- У меня машина. - Я тоже встаю.
- Где сейчас Миша?
- На теплоходе. Завтра мы с ним увидимся.
- Передайте привет от матери.
И тут я наношу ей последний удар:
- А не от мачехи?
Она вскрикивает:
- Что?! - И вскрик этот ломает "палку от щетки", спина уже согнута, голова ушла в плечи.
- Вы же не родная мать Михаилу Сахарову, и он знал об этом.
- Неправда!
Она потрясена. Для нее уже ясно, что мы многое знаем и продолжать лгать рискованно. В глазах откровенный испуг, может быть, потому, что открыта не столь существенная, для нее, но, как ей казалось, наиболее сокровенная тайна.
- К сожалению, для вас правда, Анфиса Егоровна. Михаил прочел письмо отца из больницы, которое тот писал вам перед смертью, - холодно разъясняю я.
Вздох облегчения:
- Этого письма давно уже нет.
- Но еще живы соседи, которые знают, как было вписано ваше имя в свидетельство о рождении Сахарова. Легко узнать и о смерти его настоящей матери.
Мы оба молчим: она - взволнованно, я - выжидательно. Наконец она подыскивает какие-то нужные ей слова.
- Допустим, что вы правы. Но какая разница для вас, сын он мне или пасынок? Я его с пеленок вырастила.
- Разница есть, увы. И неожиданная для вас. Подлинный Сахаров знал об этом, а фиктивный не знает. Так что подумайте обо всем, Анфиса Егоровна. До свидания.
Она останавливает меня, что-то решившая, снова спокойная.
- А свидание это состоится, вероятно, у вас на Лубянке?
Я не разубеждаю ее.
- Вот тогда и поговорим. Я буду отвечать, а вы - записывать. А разговора по душам, извините, не вышло.
Меня она не провожает. Я иду по дорожке к калитке расстроенный. Не буду же я уверять генерала в том, что это победа...

ВОЕННЫЙ СОВЕТ

Но генерала уверять не приходится.
- Конечно, это совсем не победа, - резюмирует он мой доклад.
Генералом мы его зовем за глаза, а в глаза - Алексеем Петровичем. Нас же он называет по-разному. Меня - Романычем (сколько лет прослужили вместе), Корецкого - по фамилии, Ермоленко, как младшего, - просто по званию. Когда сердится, по званию обращается ко всем подчиненным.
Сейчас он не сердится. Он размышляет.
- Ты рассчитывал на большее, но расчет обернулся просчетом.
- Крепкая старуха, - вставляет Ермоленко.
- Не люблю жаргона, старший лейтенант. Избегайте его хотя бы в моем присутствии, - морщится генерал. - Но кое-чего мы все-таки добились. Сахарова смущена, пожалуй, даже испугана. Доказательств так много, и весомость их столь ощутима, что отвергнуть их с маху трудно. И прочность "материнского авторитета" уже не кажется ей такой уж бесспорной. В конце концов, она конечно же понимает, что ей грозит. Кстати, в обоих случаях - признается она сейчас или позже - ответственности ей все равно не избежать. Это она уже поняла. Но понимает и другое. Даже если мы и докажем сообщничество, она в любом суде добьется смягчения приговора: обманулась, мол, сходством, сыновней почтительностью, его знанием их довоенной жизни. Ей и о шантаже говорить не нужно. Если Гетцке ее не продаст, то версия "обманутой матери" пройдет даже у самого строгого прокурора: много ли можно требовать от старого человека, особенно когда ему уже семьдесят с лишним лет. Так зачем же признаваться сейчас, когда мы сами даем ей отсрочку? Преступник еще не арестован, может быть, ему посчастливится скрыться. Ведь не исключена такая возможность. Даже вы сами об этом подумали, ну а ей и бог велел. Скроется Гетцке - "обманутая мать" обманет любого следователя.
- Значит, Алексей Петрович, ты считаешь, что я допустил просчет?
- Ты просчитался в цели, а не в средствах. Средства правильные. Откровенный разговор, систематизация доказательств, точный анализ соединенного - и цель достигнута. Только не та цель. Ты рассчитывал сразу закончить дело. Одним росчерком. А дело-то далеко не закончено. В нем, как в драматическом произведении, есть своя завязка, экспозиция, кульминация и развязка. В пять дней подошли к кульминации. Но развязки еще нет. И где ее сделать, когда и как - вот об этом и надо думать.
У Ермоленко уже готов ответ:

- Где? Здесь. Летим в Новороссийск, берем Сахарова. В Москве допрос. Медицинское исследование происхождения шрама. Опознание. Очные ставки.
- С кем? - спрашиваю я.
- Хотя бы с Волошиной и Бугровым.
- Волошину я бы не стал беспокоить. Я хорошо знаю Марию Сергеевну. Она нам не поможет. Не подпишет смертный приговор сыну.
- Резонно, - поддерживает меня генерал. - Кстати, от нее уже получен ответ. Я перехватил его, не обижайтесь. Волошина из предъявленных фотографий выбрала оценщика из комиссионки, именно он, по ее словам, больше похож на ее сына. Но категорически подтвердить тождество отказалась: борода, шрам, тридцать лет не видела, привыкла к мысли, что он погиб, и все такое прочее. Для нас существенна лишь первая реакция - почти опознала сына в нашем бородатом клиенте. На большее рассчитывать не приходится. Да и без Волошиной у нас достаточно объективных свидетельств. А с Бугровым как: сначала арест Сахарова, а потом опознание?
Я много думал об этом. Арестованный Гетцке станет отчаянно обороняться. Его знали в Одессе, видели в лагере, изучали на проверке после возвращения из плена. Кто-нибудь уцелел из его гестаповской агентуры, жив кто-то из сахаровских довоенных друзей, однополчан, лагерных однобарачников. На допросах и очных ставках Гетцке будет психологически вооружен и на встрече с Бугровым найдет защиту. Нашла же ее Сахарова, не раздумывая опорочившая и сына, и его боевого товарища. Гетцке же наверняка придумает еще более тонкий и расчетливый ход. Значит, встречу с Бугровым в интересах следствия лучше будет провести до ареста. На теплоходе. В самую неподходящую минуту, когда Пауль психологически расслабится. Такую минуту можно заранее подготовить, а ее эмоциональную окраску сымпровизировать. Тут и должен сыграть свою роль, не может не сыграть эффект неожиданности.
Так я и поясняю свой план генералу.
- Добро, - ободряет он меня, - есть резон.
- Есть еще резон, Алексей Петрович. Но у нас с Корецким тут согласия нет. Майор предлагает арестовать Сахарова на теплоходе сразу же после опознания его Бугровым.
- А ты возражаешь.
- Возражаю. И вот почему...
- Погоди, - останавливает меня генерал и к Корецкому: - А где вы держать его будете?
- На теплоходе найдем помещение, Алексей Петрович.
- А где охрану возьмете?
- Там у нас два оперативных работника из батумского управления.
Генерал задумывается и снова ко мне:
- А почему возражаешь?
- Я предлагаю отсрочить арест до прибытия в Одессу. Сбежать ему некуда - от Новороссийска до Одессы нет остановок. А на борту круглосуточное наблюдение.
- Слишком уж хитроумная затея. И что она даст?
- Он уже растерян, психически подавлен и напуган. В Батуми пытался всеми способами попасть в Москву раньше нас. Чтобы встретиться с Сахаровой, может быть, даже ликвидировать ее и скрыться - в Москве у него, вероятно, есть такая возможность Но оперативность и находчивость батумских товарищей предотвратили побег. А вчера я предупредил, что в случае появления его на берегу он будет немедленно взят под стражу. Так что пребывание его на борту теплохода пока гарантировано. Но отсрочка ареста дает и надежду. Он великолепный пловец и вблизи берегов Одессы может рискнуть вплавь добраться до любого из прибрежных городков или поселков, а там поездом или с попутной машиной скрыться где-нибудь поблизости, может быть, даже податься в глубинку. Шанс, конечно, минимальный, один из ста, но он обязательно им воспользуется: он у него единственный. Тут-то мы его и возьмем.
Корецкий уже не спорит, и "добро" генерала завершает наш военный совет. Утро уже позади, до отлета самолета часа полтора, решаем встретиться и пообедать на аэровокзале.
Бугров дремлет за столом, мужественно прогоняя сон кофе и сигаретами.
- Не выспался, - извиняется он, - плохо спал на новом месте. Бессонница.
- В самолете выспитесь, - утешает его Ермоленко.
В самолете наши места не рядом, поэтому инструктирую Бугрова тут же за обедом:
- На теплоходе, как только войдете, Иван Тимофеевич, подымайтесь лифтом на палубу салонов, смело шагайте по коридору до первой открытой двери. Это или курительная, или бар. Там мы вас и найдем, пока не обеспечим места для вас и Ермоленко. Запомните твердо: на теплоходе мы незнакомы, не замечайте меня и не подходите, пока я не позову вас сам. Связь поддерживаем через Ермоленко.
К теплоходу на причал в Новороссийске прибываем в пятом часу. Жарко. Летнее кафе морвокзала почти пусто, и только у грузовых отсеков нашего черно-белого красавца рабочая суета. Грузовые лебедки тянут на тросах какие-то контейнеры и бочки. Плывут в воздухе "Москвичи" и "Волги" пассажиров - их переправляют после вояжей с кавказских дорог через Новороссийск в Одессу. У поручней на верхних палубах теплохода никого - послеобеденный отдых.
Подымаюсь на лифте один, оставляю следующую кабину Ермоленко и Бугрову. Не

нужно, чтобы нас видели вместе. Только бы не налететь на Тамару или Сахарова... Но путь свободен. Ермоленко не дожидаюсь - он сам найдет батумских товарищей, все координаты у него есть - и, стараясь как можно осторожнее и быстрее проникнуть в наш каютный коридор, который, к счастью, пуст, как в вагоне ночью, подхожу к двери своей каюты. Нажимаю ручку - заперто.
- Кто? - слышу я голос Галки из-за двери.
- Здесь живет фрейлейн Костюк из городской управы? - вспоминаю я пароль нашей одесской подпольной группы.
Дверь открывается, и я попадаю в объятия Галки.
- Поспел все-таки!
- К развязке, - уточняю я.

Новороссийск - Одесса

КОНЕЦ

Обмениваться впечатлениями уже некогда, так как Галка сразу же ошарашивает новостью. На мой вопрос, где Сахаров, она делает круглые глаза и хватается за голову.
- Сахаров здесь, но Тамара сбежала.
- Как сбежала?
- Он перехитрил нас. Послал Тамару в Москву.
- Когда?
- Должно быть, утром. После завтрака. Уже за обедом он появился один и доверительно сообщил, что Тамара получила телеграмму о болезни матери и вылетела из Новороссийска в Москву. На самолет он ее не провожал - наверное, помнит твое предупреждение, но о телеграмме соврал. Я просила капитана проверить, была ли такая телеграмма, оказалось, что не было. Но факт остается фактом: Тамара уже в Москве, проморгали вы ее.
- Еще не в Москве. Первый рейс, с которым она могла улететь, что-то около трех Успеем.
Отправляюсь в радиорубку и по радиотелефону соединяюсь с Москвой. Корецкого нет, но я добываю самого генерала.
- Алексей Петрович, промашка. Ругаться будете потом - времени мало. Пока ближайший самолет еще не прибыл из Новороссийска, необходимо послать людей встретить Тамару Сахарову и проследить ее путь из аэропорта. Брать ее, пожалуй, не стоит. Нет основания, да и бесполезно. Пусть себе едет в Апрелевку. Анфиса Егоровна уже все продумала и соображает, что спасать надо себя, а не Сахарова. Если же Тамара поедет по другим адресам, пусть проследят.
Генерал молчит несколько секунд - видимо, сдерживается.
- Хорошо, - говорит он замороженным голосом. - Других промашек нет?
- Пока нет, - отвечаю я.
Продолжать разговор уже незачем - у генерала времени в обрез. А я иду к капитану К счастью, ждать его не приходится - он у себя.
- Когда у вас закрываются бары? - спрашиваю я.
Капитан несколько удивлен:
- В двенадцать. А что?
- Можно закрыть один пораньше? То есть не совсем закрыть, а для пассажиров. Бармен уйдет, а мы останемся.
- Понимаю. - Капитан задумывается, мысленно подбирая для нас подходящее помещение. - Крайний бар без курительной. Последний по левому коридору. Вывеска: "Близ Диканьки". Идет?
- Идет.
- Когда?
- Часов в десять-одиннадцать, когда вам удобнее.
- Хорошо. Я скажу бармену. Он оставит вам ключ. Много вас?
- Я да он, да еще трое. Почти джаз-оркестр, только без музыки.
- Надеюсь, и без стрельбы?
- Что вы, капитан! Это только генеральная репетиция.
После разговора с капитаном разыскиваю Лежаву.
- Порядок, товарищ полковник. Я с ним Нодия оставил. Оба ныряют.
- Не заметил слежки?
- По-моему, нет.
- Что-то не верится. У него гестаповская выучка.
- Так мы для него все на одно лицо. Наших ребят из Грузии здесь полно. Любимое грузинское развлечение летом - батумский круиз.
- А как он себя ведет?
- Беспокойно. Часто ссорится с женой. Уединяется. Пьет.
- А жену вы проморгали.
- Так вы же сами, товарищ полковник, выключили ее из наблюдения.
- Знаю. Мой промах. А за Сахарова вы в ответе. За каждый шаг. Сегодня вечером после отплытия из Новороссийска, часов в одиннадцать, будьте оба у бара "Близ Диканьки". Держитесь незаметно, но так, чтобы я мог позвать вас в любую минуту.
Остается Галка, и все происходившее на теплоходе в мое отсутствие будет

выяснено. Галка ждет на шлюпочной палубе против нашей каюты.
- Как прошел ужин вчера, когда я уехал?
- Сахаров не явился. Пришла одна Тамара с растекшимися ресницами и распухшими веками. Говорит, что поссорились. Я посочувствовала и, воспользовавшись настроением, поинтересовалась ее семейной жизнью. Обеспечены они вот так, - Галка подносит два пальца к горлу, - но атмосфера дома ненастная. Живут замкнуто, дома у них, кроме Томкиной клиентуры, никто не бывает; у нее самой какие-то шашни, но Сахаров смотрит сквозь пальцы: либо это его не интересует, либо устраивает. Но мне кажется, что-то все-таки связывает их кроме брака. Во всяком случае, с недавнего времени. А пить он начал только здесь, на теплоходе, что крайне удивляет Тамару: в Москве она этого не замечала. В общем, две разные жизни, в чем-то, конечно, связанные кроме брачных уз, но, должно быть, совсем, совсем недавно. Какой-то потаенный страх сквозит в словах Тамары, а раньше - я ведь ее давно знаю - никогда этого не замечала.
Я пропускаю мимо ушей все сказанное Галкой. Сейчас меня интересует другое.
- Когда ты увидела Сахарова?
- Сегодня за обедом. По-моему, он был даже рад, что Тамара уехала.
- Радость понятна. Только это ему уже не поможет.
- Подвел итоги?
- Подведу сегодня вечером.
- Тебе сейчас нельзя выходить из каюты. По-моему, он поверил, что ты болен.
- Поверил или не поверил, это уже не имеет значения. Операция заканчивается.
- Где?
- "Близ Диканьки". Есть такой бар на теплоходе. Поближе к двенадцати ночи. Ты не ходи.
- Я понимаю, что доктор Ватсон тебе уже не нужен.
- Не обижайся, Галчонок. Ты свое дело сделала.
- А если он вооружен?
- Ты думаешь, у нас дуэль? "Возьмем Лепажа пистолеты, отмерим тридцать два шага..." Нет, Галка, только психологический этюд.
- Время неподходящее. В двенадцать бары уже закрываются.
- Наш бар будет открыт до утра. Так что не жди меня ночью. - Я обнимаю ее за плечи и добавляю: - А теперь пойду искать "школьного друга".
Галка не понимает.
- Зачем?
- Надо же предупредить его о вечере на хуторе "Близ Диканьки".
Я нахожу его за бассейном в шезлонге, греется под заходящим уже за море солнцем. Он сидит голый, в одних плавках и больших черных очках. Я присаживаюсь на корточки рядом и спрашиваю:
- Отдыхаешь?
Он молниеносно оглядывается по сторонам, не слышит ли кто-нибудь, и, убедившись, что рядом никого нет, усмехается:
- Как видишь. А тебе ведь следует в лазарете лежать.
- Отлежался.
- Ой ли?
В этом "ой ли" я слышу нескрываемую иронию. Значит, не верил и не верит.
- А ты, пока я болел, уже вышел на связь?
Он снимает очки и смеется:
- Ты о жене?
- В Москву послал?
- Ага.
- Не поможет.
- Утешайся, если ты уже с ордером.
- Пока еще нет.
- Не надейся. В любом суде проиграешь.
- Поживем - увидим. А пока поговорить треба.
- О чем?
- Узнаешь.
- А если откажусь?
- Не откажешься. Не в твоих интересах.
- Допустим, но не здесь же.
- И не сейчас. Есть бар в конце коридора. Рядом с музыкальным салоном. Скажем, в половине одиннадцатого. Свидетелей не будет. Кто в кино, кто на концерте. Самое подходящее место для рандеву. А что нам нужно? Бутылку пива или пару коктейлей.
- Не нравится мне все это.
- Не нравится, когда надевают наручники. А для этого, к сожалению, еще не пришло время.
Теперь он уже откровенно хохочет:
- Признаешься в бессилии?
- Пока да. Пока.
- Ну что ж, поговорим, если тема подходящая. Какой бар? "Близ Диканьки"? Страшная месть, да?
- Еще не страшная.

- Ладно, приду.
Теперь я отправляюсь на розыски Ермоленко и Бугрова. Оба отсыпаются в отведенной им каюте. Вскакивают как по команде.
- В половине двенадцатого уйдет бармен, и войдете вы. Напоминаю: ни слова о Сахарове, о лагере, о партизанах, о войне. Пусть не знает, кто вы и откуда. Твердо запомните. Это приказ. Ясно?
- Точно, - чеканит Бугров.
- Не подведете?
- Не подведу, товарищ полковник.
- Добро, - копирую я генерала.

"БЛИЗ ДИКАНЬКИ"

Длинный узкий коридор пуст. Лишь в конце его в дверях музыкального салона, откуда доносится чье-то микрофонное пение, маячит Нодия в сером костюме. Его никак не примешь за сыщика. С тоненькой стрелкой усов и модными бачками, молодой развлекающийся грузин, каких десятки среди пассажиров. Он стоит вполоборота к невидной из коридора эстраде так, что вход в интересующий меня бар остается в поле его зрения. Лежавы еще нет Должно быть, он придет позже, чтобы не бросаться в глаза.
Я смотрю на часы: двадцать минут одиннадцатого. Прошло около часа после отплытия, теплоход уже в открытом море, далеко от Новороссийска. В четверть одиннадцатого я, как было условлено, отправился в бар.
Признаться, у меня не было полной уверенности в удаче. Галка так и сказала: "Прав твой Корецкий. Нечего было церемониться здесь с опознаниями, а снять его с теплохода в Новороссийске и отправить под стражей в Москву". Но очень уж соблазнил "эффект неожиданности". В случае успеха он обеспечивал нам полную и безоговорочную победу, почти обезоруживал противника и вдребезги разбивал "материнский авторитет". Возможно, я недооцениваю изворотливости и вооруженности Пауля. Развязка близка, но так не хочется ее отдалять.
С тайной тревогой я и вхожу в полутемный бар. Пауль уже здесь, один-одинешенек в далеком уголке за зеленой лампой. Перед ним уже ополовиненная бутылка армянского коньяка с парадом из звездочек. Слова Тамары о том, что он непривычно много пьет, и количество выпитого меня успокаивают: значит, нервы у него не выдерживают.
- И даже успел заправиться?
- Присоединяйся...
- Спасибо. Предпочту пиво.
- Поединку пиво не поможет. Слабеешь.
- Наш поединок начался не сегодня, - парирую я.
- Думал, сбегу? Куда?
- Теплоход велик. Поди прочеши эту громадину - хлопот не оберешься.
- А зачем это мне? Бегут из безвыходного положения. А в безвыходном положении ты, а не я.
- Почему?
- Хочешь арестовать, а не можешь. Придется потом выпускать с извинениями, Это полковнику-то!
Он явно издевается. Не хочется отвечать: не базар.
- Доказательства добывая? Где, в Москве или в Одессе?
- В Берлине.
Его глаза суживаются, как две щелочки. Удивлен или испуган?
- А что в Берлине?
- Скажем, Герта Циммер.
Вздох облегчения. Почти неслышный, но все же явственный.
- Нет давно уже Герты Циммер. Провоцируешь.
- А твои письма к ней?
- И писем нет. Ни одной строчки. Даже подписи.
- А фото на Балтийской косе с дарственной надписью?
Он ставит недопитый бокал на стол. Стекло подозрительно звякает.
- Значит, она его не сожгла?
- Увы.
- Просчет, - цедит он. - Писал я тогда по-немецки.
- Экспертиза подтвердила тождество.
- Экспертиза не безгрешна. А в Одессе у меня чисто. Архивы вывезены, агентура уничтожена.
- Есть свидетели.
- Кто? Ты - следователь. Тебе даже дело мое вести не положено. Отведу по личным соображениям. Жена твоя не годится по тем же мотивам. Кто же остается? Тимчук?
- Кстати, Тимчук опознал тебя с первого взгляда.
- К старости память слабеет. Да и Тимчук человек замаранный. На двух хозяев работал. Кому суд поверит: бывшему полицаю или родной матери?
Я смотрю на бармена. Облокотясь на стойку, он читает книгу. Значит, нет еще половины двенадцатого. Надо уйти с одесской темы.
- А ты уверен в показаниях Сахаровой?

- Ты не знаешь Анфисы Егоровны, - улыбается он. - Это же Васса Железнова. Кремень.
Не следует рассказывать ему о моей беседе с Анфисой Егоровной. Пусть надеется. Это его единственный шанс уйти от разоблачения. В моих интересах сейчас даже укрепить эту веру - тем беспроигрышнее будет мой план.
- Да, - притворно вздыхаю я, - допустил промах, проворонил Тамару... - Мельком бросаю взгляд на часы: - Теперь она уже, к сожалению, в Москве.
- В Апрелевке, кавалер Бален де Балю. Твоя шпага опять сломалась. Интересно все-таки, на что ты надеешься?
- На количество доказательств. Как тебе известно, оно всегда переходит в качество.
- Я не марксист, а прагматик. Верю только в реальные силы и реальные обстоятельства.
- Помню, ты так же рассуждал и в Одессе, когда собирался с моей помощью выловить всю нашу подпольную группу.
Он благодушно отхлебывает коньяк. Сейчас он совсем расслабился.
Бармен уже убрал все бутылки и уходит, оставляя ключ в замке. Пауль оглядывается:
- Кажется, бар уже закрывают. Сейчас нас выгонят.
- Погоди. Именно сейчас и начнется самое интересное.
В бар входят Ермоленко и Бугров.
Пауль вскакивает.
- Сядьте, гражданин Сахаров, - говорю я официальным тоном, - мы вас долго не задержим. Подойдите, Иван Тимофеевич.
Бугров подходит ближе, Ермоленко остается поодаль.
- Вы узнаете этого человека, гражданин Сахаров? - спрашиваю я.
Сахаров недоуменно пожимает плечами:
- В первый раз вижу.
Теперь я обращаюсь к Бугрову:
- А вы его знаете, Иван Тимофеевич?
- Никак нет, товарищ полковник.
- Вглядитесь получше. - Я поворачиваю настольную лампу так, чтобы Бугров мог лучше разглядеть лицо Сахарова. - Не узнаете?
- Не узнаю, товарищ полковник.
- Ну что ж... - вздыхаю я. - Вы свободны, Иван Тимофеевич. Ермоленко, проводите товарища в его каюту и возвращайтесь сюда.
Оба уходят.
- Что это было? - спрашивает Гетцке. Он больше удивлен, чем взволнован.
- Неудавшееся опознание, - говорю я. - К сожалению, тебе везет, Пауль. Наш свидетель не опознал в тебе гауптштурмфюрера Гетцке.
Он хохочет. Хохот нервный, почти истерический.
- Смеяться рано, - строго говорю я. - Мы еще не в Одессе.
Он хочет что-то сказать, потом молча допивает коньяк в бокале, театрально раскланивается и говорит:
- Благодарю.
И уходит.
Я остаюсь. Проведена, так сказать, часть опознания. Бугров не узнал в Сахарове эсэсовца Гетцке. О настоящем Михаиле Сахарове речи пока не было. Будет еще, будет...
Ермоленко возвращается с бутылкой пива, захваченной из другого бара.
- Что будем делать, Александр Романович?
- Ждать.
- Я все-таки не понимаю, почему вы так провели опознание?
- Как - так?
- Ну, вполсилы, что ли... Бугров-то Сахарова опознать мог, а не Гетцке.
- Еще опознает. Потом. А сегодняшний день расцени как отвлекающий ход. Пусть Гетцке поверит, что мы на ложном пути.
- Как думаете: поверил?
- Кажется, поверил, - отвечаю я. - Поверил в нашу неудачу, в то, что мы смущены и растеряны. Фактически мы дали ему отсрочку, возможность действовать.
- Как?
- Он уже давно напуган, Ермоленко. В миссию жены он не верит. На непреклонность Сахаровой уже не надеется. Еще в Батуми он понял, что изобличен, что мы ищем каких-то последних, решающих доказательств. Точки над "и". Сейчас он почти убежден в том, что мы этой точки поставить не можем, ждем до Одессы. В Одессу мы прибываем под утро, значит, еще до рассвета он попытается обмануть нас и скрыться. С пробковым поясом - а такие пояса есть в каждой каюте - марафонскому пловцу добраться до берега не составит труда.
- Рискованно, Александр Романович.
- Он в цейтноте, Ермоленко. А в цейтноте, если вы играете в шахматы, как известно, делают самые рискованные, самые роковые ходы. Вот я и жду такого хода. Помните, что я говорил генералу? Возьмем его у трапа.
- Какие будут приказания?

- Прежде всего договоритесь с электриком. Необходимо выключить свет в вестибюле и остановить лифт. До рассвета. С капитаном все согласовано. Коридор остается освещенным и просматривается насквозь. Его блокируют с двух сторон Лежава и Нодия. Невидимые в темноте, они отлично видят дверь из каюты. Вы лично блокируете лестницу - единственный путь на нижние палубы. Я прикрываю вас из кабины остановленного лифта - дверь будет открыта.
Ермоленко уходит. До двух ночи я лежу, прикорнув на диванчике у большого стола. Теплоход чуть-чуть покачивает - трудно будет плыть даже марафонцу в такую погоду. Но я твердо убежден, что Пауль все-таки рискнет. Не будет ждать до Одессы. На что я рассчитывал бы в его положении? На свою силу и ловкость, на быстроту реакции, на оружие, наконец. Хотя он и ехал в свой туристский рейс, не ожидая разоблачения, привычка иметь оружие у людей его профессии - вторая натура. А я обещал капитану, что стрельбы не будет. Кто знает, может быть, обойдемся и без стрельбы - нас все-таки четверо.
Два часа - минута в минуту. Я выхожу и подымаюсь по лестнице в затемненный вестибюль на шлюпочной палубе. В темноте натыкаюсь на прижавшегося в стене человека.
- Ермоленко? - спрашиваю я шепотом.
Он шепчет в ответ:
- Тсс... в кабину лифта нельзя. Она остановлена этажом ниже.
Косяк света из коридора тускло очерчивает какую-то тень. Лежава или Нодия? Я не вижу - значит, не видит и он. Подымаюсь ступенькой выше и занимаю пост на лестнице, ведущей наверх, в капитанское царство. Пауль туда не пойдет - слишком высоко, - но пост удобен: в двух шагах дверь на подветренную галерею, к поручням еле-еле освещенной шлюпочной палубы.
Медленно, жестоко медленно тянется время. Начинает ломить ноги, как бывало, когда стоял на часах. Ермоленко не шелохнется, Лежава или Нодия - тоже. Молодежь - не те кости, не тот вес.
Где-то в коридоре еле слышный щелчок. Кто-то повернул ручку двери, кто-то почти бесшумно шагнул из каюты. Я говорю "почти", потому что улавливаю даже шелест шагов в резиновых тапочках. Шаг - замер, еще шаг - опять тишина: ждет, не раздастся ли где-нибудь подозрительный звук. Наконец в тусклом косяке света появилась смутная фигура в купальном халате. "Почему в халате?" - мелькнула мысль. Но соображать было некогда. Тень из угла вестибюля - Лежава или Нодия - метнулась навстречу. Человек в халате отскочил, выбросил вперед руку с черным предметом в кулаке. Пистолет? Но выстрела я не услышал - только негромкий щелчок, Лежава или Нодия откинулся со стоном, закрывая лицо руками. Я не считал секунд, но мне показалось, что мы с Ермоленко бросились к выходу из коридора одновременно. Черный предмет в руке человека в халате снова щелкнул, но промазал: Ермоленко успел ударить противника головой в грудь и тут же отлетел, отброшенный сильным пинком ноги. Но я уже вцепился сзади, выворачивая руку с неизвестным оружием. Человек в халате вскрикнул от боли и выронил его на пол. Однако и я не остановил его: руки обхватили что-то жесткое, облегающее тело под халатом, и халат остался у меня в руках, а человек выскользнул и метнулся к двери на палубу. Тут его и настиг второй наш наблюдающий, и удар тяжелым пистолетом по голове свалил бежавшего на пол.
Я освещаю фонариком вестибюль. Гетцке лежит на полу в одних плавках, толстом пробковом поясе, помешавшем мне обхватить его, и с самодельным полиэтиленовым рюкзаком на спине, в котором, наверно, упакована одежда. Лежава стоит согнувшись, протирая глаза рукой.
- Ранен? - спрашиваю я.
- Кажется, нет. Но не могу открыть глаз. Жжет.
Ермоленко поднимает с пола короткоствольный, почти игрушечный пистолет и говорит с уважением:
- Заграничная штучка. Стреляет ампулами со слезоточивым газом.
Сеанс, как говорится, окончен. Нодия помогает Лежаве добраться до бара и промыть глаза. Мы с Ермоленко тащим бесчувственного Гетцке на диван, где я провалялся до двух часов ночи, снимаем пробковый пояс и кое-как напяливаем на лежащего куртку и брюки, спрятанные в полиэтиленовом рюкзаке. Там же деньги и документы на имя Сахарова - видно, не предусмотрел необходимости запастись фальшивым паспортом.
- Надень ему наручники и прикрой халатом, - говорю я Ермоленко. - Сейчас очухается...
Двадцать пять минут третьего. Меньше получаса потребовалось для развязки операции, начатой шесть дней назад. Шесть дней розысков, междугородных переговоров, психологических поединков, морского и воздушного вояжей и одной рискованной схватки. Разве выразишь в этом коротком перечне все, что было пережито в эти тревожные дни! Если бы не удар Нодия, Гетцке еще мог бы попытаться уйти. Но не ушел бы!
Я все рассчитал точно, кроме халата, из которого он так удачно выскользнул почти у самой двери на палубу.
Пауль открывает глаза, удивленно оглядывает окружающих, пробует двигать

руками, скованными наручниками, поправляет плечами с трудом напяленный нами пиджак. Говорить он не может или не хочет, только опускает веки, чтобы не видеть нас.
- Дайте ему коньяку, - говорю я.
Он сжимает зубы и отворачивается.
- Конец, Пауль, - заключаю я.
По коридору слышатся чьи-то шаги. Теплоход просыпается.

СОВСЕМ ДРУГОЕ ДЕЛО

В Одессе, что уже согласовано с капитаном, мы сходим первыми, как только опускается трап. Впереди Ермоленко, за ним Лежава и Нодия, поддерживая под руки опустившего голову Сахарова, который теперь уже не Сахаров, а Волошин-Гетцке, последним я, сразу попадающий в объятия "Тараса Бульбы".
- Спиймали все-таки того чоловика! - радостно возвещает он.
- Поймали, Тим.
- Значит, на вареники ко мне не поедешь?
- Не поеду, Тим. Приедешь ты ко мне. Вызовем для опознания.
Волошина уводят к ожидающей нас тут же на причале машине.
- Проводи Галку, Тим, - говорю я. - Пусть ожидает меня в аэропорту.
- До побачення, - кивает он.
Еще одно прощание с прошлым, а впереди уже разговор с генералом.
- Поздравляю, Романыч, - слышу я в ответ на мой краткий доклад, - а у нас тоже хорошие новости...
Я жду продолжения.
- Сахарова все-таки явилась с повинной. Все подтвердилось. Ты как в воду смотрел.
- Задержали?
- Зачем? Показания записали. Все ясно. Никуда она не сбежит и от суда не уйдет. Только в строгости приговора я, честно говоря, сомневаюсь.
- А как с Волошиным?
- Проще простого с Волошиным. Дело доведет Корецкий. Вот так.
Я не могу скрыть разочарования.
- Почему он, а не я?
Генерал долго молчит. Я слышу, как он постукивает пальцами о стеклянную доску стола.
- У тебя другая задача, Романыч, - наконец говорит он. - С Волошиным, по сути дела, все уже кончено, а вот Тамара Сахарова по возвращении домой сняла медную дощечку с двери. Не случайно сняла, ты сам предполагал нечто подобное. Мы, конечно, вернули дощечку на свое место, и теперь в квартире наши люди. Ищем связей и, безусловно, найдем. Вот ими ты и займешься. Только это, конечно, другое дело.
Генерал прав. Это уже совсем другое дело. Сергей Абрамов
Ряд волшебных изменений милого лица
"Что есть женщина?" - суперглубокомысленно думал Стасик Политов, выгоняя со двора поджарый "жигуленок" испанского цвета "коррида", нахально лавируя задом среди иных личных авто, по изящной дуге объезжая парадный строй мусорных баков, проскальзывая в опасной близости от стриженного по-солдатски, под ноль, тополя и газуя по Маленковке, а потом - дальше, туда, где вольно и плавно несет свои мутные воды древняя река Яуза. "Что есть женщина?" - тоскливо и безнадежно думал драматический артист Стасик Политов и сам себе отвечал без запинки: "Женщина есть зло!" У него имелись все основания к такому категоричному и в общем-то несветлому выводу. Он только что вдребезги разругался с двумя довольно близкими ему женщинами, а именно: с женой Натальей тридцати восьми лет от роду и дочерью Ксенией, восемнадцативешней девицей. Что послужило причиной ругани, мы еще узнаем, а пока, к слову, отметим, что заслуженный артист Стасик Политов вправе был задать себе такой философски вечный вопрос и так легко на него ответить, потому что всю сознательную жизнь поклонением его окружали разные женщины: красивые и не слишком, добрые и мегерообразные, молодые и увядающие. Нравился им Стасик Политов, вот и вся причина! Но он-то, он, хитрюга чертов, привык к идолопоклонству, дня без него не мыслил, идол, все выгоды в нем искал и, представьте себе, находил кое-какие. Но и об этом потом, потом... А пока зафиксируем ваше внимание на том, как умело выводил он со двора свой морковный седан-люкс, как хладнокровно, с каскадерской удалью рулил между поименованными препятствиями, хотя, казалось бы, - необратимое влияние стресса, тяжелые последствия бытового конфликта... Но нет, нет и нет! Никаких последствий не наблюдалось. Бытовой конфликт не давил на психику Стасика как раз потому, что привык он к подобным, пусть даже бурным, но быстротечным конфликтам - дома, в театре, в одолженной на вечерок холостяцкой квартирке, в машине, на улице, в магазине, везде, везде. Вечно он кого-то не устраивал, что-то не делал или делал не то, забывал, опаздывал, придирался по пустякам, спорил не к месту и не ко времени - сплошной Недостаток, а не человек. Именно так: Недостаток с прописной буквы, человек - со строчной. И вот вам результат: Стасик плевать хотел на все претензии к собственной драгоценной персоне и вышеуказанным филвопросом задавался скорей всего по инерции, машинально. А может, то была фраза из роли горьковского Актера, которого Стасику предстояло нынче вечером изобразить?.. Нет, помнится, не говорил ничего такого Актер, не отвесил ему Алексей Максимович богатой реплики... Но, кстати, по тому, кого играл Стасик на сцене, можно представить его театральное амплуа. А, соответственно, по театральному амплуа - внешность Стасика и даже некие туманные намеки на характер. А это значительно облегчает автору задачу: не надо писать, что герой, к примеру, был высок, строен, томен и так далее и тому подобное. Просто представьте себе Актера из бессмертной пьесы "На дне" - и точка. Но для полноты картины добавим существенную деталь: месяц назад Стасику Политову стукнуло ровно сорок. Сорок лет, жизнь пошла за второй перевал, сказал хороший поэт... А теперь, поскольку обещано, перейдем к причинам семейной ссоры, которая, как уже походя указывалось, сама по себе не тревожила Стасика, но, являясь сотой, или тысячной, или миллионной в обильной страстями биографии героя, видимо, переполнила некую чашу - назовем ее чашей бытия - и, далее окажется, привела к определенным последствиям, к солидным итогам, о которых Стасик вроде бы и не подозревал, а на самом деле точил его мерзкий червячок, где-то в смутных глубинах подсознания затаился, коварный, и точил без передыху, пасти не закрывал. Что там происходит, в нашем подсознании, - кто ведает? Во всяком случае, не мы, не мы...

А началось все до икоты банально. Часов в пять Стасик, взмыленный иноходец, прискакал с "Мосфильма", где полсмены озвучивал самого себя в полнометражной художественной ленте. Кольца пленки монтажерша нарезала длинные; текста, пока шли съемки, Стасик по дурости наговорил куда больше, чем придумал сценарист, и теперь мучился у пульта, укладывая все эти "а", "о", "у", все эти шипящие, хрустящие, звонкие и глухие, дурацкие свои слова укладывая в экранное изображение, которое Стасику в принципе нравилось. Но повторимся, жизнь пошла за второй перевал, где каждая кочка - уже с Монблан, и Стасик устал шипеть и хрустеть, язык у него ворочался трудно, а вечером в театре давали "На дне", и Стасик хотел есть. Да, его Актер был всегда голоден, но Стасик предпочитал играть сытым. И жене он так заявил, швыряя на и под югославскую мебель мокасины "Саламандра", рубашку "Сафари", джинсы "Ли", наскоро освобождаясь от импортной шкуры, от обрыдлой одежки, разгуливая по квартире в одних трусах (что, впрочем, он мог себе позволить: гантели, эспандеры, велоэргометр, холодный душ, сауна по четвергам - отнимите десять лет от названной выше цифры "сорок"...). - Мамуля, я умираю от голода! - Так он и заявил жене. Конечно, не умирал он совсем, даже не собирался, но вечная склонность к гиперболизации вечно жива в наших вечных душах... - Позвонить не мог? - спросила жена, но спросила без всякого интереса, а только чтобы отметиться, не молчать, ибо к чему ей был дежурный ответ Стасика? Но Стасик-то, Актер Актерыч, услыхав знакомую до боли реплику, не мог не отбить ее легким пасом, скользящим ударом: - На студии не работали автоматы. - Все сразу не работали? Разговор свободно несся по накатанной дорожке, даже некоторым образом парил над нею: привычные интонации, назубок затверженные слова, как на каком-нибудь сто третьем спектакле. Рутина... - Представь себе. - Не представляю. Там их миллион, автоматов этих. В голосе Стасика к месту проклюнулись трагические нотки: - Мамуля, ты на "Мосфильме" бываешь раз в неделю, смотришь киношку, и я тебя тут же везу домой. Откуда ты знаешь про автоматы, откуда?.. Там все поломаны, все! До сих пор мамуля Наташа, образно говоря, играла в перекидку с любимым мужем: он - реплику, она - в ответ, стук-стук, хлоп-хлоп, никакого вдохновения. Но бычье упрямство Стасика заело мамулю, и она пустила в ход малую дозу иронии: - Я рассуждаю логически. Автоматов как минимум двадцать. Хоть один-то исправен? Несомненно! И еще: в каждом кабинете - по сто телефонов, и везде знают Станислава Политова, везде сидят его "каштанки", которые за счастье почтут покрутить диск для любимого артиста. Разговор о "каштанках" Стасику не нравился. Это была опасная тема, прямо-таки альпинистски рискованная, а Стасик не хотел риска, горных троп не любил. Стасик хотел есть и полчаса покемарить перед спектаклем, как он сам выражался. Посему он немедля принял к сведению новые предлагаемые обстоятельства, хамелеоном вжился в них, пообтерся мгновенно, покаялся: - Ну, не сердись, мамуля, виноват, подлец я, но замотался, как бобик, ты же знаешь, что такое озвучание, да еще кольца по километру и текста навалом... Пищи мне, мамуля, пищи! Я алчу... Да, кстати, где Ксюха? Этим изящно-нелогичным "кстати" Стасик намеренно сменил тему, перенес центр тяжести разговора на непослушную дочь, ушел от предполагаемой опасности. Ложный финт - вот как это называется в любимой игре миллионов. Но Стасик явно переоценивал видимую только им опасность или, если уж мы обратились к альпинистским параллелям, глубину пропасти, к которой вела его мамулина подозрительность. Мамуля Наташа служила диктором на радио, читала в микрофон сводку новостей, прогноз погоды разных широт и тоже числила себя в некоторой степени актрисой. И про озвучание, про длинные монтажные кольца она, конечно, все ведала. Но, главное, ей так же не хотелось скандала, как и Стасику, и реплика про "каштанок" была не более чем проходной. Не без тайного смысла, понятно, но без злого умысла. Кольнула чуть-чуть, получила толику удовольствия, а потом спокойно налила бы Стасику вчерашнего борща, дала бы котлет с макаронами и закрыла тему. Но Стасик, на свою беду, поспешил, спросив про Ксюху, потому что как раз о ней-то Наталья и собиралась всерьез поговорить с летающим мужем, поговорить где-нибудь в перерыве между озвучанием и спектаклем, или после спектакля, или, на худой конец, рано утром - перед тем, как ей самой умчаться к горячему от последних известий микрофону. Тема про Ксюху была архисложной, и Наталья, если честно, не знала, с какой стороны к ней подступиться. А тут как раз Стасик очень кстати влез со своим дурацким "кстати". - Кстати, - тоже сказала Наталья, набрав полную грудь воздуха, как будто собиралась нырнуть на большую морскую глубину и долго оттуда не выплывать, пугая родных и близких. - Кстати, - сказала Наталья, даже не подбирая слов помягче, пообтекаемее, потому что нырять так нырять, чего зря раздумывать: или вынырнешь, или нет, третьего не дано, - Ксюха, представь себе, собирается замуж. И сразу села напротив мужа за кухонный стол - ждать реакции. В реакции Стасик был точен. Он поперхнулся борщом, закашлялся, выронил ложку, и она упала в тарелку, подняв малиновый свекольно-картофельный ураганчик. Ураганчик пересек границы тарелки и принес некоторые стихийные бедствия на чистую территорию клеенки. Стасик натужно кашлял, вытирая слезы, выступившие на глазах вполне натурально - не от сообщения Натальи, конечно, но единственно от кашля. От сообщения - тут был бы явный перебор в краске, типичная натяжка, а Стасик, актер профессионально-жесткий, легко ловил даже малейшую фальшивинку в поведении. У других ловил и себе не позволял. Бесспорно, вы сейчас имеете полное моральное право возмутиться этим беспардонным наигрышем - пусть даже талантливым, пусть даже сверхубедительным. В самом деле: отцу - отцу! - сообщают о судьбе дочери. И судьба эта, похоже, уплывала из-под родительского крыла. Кто бы не встревожился, поднимите руку. Ну? Нет таких! Потому что речь идет об опасности реальной, а не мнимой, как в случае с "каштанками"! Но суть-то в том, что мимоходом брошенное упоминание о пресловутых "каштанках", об этих нежных и веселых цветочках многочисленных киностудий нашей страны, было для Стасика более тревожным, или как сейчас принято говорить, волнительным, нежели факт о грядущем замужестве восемнадцатилетней Ксении, студентки второго курса театрального института. А почему так, откуда такое равнодушие, вы немедленно узнаете из снайперски точного вопроса Стасика. - В который раз, черт подери? - Вот что он, откашлявшись, спросил у жены Натальи, специалиста по самым последним известиям. Спросил и тут же принялся за борщ, потому что, как мы видим, ни на йоту не поверил в реальность очередного брака. А что вздрогнул, ложку выронив, так это от неожиданности. Вполне адекватная реакция... - Вообще-то в четвертый, - смущенно констатировала в ответ мамуля, но с сомнением добавила: - Похоже, на этот раз что-то серьезное. - Что-то или кто-то? - И что-то и кто-то. Я его видела. - Мамуля, ты видела всех четверых - уже четверых! - и всякий раз это было очень серьезно, очень важно, просто смертельно, умопомрачительно! Но я, мамуля - ты это заметь, - я никого не видел и не хочу видеть, потому что ни на секунду не верю этой брачной аферистке, этой влюбчивой козе, этой типичной провинциальной инженю. Из нее никогда не выйдет настоящей трагической актрисы. Она наивна до соплей. Она во все верит без оговорок. Она идет с очередным хахалем в кино на индийский фильм и, видимо, под влиянием высокого искусства, мгновенно облагораживается и выпархивает из зала в мечтах о большом и чистом. Она дура, мамуля, хотя не исключено, что это пройдет со временем. Но что меня и вправду волнует, так это твое отношение к происходящему. Вместо того чтобы послать Ксюху к чертовой бабушке со всеми ее ухажерами, ты мне портишь настроение перед сложным спектаклем, а я хотел полчаса покемарить, переварить твой, скажем прямо, не самый свежий борщец. Произнеся такой монолог, Стасик счел воспитательную миссию законченной. Его действительно раздражали частые влюбленности Ксюхи и мамулины по сему поводу трепыхания. Здоровая девица, с жиру бесится, ищет повсюду замшелую антикварную романтику чувств, что уж абсолютно несовременно, и перья страуса склоненные в ее качаются мозгу. Зеленая бредятина! На дворе - двадцатое столетие, и уж если оно, столетие это, почему-то к "ретрухе" тянется, прямо-таки стонет по ней, по чиппендейлам всяким, по амурчикам бронзовым - так ведь в области чувств век наш куда как прагматичен и даже склонен к авангардизму. Стасик, к слову, ничего не имел против авангардизма чувств и Ксюху в том убеждал постоянно. А она волю батюшки вовсю нарушает. Нехорошо. - Нехорошо, - сказал Стасик и поднялся из-за стола, чтобы удалиться в спальню и, выражаясь интеллигентно, отойти ко сну. Но не тут-то было. В дверях кухни - картина вторая, те же и еще одна! - возникла не на шутку разъяренная дочь Ксения, тоненькая, как струночка. (Да простится мне наибанальнейшее сравнение, но она, Ксения, действительно была худющей и длинной, а разъярена так, что только тронь - порвется. Отсюда хочешь не хочешь а струночка в текст так и просится. Еще раз простите...) - Я все слышала, - полушепотом произнесла струночка. Плакал сон, отстранение, как посторонний, подумал о самом себе Стасик и сказал с должной на его вкус долей сарказма: - Не верю. - Во что ты не веришь? - Ксения уже не могла сдерживаться, сорвалась на крик, резко махнула рукой матери, которая приподнялась было с табуретки, чтобы скорей вмешаться, утишить страсти: сиди, мол, не лезь! - Я была рядом! Сон и впрямь плакал, а скандал, как ни странно, мог стать добрым тренингом перед спектаклем, своего рода полировочным лаком для работяг-нервов. Стасик скрестил руки на голой груди, прислонился плечом к стенному шкафчику с посудой. Плечу было неудобно, его прямо-таки резал пополам алюминиевый рельс-ручка, продукт нехитрого мебельного дизайна, но Стасик не хотел менять позы. - "Не верю" - это из Станиславского, птица моя сизокрылая, - ласково объяснил он дочери. Шуткой, дурацким алогизмом он действительно хотел ее успокоить, сбить с темпа. - Ты сфальшивила в интонации. - Передразнил: - "Я все слышала!" - Прекрати паясничать! - Ксения кричала, накаляясь, и красные пятна вспыхивали у нее на лице, как предупреждающие сигналы светофора. Она была блондинкой, в мать, и тоже белотелой и белолицей. Стасик отлично знал про это пигментное свойство кожи у жены и у дочери, знал, что Ксения злится всерьез, на полную мощность, но, как бесшабашный "водила", не затормозил даже, погнал дальше на прямой передаче. - Тебя раздражает, что я спокоен, что я не бьюсь в истерике, что я не требую твоего избранника к священной жертве, что я, наконец, не даю тебе родительского благословения? Так, птица? - Нет, не так! - Ксения сузила глаза до щелочек и - вот вам еще одно банальное сравнение: она стала похожа на пантеру перед прыжком. Во всяком случае, так подумал Стасик - про пантеру. - Меня раздражает, нет, меня просто бесит твое постоянное фиглярство, твое дешевое актерство. Ты ни на секунду не выходишь из какой-то дурацкой роли, непрерывно смотришь на себя со стороны: мол, каков? Да никакой! Пустой, как барабан. Ничего понять не хочешь. И не можешь уже, не сможешь, поезд ушел... Дело пахло _большим_ скандалом, а такого Стасик не желал. Роль следовало менять на ходу. - Постой, постой, - участливо-озабоченно сказал он. - Ты что, серьезно - про замужество? Если так, давай сядем, поговорим... - Он оттолкнулся плечом от шкафчика, машинально, боковым зрением отметил на теле у предплечья темно-красную полосу, шагнул к дочери, развел руки: - Ну, Ксюха... - Это откуда? - зло спросила она. - Ранний Чехов или поздний Радзинский?.. Иди-ка ты, папочка... - куда идти, не уточнила, развернулась и исчезла из кухни, а Стасик повернул лицо к жене - недоумение на нем читалось, боль пополам с горечью, все натуральное, первый сорт: - Что с ней, Наташа? - А ничего, - спокойно сказала жена. - Она устала. - От чего? - От тебя. - Чем же это я плох? - Задав вопрос, Стасик опять - в который раз за сегодня! - совершил тактическую ошибку: знал ведь, что сейчас услышит, а все равно вызвал огонь на себя. Проклятая инерция!.. Наталья сидела, уперев локти в стол, положив на ладони подбородок, смотрела в окно, за которым - с двенадцатого-то этажа! - видно было только синее небо, проколотое крохотной сувенирной иглой Останкинской телебашни. - Ты всем хорош, Стасик, - подтвердила вроде бы Наталья, не отрываясь от скудного заоконного пейзажа. И не понял Стасик - он вообще иной раз не понимал жены, не умел, тщился понапрасну! - то ли она всерьез говорила, то ли издевалась. Но тон ровный, слабый до умеренного. - Ты настолько хорош, что тебя можно выставлять в музее. Впрочем, твои карточки продаются в газетных киосках: так сказать, облагороженные "кодаком" копии... Я видела, как их покупают... - "Каштанки"? - Стасик сделал тактический ход: решил подставиться, уступить в малом, чтоб не развязывать большой ближний бой. Но жена вопреки ожиданиям Стасика на приманку не клюнула. - "Каштанки", - согласилась она. - Да черт с ними! Вот они дуры, они, а не Ксюшка. Они не знают, что оригинал не сравним с копией. Копию можно в рамочку вставить, на стенку повесить, а с оригиналом надо жить. - Что, со мной жить нельзя, что ли? - уже всерьез начал обижаться Стасик. Он-то знал, что жить с ним можно, и даже спокойно; многие, во всяком случае, пошли бы на сей подвиг, ликуя и трубя. Потому и начал обижаться, что не терпел ложных обвинений. Правду-матку - это, пожалуйста, это он стерпит и еще подыграет, поерничает. В одной из пьесок, где он сезона три лицедействовал, лукаво пелось: "Пускай капризен успех. Он выбирает из тех, кто может просто посмеяться над собой". Отдадим должное Стасику: он умел. А Наталья на него клеветала, дело ясное: - Трудно жить. Род подвижничества. - Разведись. Пожалуйста! - Не хочу. - Где логика? - Логика в том, что я тебя люблю. Но это тяжкая работа... Хочешь, я угадаю, что ты сейчас скажешь? Хочешь?.. Из Пастернака: "Любить иных тяжелый крест..." Ты предсказуем, Стасик, я могу тебя прогнозировать в отличие от погоды без ошибок. Я знаю, как ты поступишь в любом случае, за двадцать лет назубок! Я даже к твоему актерству привыкла. А Ксюха - максималистка. С Ксюхой играть не надо. Она не я и не твои "каштанки", - не удержалась, ехидная, подпустила-таки шпильку. И Стасик немедленно воспользовался просчетом жены, захапал инициативу в свои руки. - Да, я знаю, что ты обо мне думаешь: я зануда, я тиран, я домашний склочник, я постоянно кого-то играю, а когда бываю сам собой - так это невыносимо для окружающих. Только как же ты со мной двадцать лет живешь? Куда смотрела, когда в загс шла? - Ты тогда другим был. И это ложь! Когда они с Натальей познакомились, он уже учился в театральном, уже премьерствовал в учебном театре, и Наталью-то он брал в основном то Чацким, то князем Мышкиным, то физиком Электроном из модной пьесы - не впрямую, конечно, а в собственной интерпретации, не буквой роли, но духом ее, дыханием, тем таинственным и властным флером, который окружает любого классического героя. Стасик очень хотел быть классическим героем, и у него получилось. И теперь он обозлился по-настоящему: и на жену и на дочь. Да, он вправе называть себя тираном, занудой, домашним склочником, Актером Актерычем, но они-то пусть помалкивают, не поддакивают ему с серьезным и трагическим видом, а возражают утешительно: мол, преувеличиваешь, старичок, излишне самобичуешься, эдак некрасивые рубцы на красивом здоровом теле останутся и красивый здоровый дух заметно поослабнет... - Вздор! - посему и заорал Стасик, порывисто убегая из кухни в спальню; время уже вовсю подпирало: пора, брат, пора... - Чушь собачья! Не был я другим! И не буду! Поздно! Поняла? Хочешь - живи с таким, не хочешь - гуляй по буфету. Арривидерчи, Рома! - Этими "буфетами" и итальянскими крылатыми словами Стасик, хитрый дипломат, Талейран доморощенный, _снижал_ ситуацию. Орать орал, злиться злился, но контролировал ход ссоры, думал о последствиях. И параллельно поспевал одеваться: мокасины, джинсы, рубаху - импортную кожу для выставок и вывесок. - Все! К черту! А этой дуре передай, что она дура! Хочет замуж - скатертью дорожка!.. И хлопнул дверью. Не слишком сильно, не чересчур.

И вот сейчас, жарким сентябрьским вечером, катясь мимо роддома номер один, где некогда явилось на свет прелестное создание по имени Ксения, ручки с перевязочками, ножки пухленькие, глазки мамины, носик папин, в кого только выросла - о дочь моя, ты вновь меня порочишь! откуда цитатка?.. - постояв на светофоре у Электрозаводского моста и нырнув в узкую и почти безмашинную трубу Яузской набережной, двигаясь по ней с дозволенной скоростью сорок км в час, Стасик с грустью думал, что в его отлаженной, как дорогие швейцарские часы "Роллекс", жизни происходят какие-то не предусмотренные им самим сбои, слишком большую силу забрали предлагаемые обстоятельства, давят со всех сторон, загоняют в угол бедного актера. А он и вправду бедный. Бе-едный, говорит Кошка, тянет слово с "жалистной" интонацией, отчего и впрямь начинаешь чувствовать себя несчастным сиротинкой, но не брошенным, не брошенным, поскольку есть кому пожалеть. Впрочем, Кошка в последнее время подраспустилась, тоже все с претензиями лезет, то ей не то, это ей не это. Слишком распотакался... Но почему, почему, почему - миллион, миллион, миллион почему - им все недовольны? Прикинем плюсы. Хорош собой, здоровьем крепок - это не для Ксюхи с Натальей, им до лампочки, это для Кошки. Но еще - всегда спокоен, легок в общении, терпим к бытовым катаклизмам, если они в пределах нормы. А кто ее установил? Он, Стасик, ее и установил. Кого она не устраивает? Отзовитесь, горнисты!.. И со всех сторон горнисты тут же дудят: обед невкусный - ты ворчишь, рубаха не выглажена - ты мерзко саркастичен, к тебе опаздывают на свидание минут на десять - выговор опоздавшей, по телефону долго говорят - не для этого его изобретали, в кино зовут, в ресторацию - ты устал, ты выжат, как цитрусовая кислятина... И т.д., и т.п., и пр., и др. На взгляд Стасика, мелочи быта. Любящий человек должен пройти мимо и не заметить. Не капать на мозги. Не превращать жизнь в сослагательное наклонение: "Ах, если бы ты не..." Если бы ты не занудствовал. Если бы ты не придирался по пустякам. Если бы ты не врал. Если бы ты не кричал на всех почем зря... А теперь новое: "Если бы ты не актерствовал!.." Это актеру-то говорят!.. Выходит, быть самим собой? Занудой, придирой, вруном, крикуном? Опять с логикой накладка... Куда ни кинь - всюду клин, как написано в томе пословиц и поговорок, собранных В.И.Далем, в любимой книге Стасика Политова, которую он цитировал по всякому случаю, считая, что ничего нового изобретать не стоит, русский народ все афоризмы давно изобрел. И такой изобрел: горбатого могила исправит. Мрачновато в смысле перспектив, но точно. Будет Стасик лежать в длинном красном ящике, утопая в цветах, будет улыбаться тихо и благостно, будет помалкивать, внимательно прислушиваясь к происходящему из горних высей, а все вокруг станут рыдать и органично выдавливать сквозь горловые спазмы красивые слова о том, что покойник, то есть Стасик, был кристальной души человек, что он за свою недолгую, но полную свершений жизнь мухи не обидел, что потеря для театральной общественности, для близких и родных невосполнимая.
- О горе мне, о горе! - восклицал, кажется, старец Лир. А может, и не Лир, Стасик подзабыл.
И что характерно: никто про горб не вспомнит...
По бурному фарватеру Яузы вровень с седаном Стасика неслась хлипкая моторочка, деревянная распашонка с тяжелым движком на корме. Около движка сидел красномордый мужчина в пиджаке на голое тело, махал Стасику рукой и что-то кричал. Стасик приспустил стекло, высунул голову. - Хошь, обгоню? - куражился мужчина в пиджаке. - На тебя ГАИ есть, а на меня - фиг! И действительно, дернул в движке какую-то веревочку, проволочку, какой-то нужный рычажок сдвинул, и понеслась, качаясь, лодочка по Яузе-реке, быстрее ветра и уж, во всяком случае, быстрее нервного Стасика, которому обязательные сорок км - прямо нож острый. И такое превосходство водного транспорта Стасик стерпеть не смог, прижал акселератор, нарушил ПДД, ввергнул в пучину опасности талон предупреждений, и без того весь исколотый, весь, скажем образно, в кружевах, как оренбургский пуховый платок. Подняв скорость до семидесяти км, Стасик легче легкого обогнал яузского ковбоя и к случаю вспомнил слова Кошки, временно любимой Стасиком женщины: - Тебя погубит спешка, - так, значит, считала Кошка. Еще один недостаток, автоматически отметил Стасик и приплюсовал его к вышеперечисленным. Список рос. И вот вам пример двойственности, или, говоря научно, дуализма психической структуры современного сапиенса: с одной стороны, весь список Стасик считал пустым и несерьезным, как выеденное диетическое яйцо, а с другой - довольно-таки волновало его такое пристальное внимание к своей особе со стороны окружающей публики. Когда Кошка сказала про спешку, они со Стасиком как раз переругивались по пустячному поводу и до того допереругались, что в полном раздрыге покинули однокомнатную квартирку у метро "Аэропорт", которую Стасику время от времени доверяли в долг. А на самом деле Кошку звали Катей, и она, представляя широкие круги переводческой общественности, синхронно переводила французские фильмы для узкого круга общественности кино. Однажды две общественности столкнулись в проекционном зале "Мосфильма", и после просмотра Кошка оказалась в машине Стасика. Совершенно случайно им было по пути: она жила в Ясеневе, он - в Сокольниках. Для тех, кто не знает сложной географии столицы, поясняем: эти замечательные районы расположены в абсолютно разных концах города. Впрочем, "по пути" - понятие растяжимое. Давайте иметь в виду жизненный путь... Моторка застряла где-то у шлюза. Стасик прервал бессмысленную гонку и поехал по правилам дорожного движения, вспоминая и анализируя ссору с Кошкой, которая имела место быть не далее как вчера. Кошка на сей раз вопреки прозвищу отнюдь не желала гулять сама по себе. В свои двадцать семь она однажды сходила замуж, побыла там пару лет и ушла обратно, как говорят художники слова, на вольные в личном плане хлеба. Но совсем вольные хлеба ее не прельщали, они родились скверно, их следовало сеять, удобрять, поливать, жать, молотить - что там еще с хлебами делают? - а Кошка, хорошо зная французскую речь, больше ничего в жизни не умела. Но на языке королевы Марго она говорила часов пять-шесть в сутки, восемь - спала, два часа - на еду и макияж, еще два - на общение с родителями, которые были довольны профессией и заработками Кошки, но отнюдь не ее бытом. Итак, складываем: шесть плюс восемь плюс два плюс два. Равняется восемнадцати. Двадцать четыре минус восемнадцать - остается шесть. Как занять шесть часов интересной женщине, незамужней, в меру умной, в меру требовательной, пьяных компаний и алкогольных напитков не уважающей? Думаете, легко? Думаете, возможностей навалом? Ошибаетесь!.. Волей-неволей и появляются Стасики... Хотя Стасик - совсем не худший вариант. Можно даже сказать, что он по-своему любил Кошку: привык к ней, притерся за три с лишним месяца развития романа. Сразу оговоримся, что три месяца для Стасика - срок фантастический, он естественно предполагает именно привыкание и притирание, а Стасик в своих романах с "каштанками" не позволял себе ни того, ни другого. У него имелись мамуля и Ксюха, это был тыл, прочный и надежный, и легкомысленно предавать его, далеко отрываться от него ради сомнительных военных побед Стасик не желал. Коли уж мы заговорили языком штабов и ставок, то Стасик из всех военных действий предпочитал или активную разведку (прокрались, проползли, захватили, разговорили, забыли), или лихие кавалерийские наскоки (налетели, окружили, закрутили, завоевали, протрубили победу, ушли в тыл). С Кошкой почему-то получилось иначе. Скажем так: взяв высоту, Стасик терпеливо удерживал ее вот уже три месяца и не выказывал желания сдать ее... кому?.. предполагаемому противнику. И поскольку дело перешло в привычку, как уже отмечено, то добавим еще красочку к характеру Стасика: не любил он менять привычек. Приобретать новые тоже не терпел, верно, но коли уж так случилось... Кстати, почему так случилось, Стасик не мог объяснить ни себе, ни Кошке, которая тоже время от времени интересовалась загадочной природой чувств Стасика. То ли бдительность потерял, то ли французский фильм был удачным, то ли тогдашний май теплом радовал, но случилось - и все. И не станем в том копаться, ловить рыбку в мутной водичке предположений. Примем как данность. Тем более, нам важно не то, почему Стасик прикипел нежным актерским сердцем к домашней натуре Кошки, а почему он с ней вчера поругался. А поругался он с ней опять-таки из-за глупых женских претензий. Времени было в обрез. Ленка дала ключ до пяти, а в пунктуальности Ленке не откажешь: ровно в пять Стасик должен был выметаться из квартиры и опустить золотой ключик в почтовый ящик на двери. В пять пятнадцать - четверть часа форы! - Ленка достанет его из ящика, сорок пять минут на сборы-хлопоты, а в восемнадцать ноль-ноль - в театр. Ленка горела в том же очаге культуры, что и Стасик, играла деловых женщин средних лет. Но о Ленке впоследствии... Так вот, Стасик встретил Кошку у метро "Аэропорт" где-то около трех, и на все про все у них оставалось меньше двух часов. И Кошка, узнав сие, вместо того чтобы срочно пасть в объятия любимого мужчины, начала нудно и долго выяснять отношения. Стенограммы беседы, естественно, не велось, но примерный смысл ее Стасик легко восстановил, подруливая к бензоколонке напротив Андрониковского монастыря, отдавая бензодаме кровную десятку и наблюдая, как дрожит, переливаясь, воздух на выходе из заправочного пистолета. Очень, знаете, хорошо вспоминаются разные личные пертурбации, когда глядишь на это призрачное дрожание, на эти игры рефракции, на эти приятные эффекты из школьного курса оптики... Кошка говорила примерно так: - Я устала, Стасик. А Стасик, нервничая и поглядывая на часы, соответственно спрашивал: - От чего это, интересно знать, ты устала? А Кошке на быстротекущее время было плевать. Кошка, не будучи ни актрисой, ни даже диктором на радио, тем не менее играла в тот момент роль "соблазненной и покинутой" - был, помнится, такой заграничный фильм, который, не исключено, Кошка и переводила. Эффект театральной игры в реальной жизни, вне сцены, известен давно. О нем писал непризнанный гений Николай Евреинов в трехтомном труде под названием "Театр для себя". Стасик сей труд осилил и немало из него почерпнул. Не для театра, но для себя. И он легко понимал, например, что стоит за такой репликой Кошки: - Я устала ждать, Стасик. Устала постоянно смотреть на часы, на телефон, по которому ты не звонишь, на дорогу, по которой ты не едешь. Устала... Красиво сказано, отметил Стасик, но весьма банально. Стоило снизить пафос. - Во-первых, я постоянно звоню. Во-вторых, я регулярно приезжаю. В-третьих, ты знаешь, в каком сумасшедшем темпе я живу. Разговор этот в общем-то возникал не впервые и в сути своей успел надоесть Стасику. Если честно, он даже подумывал про себя: а не пора ли финишировать? Но - великая сила привычки! И уж больно хороша была Кошка: всем удалась! Поэтому он стерпел и такое: - Если я тебе мешаю, скажи. Я пойму. - Мне нечего тебе говорить, - сквозь зубы, уже взвиваясь, однако, и паря под потолком, ответил Стасик. - Ты все преотлично знаешь. Он понял, что напрасно беспокоил Ленку, и, хотя подобные - целомудренные! - визиты сюда бывали и раньше, и с Кошкой и без Кошки, в тот вечер его почему-то все раздражало: и Кошкин высокий "штиль", и собственное долготерпение, и необходимость постоянной спешки, гонки, бешеной суеты. Он иногда чувствовал себя каскадером, которому необходимо за считанные секунды - один дубль, три камеры включены! - зажечь фейерверк сумасшедших трюков и желательно остаться целым и невредимым. Или, как минимум, живым. Да, его бытие вполне можно считать формой каскадерства: Наталья, Ксюха, Кошка, Ленка и ее квартирные подаяния, театр, кино, телевидение, левая концертная халтурка - действительно, выжить бы! Но терпения ему не занимать стать. Хотя бы в том разговоре с Кошкой: будь на ее месте Наталья, мамуля его родная, которая простит, поймет и опять простит - у нее просто выхода другого нет! - он бы сорвался на истерику, на тяжелую мужскую истерику, скупую на термины, но мощную по силе - эдак киловатт на сорок. Но Кошка не мамуля. Кошку он берег, и, даже действительно вживаясь в состояние тихой ненависти к собеседнице, в состояние, пограничное с истерией - так он сам считал! - Стасик не давал страстям выхода, терпел, терпел, терпел... Но сколько можно, если Кошка вообще не чувствовала меры. Она заявила: - Если я тебе в тягость и ты боишься мне об этом сказать, не стоит: я сама могу уйти. И тут Стасик не выдержал, да и отпущенное хозяйкой время подходило к концу: все равно через полчаса сматывать удочки. Он встал: - Пошли. - Куда? - испугалась Кошка. Она наконец сообразила, что малость переборщила в эмоциональной картинке, в домашней заготовке. Все-таки не актриса, не профессионал - это всегда чувствуется... - Домой, - сказал Стасик. Он был решителен и спокоен, даже чуть ласков, и такой тон сбивал Кошку с панталыку. - Ты меня отвезешь? - растерянно спросила она. - Разве можно иначе? - ответил он вопросом на вопрос. И молчал, и молчал, и молчал. Спускались по лестнице, шли к машине, ехали по Ленинградке, потом на Грузины - она попросила отвезти ее к подруге, - все молчал. А Кошка - или поняла что? - тоже боязливо помалкивала. Только, уже выходя, спросила: - Ты позвонишь? - Вероятно. - Он берег эту реплику под занавес, высчитал Кошкину и заготовил свою, и реплика выстрелила, как в тире в десятку: Кошка вздрогнула, выпрямилась, а Стасик быстро захлопнул пассажирскую дверцу и газанул от тротуара на второй передаче, только выхлоп из глушителя на память оставил. Но, как сам Стасик выражался, "завязывать" с Кошкой он вовсе не собирался. Она устроила ему выступление - да ради бога! А он - ей. Чье эффектней?.. Сегодня после спектакля и позвонит, в чем проблема?..

Счетчик на колонке отщелкал двадцать пять литров. Стасик завинтил пробку бензобака, запер ее махоньким ключиком и поехал дальше по набережной, думая свои не слишком сладкие думы. Вроде бы удивлялся: что это он разнюнился? Никогда не обращал внимания на требования извне, на попытки переделать его дорогую особу, всегда сам вел - слушайте! слушайте! - седан своей судьбы по житейской асфальтовой магистрали. Каков образ, а?.. Стиль "кич", кошка-копилка, лебединое озеро на рыночной клеенке... Но если забыть о всяких словесных красивостях, Стасик и вправду не терпел советчиков. Слал их туда-то и туда-то. Иногда мысленно, порой вслух. Сейчас ему сорок, и коли автор, если вы обратили внимание, так одержим арифметикой, вычтем из них семнадцать лет яслей, детсада и школы, останется двадцать три полновесных года сугубой самостоятельности - в решениях, в поступках, в мыслях и чувствах. А что на эту самостоятельность накладываются порой драматургически-сценические веяния, этакий загадочный отсвет рампы, так вспомните о профессии Стасика, о его сильном актерском "эго", и вам все станет понятно. Но в данный момент актерское "эго" почему-то помалкивало, и Стасик, никого и ничего не играя, с тоской думал о собственной жизни вообще - безотносительно к конкретным ситуациям. На кого из нас, скажите, не находило незваное желание поразмышлять о жизни? Прикинуть "за" и "против", уложить их на аптекарские весы: что перетянет?.. Согласитесь: почему-то в нудные минуты самокопания всегда перетягивает чашка с аккуратно уложенными "Против", а "за" болтаются где-то наверху. Парадокс человеческой психики, сказал бы бородатый Игорек, великий психоаналитик и жизнелюб, добрый приятель Стасика. Стасик, к слову, иной раз обращался к нему за медицинским советом. Жаловался: - Нервы ни к черту, Игорь. А Игорь ответствовал из бороды: - Не бери, старик, в голову: у всех ни к черту. - Но у меня злость какая-то беспричинная, как из вулкана. Вон жену убить хочется, еле сдерживаюсь. - Нормальная реакция, Стасик: если хочется, значит, небеспричинно. Не переживай. Кстати, не ты один: всем хочется, мне тоже... Вот так он и лечил. И представьте - помогало. Но сейчас Игорь грел спину на берегу самого синего в мире, и посоветоваться было не с кем. Если только с Ленкой...
Ленка играла в судьбе Стасика довольно странную роль. Знакомы они лет двадцать, чуть ли не с институтской скамьи, в одном театре играют бок о бок тоже давненько, взрослели вместе, матерели вместе, старились вместе. Но никаких амуров за двадцать лет, никаких легких флиртов, никаких вредных мыслей о том о сем: поцелуй в щечку, дружеские объятия, совместные праздники и будни... Странно, конечно: Ленка - баба занятная, сейчас ей тоже сорок, на нее до сих пор на улице мужики оглядываются, а вот замуж не вышла. Сама утверждает: не хотела. Говорит: - Я слишком эмансипированна для кастрюль и пеленок. Мамуля ей возражает: - Брак, Алена, - это вовсе не обязательно кастрюли и пеленки. Это, если хочешь, единство духа. Ленка смеется: - У тебя со Стасиком единство духа? Не смеши, подруга! У него единство только с автомобилем. Автокентавр... Но, если серьезно, ты не права в принципе: коли уж брак, так на полную катушку - и кастрюли, и борщи, и пеленки, и сопли. Не признаю суррогатов. Но лично не готова, извини... Ленка была единственным человеком, который никогда не принимал всерьез все, как она выражалась, фортибобели Стасика. Она отдавала дань его работоспособности, его мужской мертвой хватке, его солидным деловым качествам, его обаянию, его таланту, его пустой и легкой трепотне, наконец. Но дань эта была для Ленки необременительной и даже приятной. Она любила посмеиваться над Стасиком, вышучивать его напропалую, она даже иногда издевалась над ним, хотя и беззлобно, но метко и часто болезненно. Но всегда обидчиво-гордый Стасик все ей прощал, потому что не было у него друга надежнее и вернее. Он сам сочинил такой критерий настоящей дружбы: "Где-нибудь часа в три ночи накрути телефон, скажи: приезжай, плохо, а что плохо - не объясняй, брось трубку. Сто из ста перезвонят: что случилось, старичок? И постараются убедить, что все ерунда, тлен, надо принять пару таблеток радедорма, успокоиться. Лишь бы самим из койки не вылезать. А Ленка не перезвонит. Она сразу поверит, и приедет, и будет сидеть с тобой, пока ты не оклемаешься". Вчера вечером после спектакля вез ее домой, поплакался: - Все кругом недовольны бедным Политовым. - Кто все? - спросила. - Наташка, Ксения, Кошка... Или вон главреж отчебучил: вы несерьезны, и это вас губит. А я Зилова репетирую, ты знаешь: какая там, к черту, серьезность? Там больная самоирония. - Здесь ты, положим, прав. А в ином? - В чем? - С Наташкой, Ксенией, Кошкой?.. - Ленка знала про все: и про Кошку, и про "каштанок", но Ленка - могила, индийская гробница, ничего трепливо-бабского в характере. - Одна считает, что я плохой муж. Другая - что я равнодушный отец. Третья - что я эгоист, эготист, эгоцентрист... - Умная девушка: сколько иностранных слов знает!.. Но если все правда - изменись. - Ты что, Ленк, спятила? - Изменись, Стасик, изменись. Как в песне: стань таким, как я хочу. Как все хотят. - Это невозможно! - Почему? - Сорок лет. - Далась тебе эта чертова цифра! Подумаешь, возраст! Только что круглый... А вспомни себя в пятнадцать. В двадцать. В тридцать. Только по-серьезному вспомни, до мелочей. Ну, поднатужься, дорогой... То-то и оно! Другим ты становился. С каждым годом. Потихонечку, не вдруг, но другим. Обстоятельства хочешь не хочешь, а ломают нас, меняют характер, только мы этого не замечаем, и те, кто рядом с нами, тоже не замечают. Как с детьми: родители не видят, что их чадо растет. А со стороны видно... Вот и надо суметь взглянуть на себя со стороны... - Я, наверно, не умею, - признался Стасик. - Ты не умеешь, - согласилась Ленка. - Ты для этого слишком самолюбив. Как так - "Я" с большой буквы, личность самостоятельная, и вдруг ее что-то ломает! Или кто-то. Невозможно представить, а, Стасик?.. Однако ломает, ломает, деться некуда. И личностей ломает и неличностей. Всех. И окружающим от этого легче: ты к ним притираешься, они к тебе, поскольку тоже соответственно меняются. И не без твоего влияния, заметь. Только до-олго это тянется. Всю жизнь... А вот придумать бы такой хитрый трюк - как в цирке, у Кио! - чтобы стать другим. Сразу стать: алле-оп! И без вреда для собственной гордости: трюк есть трюк. - Что значит "трюк"? - Не знаю. Просто так. Фантазирую. - Нет, ты что-то имеешь в виду. - Да ничего, успокойся. Ну подумай сам, голова садовая, как можно стать другим сразу? У тебя же психика не выдержит, надорвется. Не веришь мне, спроси своего Игоря. - Игорь в отпуске, - машинально ответил Стасик. Он обдумывал услышанное. Остраненное слово "трюк" ему сильно нравилось. Трюк - это из области искусства. Трюк в цирке. Трюк в кино. Трюк - дело артиста. Придумать трюк... Какой? И вообще зачем? Чтобы все кругом были довольны: ах, как он мил, как добр, как прекрасен? А ему, Стасику-то, в сущности, плевать на всех. Лишь бы он был доволен - и ладно. А он доволен?.. - Когда приедет, поинтересуйся, - сказала Ленка, выходя из машины у своего дома. - Чем? - не понял Стасик. Он уже забыл, про что они говорили, не шел из головы Ленкин "трюк". - Состоянием психики. У Игорька... Чао! - Какао, - традиционно ответил Стасик и укатил. И по дороге домой вспомнил по странной ассоциации собственную давнюю-предавнюю импровизацию. Сидели, пили, ели, трепались о чем-то, "об умном", два каких-то неведомых физика в компанию затесались, кто-то пустил слушок - лауреаты, засекреченные, "великие без фамилий", как выразился поэт-современник. Вот к ним-то Стасик и обратился с ерническим монологом: - Всякой ерундой, граждане милые, занимаетесь, давите человечка, ломаете, крутите. А нет бы наоборот! Изобрели бы какую-нибудь умную и добрую машинку: ты в нее входишь одним, а выходишь другим... Ну, я не знаю, что там делается! Сами решайте... Перестраивается биопсиполе, например... Ну, был человек вором, а вышел честнейшим членом общества. Был злыднем, а вышел сама доброта. Был нищим духом, а вышел Вильям Шекспир! Слабо? Физики тогда сказали, что слабо. Что наука умеет еще очень мало гитик. Что руки коротки. А Ленка спросила: - Фантастикой увлекся? Ответил: - Мечтаю, подруга! Усмехнулась: - Ну, помечтай, помечтай... Неужто с того вечера все запомнила? А что? Память у нее, как у девушки, роли с третьего прочтения - назубок... И сейчас куснула легонько, думала - не проассоциирует Стасик. А Стасик не лыком шит, у Стасика с логикой полный порядок... "Стань таким, как я хочу..." Ну, станет. Ну, найдет ученого братца, который изобретет-таки умную машинку по незапатентованной идее Политова. Ну, войдет туда Стасик. Ну, выйдет иным. А каким? Стасик ехал-ехал, в ус не дул, заправился под завязку, седанчик его ходко шел, отлажен на совесть, да и водительский стаж у Стасика - семнадцать лет, зим, весен и осеней - шутка ли! Но вдруг ни с того ни с сего он почувствовал, как на него страшно наваливается что-то тяжелое, темное, рыхлое, как оно застит ему свет, выключает звуки, останавливает время... Поскольку в описываемое мгновение на крутой поворот Яузской набережной выехал на дежурство старший лейтенант милиции... фамилия в принципе для повествования неважна, но ради удобства общения назовем его условно Спичкиным, Валерианом Валериановичем Спичкиным... поскольку остановил он свой желто-синий "жигуль" как раз у кромочки тротуара, у зеленого откоса безымянного московского кургана, поскольку направил он бдительный прибор-скоростемер на трассу с ограниченной скоростью движения и там на нее внимательно уставился, то все происшедшее он описал в протоколе с хроникальной точностью и похвальным бесстрастием, вообще характерным для доблестных работников Госавтоинспекции. Не откажу себе в удовольствии и процитирую указанный протокол: "9 сентября 19... (год роли не играет, хотя у Спичкина он указан точно!) года в 18 часов 23 минуты я занял вверенный мне пост у поворота от бензоколонки N_13, где скорость ограничена до 40 км/час. В 18 часов 27 минут я заметил, что от бензоколонки N_13, которая находилась не очень далеко, но все было отлично видно, потому что погода стояла жаркая, сухая, что и доказано отсутствием следа торможения, отъехал автомобиль марки "ВАЗ-2105", цвет "коррида", государственный номерной знак У_00-17_МЕ, и когда я взглянул на счетчик прибора, то увидел его скорость 38,5 км/час, но он ее заметно увеличивал. Я уже приготовился сделать нарушителю сигнал остановиться, как он вдруг неожиданно быстро поехал прямо к решетке заграждения от падения в р.Яуза, на полном ходу примерно 50 км/час, на счетчик в этот момент я не глядел, пробил решетку и плашмя упал на воду, но сразу не утонул, потому что оставался на плаву, а потом немного погрузился в воду, но тоже не утонул, потому что мелко. Сначала я бросился к решетке заграждения, где ее пробил автомобиль, номерной знак У_00-17_МЕ, и хотел спуститься вниз, чтобы оказать первую помощь водителю транспортного средства, но пока я добежал до пролома, после промера рулеткой дистанция оказалась 93 м, а московское время 18 часов 28 минут, водитель выбирался из бокового окна, весь в одежде, и когда он влез на крышу автомобиля и увидел меня, то закричал: "Что случилось, товарищ старший лейтенант?" Протокол на сем не кончался, там еще много всего наличествовало (термин из арсенала Валериана Валериановича), но продолжать его бессмысленно и малопродуктивно, потому что все дальнейшее Стасик сам помнил прекрасно. А предыдущее, выходит, не помнил?.. Не станем забегать вперед, а вкратце, своими словами перескажем суть протокола, процитированной его части. Ехал Стасик от бензоколонки, ехал грамотно, потом невесть с какой радости его понесло к ограде, он ее, натурально, проломил, и автомобиль, как аэроплан, спланировал в речку, где, на счастье, оказалось мелко. Любопытствуем: почему он так поступил? Увы, наше с вами законное любопытство останется неудовлетворенным. С 18 часов 27 минут до 18 часов 28 минут (секунды В.В.Спичкин не отмечал, поскольку секундомера не захватил) Стасик Политов оказался напрочь выключенным из окружающей действительности: он ничего не помнил, не соображал, не контролировал, не регистрировал и еще - по желанию! - с десяток "не". Он, вы помните, почувствовал то страшное и темное, что начало обволакивать его (или его сознание) сразу после выезда от бензоколонки, отключился напрочь и вновь врубился в реальность, когда она, реальность, полилась на него через открытое окно машины, мерзко воняя тиной, гнилью и еще чем-то, столь же отрадным обонянию. Откуда взялась вода, Стасик не понял, потому что впал в дикую панику. Он заметался на сиденье, как пойманный, почему-то давил под водой на педаль тормоза, ухитрился выжать сцепление и перевести рычаг коробки передач на "нейтралку", локтем нечаянно задел бибикалку, и, как ни странно, именно подводный гудок авто окончательно отрезвил его, и он яснее ясного увидел, что "жигуль" довольно прочно держится на чем-то, не исключено - на дне Яузы, сам Стасик сидит в воде по грудь и та же вода ласково омывает ветровое стекло, пошедшее сеткой мелких и длинных трещин, а сквозь них виден горбатый мостик, толпа любопытствующих товарищей на нем, а еще дальше - шпиль "высотки" на Котельниках. Сидеть было холодно, мокро, зловонно и бессмысленно. Стасик автоматически потрогал нагрудный карман - документы на месте - и полез в боковое окно, вскарабкался на крышу седанчика, непременно возжелавшего стать катером, глянул вверх и узрел прихотливо проломанную чугунную решетку ограды и около нее - милиционера с черно-белым жезлом в руке. - Что случилось, начальник? - крикнул ему Стасик, и тут следует отметить, что В.В.Спичкин чуть погрешил в протоколе против нагой истины: там, если вы заметили, потерпевший обращается к нему с упоминанием офицерского звания. Старший лейтенант ответил Стасику отнюдь не без иронии: - Это я хотел бы у вас узнать, товарищ водитель. Но Стасик иронии не оценил. Он был не на шутку встревожен не столько аварией, сколько странным выпадением сознания. Такого с ним никогда не случалось! - Я ни черта не помню! - крикнул он Спичкину. - Мне, видимо, стало плохо, и вот... Как бы мне отсюда выбраться? Рядом со старшим лейтенантом скопилось довольно много прохожих и проезжих, которые прервали свои пути ради редкого зрелища. Один из проезжих сбегал к своему "Москвичу" и принес трос-канат, крепкий буксир, который полутонный автомобиль выдерживает, а уж Стасика хозяин троса вместе с доброхотами вытащил на берег в одну минуту. Со Стасика лило в три и более ручьев, на его прекрасной в недавнем прошлом рубахе висели какие-то водоросли, а туфли Стасик снял, вылил из них воду, как из кружек, и надевать не стал: поставил рядышком для просушки. Дурацкий, в общем-то, поступок. Он говорил о том, что Стасик, как ни хорохорился, а в себя полностью не пришел: во-первых, туфли запросто могли спереть, а во-вторых, носки-то все равно мокрые... - Ваши документы, пожалуйста, - вежливо попросил старший лейтенант В.В.Спичкин. На что ему из толпы немедленно указали: - Какие документы? Ты ему "скорую" вызови: видишь, мужик не в себе? Может, сломал чего. А ты - документы... И кран зови аварийный: чего машине зря пропадать, она еще поездит. В.В.Спичкин дернулся было к своему казенному "жигулю", к спасительному радиотелефону, но Стасик быстро вынул из кармана права, протянул офицеру. - Вот. Пожалуйста. Только поскорее: у меня через полчаса спектакль. - В театр, что ли, торопишься? - хохотнули в толпе. - Нет, смотри, мужик в театр спешит! Во, юмор! А лишнего билетика у тебя нет? Стасик на тонкую шутку не реагировал, шел за старлеем к гаишной машине, нес туфли в правой руке, а левую прижимал к сердцу, объяснял что-то, как будто оправдывался. А скорее всего именно оправдывался: мол, все помутилось, какой-то припадок, ничего не понимаю и так далее. Почему-то у всех - исключения автору неведомы! - водителей личного транспорта любой работник Госавтоинспекции вызывает мистический, малообъяснимый страх. Мы хорохоримся, мы вовсю "качаем права", которые, к слову, у нас есть, но внутренне трепещем: а вдруг, а вдруг?.. Вот и Стасик-то, по сути, ни в чем не виноват, а все же лепетал В.В.Спичкину полную ерунду. И зря лепетал. Потому что В.В. свое дело знал туго: документы Политова проверил, сунул себе в планшет до выяснения обстоятельств, вызвал "скорую" и "аварийку" с краном, сообщил о дорожном происшествии куда-то по милицейским верхам и сел писать протокол, с отрывком из коего вы уже знакомы. Врач "скорой", как ни смешно, оказался невропатологом по специальности: поддежуривал временами на станции, зарабатывал тяжкие деньги на прокорм разросшейся семьи. Он Стасика осмотрел, ощупал, подсунул ему знаменитую трубку Шинкаренко-Мохова - та не позеленела, трезвым нарушитель оказался, внешних повреждений не нашел, а про внутренние, про "помутнение", туманно объяснил: - Возможно, кратковременное эпилептиформное расстройство сознания. Отсюда - неконтролируемые действия, полный провал в памяти. Бывает. - Как бывает? - громко возмутился Стасик. - Откуда бывает? Что я, эпилептик, выходит? - Ничего подобного, - успокоил его нервный доктор. - Похожий прискорбный факт может случиться с каждым абсолютно здоровым человеком. Медицине известны случаи, когда психически нормальные люди в похожем состоянии совершали ужасные убийства и потом ничего не могли вспомнить. Подробно и тщательно проведенная судебно-медицинская экспертиза делает свой вывод: человек не отвечает за совершенное в состоянии выключенного сознания. Он не виновен... Впрочем, суд может не согласиться с выводами экспертов... - Какой суд? - верещал Стасик. - Кого я убил? Он уже мало что понимал, у него голова кругом шла. Он успел позвонить в театр и сообщить, что произошло Ужасное и он не приедет. На счастье, Колька Петровский, дублирующий его в роли Актера, оказался в театральном буфете и еще не успел принять внутрь свои двести пятьдесят, был отловлен помрежем и запущен в спектакль. Мамуле Стасик тоже позвонил, и она уже, забыв про дневную ссору, мчалась сюда на таксомоторе, захватив энную сумму денег для ребяток-умельцев из аварийной службы. Умельцы прибыли первыми. Они поизучали вид сверху, вкусно поматерились, перекурили, не обращая внимания на суетящегося Стасика. В те трудные для его самолюбия минуты он являл собой жалковатое зрелище: зачем-то бегал, чего-то у кого-то просил, куда-то звонил и не дозванивался, потому что не соображал, чей номер накручивает. Короче, процесс расстройства сознания, похоже, продолжался. Если бы Стасика увидела Кошка, привыкшая к образу супермена, джентльмена, вообще "мена", то есть мужчины, она бы немедля выполнила свою вчерашнюю полуугрозу. Или, точнее, свое предложение по поводу последнего "прости" провела бы в жизнь, выражаясь языком протокола. Да и каким языком выражаться в подобной ситуации? Только протокольным, только языком казенных бумаг... Мамуля в отличие от неведомой ей Кошки за двадцать лет видала Стасика всяким. Поэтому она тут же включилась в действие, сунула туда-сюда того-сего, и вот уже двое "менов" из "аварийки", по-прежнему - но уже довольно - матерясь, лениво разделись, полезли в сентябрьскую водичку, завели троса под брюхо утопленнице, вылезли на сушу и мгновенно получили от мамули бутылочку согревающего питья: она, оказывается, и это заранее предусмотрела, умница. Кто-то главный прокричал: "Вира помалу!" - крановщик в кабинке "МАЗа" потащил на себя рычаг, и морковное авто Стасика с сильно помятым передком с длинным бульком вынырнуло из Яузы, качаясь, зависло над черной гладью, и из него низвергся водопад, подобный, быть может, Ниагарскому, если бы он так скоро не иссяк. Все-таки небольшой емкости машины делают наши автомобилестроители, мало воды в салоне помещается... Но как бы мало ее ни было, как бы Стасик ни волновался, как бы ни пребывал в раздрызганных чувствах, в расстроенном сознании, а все же заметил, как вместе с водой выпорхнули из родного салончика, с правого сиденья, солнечные очки с дефицитными стеклами "Поляроид"...

Короче говоря, "аварийка", осыпанная щедротами мамули, отбыла в свои аварийные края, любопытствующие граждане мирно разошлись, и тогда инспектор ГАИ Валериан Валерианович Спичкин, терпеливый старший лейтенант, который всю церемонию до конца высидел, остановил свободного таксиста и уговорил его подцепить промокший автомобильчик и дотащить до Сокольников, благо недалеко. - Двигатель в порядке, - сказал Спичкин, приоткрыв покореженный капот и изучая в кои-то веки помытые внутренности машины. - Составите калькуляцию на "жестянку" и "малярку", я тут вчерне вам прикинул, не шибко дорого, а точнее вам страховики сосчитают, и катайтесь себе на здоровье... А к врачу зайдите. Хорошо, вы в реку, а если б в дом?.. - Что в дом? - слабым голосом спросил Стасик, который, видать по всему, напрочь вырубился из суровой действительности. И толковый Спичкин это понял, подтолкнул Стасика к морковному инвалиду автолюбительства, ласково пошептал на ушко: - Вам жена объяснит. А пока - до свидания. - До какого свидания? - встрепенулся Стасик. Он не хотел видеться со Спичкиным, он хотел забыть его, как сон, как утренний туман. - Права заберете, актик подпишете, завтра, завтра. - Спичкин уговаривал Стасика, как малого ребенка, а сам все подмигивал Наталье, все щекой дергал: мол, включайтесь, гражданка, не видите, что ли - сознание у человека так и не врубилось. - Поехали, Стае, - заявила Наталья и решительно, не боясь запачкать платье, уселась в "жигуль". Таксист газанул вхолостую, рявкнул движком, напоминая о том, что времени у него - в обрез, торопился в парк, искра, вот-вот в землю уйдет, тормозная жидкость на исходе. И тогда Стасик неуверенно сказал: - Я не могу. - Что не можешь? - спросила Наталья. - Я не могу ее вести. Я боюсь. - Вы только рулить будете. - В голосе Спичкина слышались нетерпеливые нотки: клиент ему сильно надоел. - Я боюсь. Я в нее не сяду! - уже твердо заявил Стасик и пошел прочь, пешком, в сгущающийся сумрак, не оборачиваясь, - уже подсохший, но еще жалкий, в одних носках, поскольку туфли по-прежнему цепко держал в правой руке. - Стае, куда ты? - крикнула из машины Наталья. - Домой, - донеслось из тьмы. - Эх, пропадай моя телега! - простонародно выразился инспектор Спичкин, сбегал к своей "тачке", запер ее и уселся за руль рядом с мамулей. - Погоняй! - крикнул он таксисту. Видно, проснулось в нем что-то давнее, деревенское, сермяжное, если протокольную милицейскую терминологию сменил он на стилизованную конно-извозчичью. Через минуту они догнали споро шагающего Стасика, притормозили рядком, и Наталья жалобно попросила: - Ну, Стае, ну, поедем... Видишь, товарищ милиционер за рулем. А ты назад сядешь. Или хочешь - в такси? - Никогда! - сказал Стае. Голос его гремел, как и до аварии, уверенно, сочно и орфоэпически грамотно. - Никогда! Я не сяду в машину! Все! Кончено! Хочешь - назови меня трусом! Но молю тебя: езжай скорее! Я пойду пешком! Я хочу идти пешком! - выдал серию восклицаний и припустил, и припустил, прижимая драгоценные туфли к грязной рубахе. - Вы завтра к врачу не забудьте, - озабоченно сказал Спичкин, внимательно следя за скоростными маневрами таксиста. - Мало ли что... - Конечно, конечно, - закивала Наталья, но, немедля вспомнив о том, что друг-психоневролог Игорь греет пузо в городе Сочи, осторожненько поинтересовалась: - А у вас нет своих врачей? Специальных... - Тут она вспомнила читанное в многочисленных детективах и завершила: - Судмедэкспертов... - Есть, конечно, - охотно пояснил инспектор, - целый институт вон, имени товарища Сербского, знаменитого доктора. Но в случае с вашим супругом институт ни при чем. - Это почему? - возмутилась Наталья, соображая, кого можно подключить, кому звякнуть, кому о себе напомнить, чтобы популярный судебный институт взялся за Стасика и быстро привел его в "статус кво". - Нет состава преступления, - властно и неопровержимо подвел итог Валериан Валерианович. - Уголовный кодекс РСФСР не учитывает самопроизвольные падения в реку Яузу при отсутствии наличия преступных моментов. Обратитесь к районному врачу...
В.В.Спичкин довез разбитые "Жигули" до кооперативного небоскреба в Сокольниках, запарковал их на стоянку перед домом, галантно отдал честь и попрощался с Натальей. - Всего вам наилучшего, - сказал он, и это были последние слова, произнесенные старшим лейтенантом в нашем повествовании. Больше он здесь не появится, поскольку дело свое сделал. Прежде чем перейти к описанию последующих - наиудивительнейших! - событий, автору хотелось бы обратить ваше внимание на такой незначительный, опять-таки арифметический факт. От момента выезда Стасика со двора (то есть с первых строк повести) до его красивого полета в реку на аппарате тяжелее воздуха прошло всего минут двадцать - двадцать пять. Каждый, кто ездил от Сокольников до известной автолюбителям бензоколонки, тут же подтвердит этот единственно возможный срок, даже учитывая время на заправку. А составление протокола, осмотр Стасика врачом "скорой помощи", его броуновские метания с импортными баретками вокруг места аварии, приезд крана с умельцами, их дипломатические переговоры с мамулей, подъем седана со дна речного и, наконец, перегон его к дому Политовых - все это заняло никак не менее четырех часов. Но если считать постранично, построчно, по тому, как все описано, то получится явный перекос в сторону ничтожных двадцати минут. Вот они - парадоксы литературы! Правы скептики, утверждающие ее оторванность от реалий бытия!.. А засим вернемся к Стасику. Он явился домой минут через сорок после мамули - грязный, умученный, но на удивление тихий. Наталья, изнервничавшаяся в ожидании, накрыла, как умела, стол, бутылку коньячка "Бисквит" из бара достала, думала - от нервов, а Ксюху заставила выдраить ванну, чтобы немного стерилизовать мужа и отца. Ксюха, тоже полная раскаяния, выдраила эмалевую емкость с остервенением, полбанки "Гигиены" для любимого папы не пожалела. А когда папа вошел в квартиру, можно сказать, босой, поскольку эластичные носочки не выдержали долгого контакта с московским асфальтом, то, ни секунды не промедлив, бросилась наполнять ванну, взбивать в ней бадусанную пену и полотенце принесла чистое, Стасикино любимое, белое с красным клоуном по имени Бозо: такая над клоуном надпись имелась, скорей всего - имя. - Как ты добрался? - задала глупейший вопрос Наталья, забирая у мило улыбающегося мужа дорогие ему ботиночки и ставя их в угол прихожей. Задала она вопрос и сама себя укорила: дура-баба, добровольно нарываешься на легкое хамство, считающееся в их доме тонкой иронией. В обычное время Стасик ответил бы так: "Пешком!" И интонация была бы соответствующей: мол, каков вопрос, таков ответ. А сейчас он сказал непривычно тихим голосом: - Спасибо, Наташенька, хорошо. Было тепло, и ветер тихий... Хорошо бы помыться! Можно? - О чем ты спрашиваешь? - закудахтала Наталья, захлопала крыльями, начала расстегивать Стасику рубаху, стаскивать ее с могучих плеч. - Ксюха, как ванна? - Готова! - Ксюха тоже удивлялась странному поведению папочки, но виду, гордая, не показывала. Стояла, прислонившись к стене, с независимым взглядом, но и - с легкой красочкой сочувствия на лице: глубоко в глазах, в чуть опущенных уголках губ... Папина дочка... - Спасибо, Ксюшенька, спасибо, родная, - нежно повторял Стасик, вылезая из джинсов, снятых с него Натальей, перешагивая через штанины и идя в ванную комнату. - Спасибо, мои дорогие, за все, спасибо за то, что вы у меня есть... И только щелкнувшая изнутри задвижка прервала необычно теплый и нежный поток благодарности. Пахло фантастикой. Или же нервное потрясение оказалось слишком сильным даже для закаленной психики Стасика? Да и какая же она закаленная, раз уж прямо посреди улицы ни с того, ни с сего человек, как чурка безмозглая, выпадает из действительности на целую минуту и проводит ее в потустороннем мире, если таковой существует? - Что это с ним? - спросила Ксюха, которая не обладала житейским тактом, выработанным мамулей рядом со Стасиком за двадцать лет терпения и труда. - Помолчи, раз не понимаешь! - оборвала ее мамуля и зря оборвала, поскольку сама ничегошеньки не понимала в поведении Стасика, пугало ее оно - необъяснимостью сегодня и неизвестностью завтра, послезавтра, послепослезавтра... Впрочем, дальше завтрашнего дня Наталья не заглядывала, она никогда не считала себя хорошим футурологом-прогнозистом жизненных коллизий; на сей случай в семье всегда существовал Стасик, а в его отсутствие - Ленка, друг семьи. Ленка призывалась и тогда, когда прогнозировать приходилось кое-что, о чем Стасику знать не следовало. Ленка блистательно проигрывала в голове возможные ситуации, выдавала их "на-гора", ум у нее был цепкий и хлесткий, мужской ум, говорила она сама, ни в грош, однако, мужчин не ставя. Как видите, подруга Ленка являлась хранительницей тайн супругов Политовых с обеих сторон и хранила их на совесть. Вот ей-то и бросилась звонить Наталья, пока Стасик отмачивал в бадусане стойкий запах индустриальной реки. Ленка оказалась дома и с интересом выслушала сбивчивый рассказ подруги. Ленка вообще любила леденящие кровь истории с хорошим концом. В данной истории конец, на ее взгляд, был просто замечательным. - Чего ты квохчешь? - спросила она Наталью. - Мужик цел? Цел. Машину починить можно? Можно. Живи и радуйся. - Я и радуюсь, - всхлипнула от избытка чувств Наталья. - Только Стасик какой-то... - Какой? Ненормальный? - Ага... - Дура! В медицине надо разбираться!.. Эпилептиформное расстройство сознания может произойти и с тобой, и со мной, и с кем угодно. Подумаешь - событие: сознание отключилось! Стасик об этом никогда и не вспомнит. Здоров он, здоров, не ной, старая. А вернется Игорь - проконсультируешься на всякий пожарный... Мне приехать? - Не надо, - по-прежнему гундосила Наталья, страстно желая верить добрым словам Ленки и почему-то боясь им поверить. Почему? Из суеверия, вот почему. Все мы, надеясь на что-то, суеверно твердим: не выйдет, не выйдет, не выйдет. Заговариваем зубы нечистому. - Я тебе завтра позвоню, ладно! Ты с утра дома? - Дома, где еще. Только позвони, слышишь? А то... - Угроза была абстрактной, своеобразная форма успокоения. А тут и Стасик из ванной вышел - благостный, чистый, в девственно-белом махровом халатике. - Кушать хочешь? - бросилась к нему Наталья. - И коньяк там... - Спасибо, мамуля, - по-прежнему нежно отвечал Стасик, обнимая Наталью одной рукой, подманивая другой Ксюху и тоже обнимая ее, несколько сопротивляющуюся незапланированной ласке. - Спасибо, единственные вы мои, только кушать я не хочу. Переутомился, наверно. Я бы лег, если ты, мамуля, не возражаешь. - Господи! - вскричала Наталья. - Да что же с тобой случилось? - Устал я, - объяснил Стасик, не сумевший или не пожелавший вникнуть в глубину вопроса, поняв его поверхностно, в первом приближении. И Наталья, решив, что объясняться с мужем сейчас не только не гуманно, но и бесполезно, пустая трата сил и времени, проводила его в спальню и уложила на супружеский одр. Свет погасила, шторы задернула: спи, непонятный мой... И Стасик уснул. А Наталья тихо-тихо закрыла за собой дверь спальни, вышла в гостиную, уселась в зеленое плюшевое кресло перед телевизором. Точно в таком же рядом сидела Ксюха. Телевизор не включали, боясь, во-первых, разбудить отца и мужа, а во-вторых, не до телевизора им было, не до старого фильма, идущего по второй общесоюзной программе. - Что будем делать? - спросила Наталья в слепой надежде на внятный ответ. Но откуда ему родиться, внятному? - Поглядим, - философски ответила Ксюха. Она в отличие от матери не склонна была чересчур драматизировать ситуацию. - Утро вечера мудренее... Как видите, В.И.Даль своим мудрым трудом заразил не только Стасика.

Утром Стасик проснулся раненько - часиков эдак в восемь с копейками, а для него, продирающего глаза, когда трудящиеся уже вовсю создают материальные ценности, восемь утра - время непостижимое. - Мамуля, - закричал он, поскольку Натальино место пустовало, - мамуля, ты дома? Наталья возникла на пороге спальни и тоже задала вопрос: - Как ты себя чувствуешь? Ее появление и было, по сути, ответом на праздный интерес Стасика, поэтому он ничего переспрашивать не стал, а Натальино любопытство, в свою очередь, развернуто удовлетворил: - Я себя чувствую хорошо. А почему ты не ушла? Тут требовалось точное объяснение. - Я поменялась с Бабкиной, выйду в эфир вечером. Я боялась уйти, пока ты спал, - сказала Наталья. - Почему? - удивился Стасик. - Что-то случилось? Он рывком поднялся с постели, мимоходом выглянул в окно - там гулял по желто-красно-зеленому Сокольническому парку жаркий и беспечный сентябрь, вовсю притворялся летом, - и оседлал велоэргометр, стоящий в углу перед зеркалом. Стасик крутил педали и смотрел на себя в зеркале: хорошо отражение выглядело, находил он, сильно, стройно, загорело, волосато, мужественно, хотя и несколько седовато, но седина бобра украшает. - Ты что, ничего не помнишь? - Наталья представила себе длинные коридоры больницы имени Ганнушкина, толпы психов в мышиных халатах и своего несчастного мужа, почему-то одетого в парусиновую смирительную рубаху. Воображение у нее было быстрым, богатым и лишенным всяких логических ограничений. В самом деле, если Стасик - псих, то ведь не буйный! Тогда при чем здесь смирительная рубаха?.. - А что я должен помнить? - весело спросил Стасик, наяривая педалями, уже десятый километр откручивая. - Мне сегодня в ГАИ, за правами. Но я не пойду. - Почему? - В голосе Натальи появились нотки недовольства. Вот она, пресловутая женская логика! Только что до истерики волновалась, считая, что муж про все забыл - и про аварию, и про путешествие в одних носках по Яузской набережной, и про несвойственное ему всепрощенчество накануне вечером: "Спасибо вам за то, что вы есть..." А теперь, убедившись в здоровой и по-прежнему цепкой памяти Стасика, она готова была возмутиться его безразличным, или, выражаясь иностранно, ноншалантным отношением к происшедшему. Иными словами, так: если ты болен - я в панике, я страдаю, я всю себя отдам на алтарь твоего здоровья; но коли ты в здравом уме, то какого лешего не рвешься к активным действиям, кои, как известно, промедления не терпят? - Мамуля, - улыбался Стасик, качая эргометром икроножные мышцы, выезжая, по-видимому, за окружную дорогу и вдыхая незагазованный и чуть пьянящий воздух родного Подмосковья, - любимая моя, ну на кой ляд мне эти игры? Зачем мне права? - Водить машину, - точно ответила Наталья. - Не стану я ее водить. Я же сказал: не сяду в нее. Я ее боюсь. Гори она ясным огнем! - Как гори, как гори? - взволновалась Наталья. - По-твоему, так ей и стоять - битой? - Продадим под пресс, - безмятежно улыбался Стасик, по Ярославскому шоссе проезжая поворот на Подлипки и постепенно приближаясь к населенному пункту Тарасовка. - Ты с ума сошел! - вскричала Наталья. От чего ушли, к тому и вернулись: Стасик все-таки сошел с ума. Не так - значит эдак. Впрочем, автор вполне допускает, что Натальино "С ума сошел!" - не более чем полемический прием, своего рода вызов к барьеру, швыряние перчатки в физиономию обидчика. Но Стасик перчатки не поднял. Он проехал Тарасовку и на ходу сообщил: - Я не сошел с ума, мамуля. Я больше не сяду ни в один самодвижущийся агрегат. Я буду ходить пешком. Если тебе хочется медицинских объяснений, назови это транспортофобией. - Это болезнь, - констатировала Наталья. - Это болезнь, - согласился Стасик. - Ты вылечишься, - убежденно сказала Наталья. - Зачем? - воскликнул Стасик, остановившись в районе станции "Правда", слез с велоэргометра и отправился в ванную комнату. По дороге он доверительно сообщил: - Мне зверски хочется есть, мамуля. К чему бы это? - Ты же вчера не ужинал! - вскинулась Наталья, забыв про несостоявшуюся дуэль. - Завтрак на столе. Я сделала блинчики. Стасик взял руку Натальи и нежно-нежно, едва коснувшись губами, поцеловал ей ладошку. - Спасибо, родная. Блинчики - это именно то, что мне подспудно хотелось. Ты угадала. - Издеваешься? - неуверенно спросила Наталья. - Как ты можешь? - возмутился Стасик, и возмущение его - уж кто-кто, а Наталья умела ловить любые оттенки мужниных "игр" - было вполне натуральным. - Подожди. Я быстро... И скрылся в ванной, пустил там воду, запел нечто бессвязное, но бравурное: "Та-ру-ра, та-та-ти, та-пу-па-пи..." Наталья обессиленно прислонилась к двери в ванную комнату, закрыла глаза - она ведь тоже была немножечко актрисой! - и негромко произнесла вслух: - Нет, он положительно сошел с ума... Интересно: а как сходят с ума отрицательно?.. Но это - праздный вопрос, не станем отвлекаться. В принципе подобная реакция Натальи - даже и несколько наигранная! - вполне оправданна. Автор знает, что именно мамуля имела в виду, огульно и не в первый раз обвиняя Стасика в умопомешательстве. Совсем недавно, за неделю до описываемых событий, как раз утром случилась довольно безобразная, но типичная для семьи Политовых сцена. Но прежде, чем передать ее, следует сделать ма-аленькое отступление. Наталья, как и все малоприспособленные к ведению домашнего хозяйства женщины, становилась чрезвычайно агрессивной, когда ее упрекали в отсутствии полноценных обедов, в обилии непостиранного белья, в бесполезном простаивании дорогого и мощного пылесоса "Вихрь". Но где-то глубоко внутри она ощущала смутную вину за то, что она, жена и мать, маленькая хозяйка большого дома, не может, не хочет, не умеет создать уют, украсить его милыми сердцу мужчины мелочами, как-то: вовремя выглаженными рубашками, вкусно приготовленным разносолом, ненавязчивой заботой о целости мужниного гардероба - все ли пуговицы на месте, все ли петли обметаны, все ли брюки отутюжены... На большее, простите, у автора фантазии не хватает! Отступление закончено, обратимся к обещанной истории. Однажды в порыве вины и любви Наталья сделала к ужину как раз блинчики, как ей казалось, пышные, воздушные, годные для употребления как с сыром, так и с вареньем. Выставила она их на стол, призвала Стасика, вернувшегося из театра, и села напротив с законной гордостью хорошей жены. А выжатый и отчего-то злой Стасик, не заметив ее кулинарного подвига, взял блинчик, уложил на него кусок сыра "Российского", запихнул в рот и... тут же выплюнул все на тарелку, ничуть не думая, что поступает "не комильфо". - Ты нарочно? - угрожающе спросил он у Натальи, как это делал в его исполнении Ричард III во втором акте бессмертной драмы В.Шекспира. - Что случилось? Как ты себя ведешь? - Наталья, на всякий случай, сразу перешла в наступление. - Ты их пробовала? - Стасик имел в виду блинчики. К несчастью, Наталья пока жарила, не попробовала изделия рук своих, ограничилась визуальной оценкой. - А что? - менее агрессивно спросила она, морально готовясь отступить. - Попробуй, попробуй! - Стасик цапнул с тарелки блин и протянул его Наталье. - Ну-ка, мадам Молоховец, кушайте ваши блинчики! "Мадам Молоховец" куснула, и ей стало неважно: блинчик был не только пересоленный, но еще почему-то горький. Не исключено, что вместо подсолнечного масла Наталья нечаянно использовала... что?.. ну, скажем, синильную кислоту; она, помнится со школы, должна быть именно горьковатой на вкус. Конечно, будь Наталья актрисой того же масштаба, что Стасик или Ленка, она бы сжевала блин, не поморщившись, и еще бы взяла, наглядно доказывая тирану-мужу, что он привередлив не в меру и не по чину. Но актерского мастерства не хватило, и бесхитростная Наталья, подавившись, закашлялась и тоже повела себя "не комильфо". - Убедилась? - злорадно спросил Стасик. - Вот и лопай свою продукцию, а я не буду. Если человек бездарен, нечего и лезть, куда не следует! Зачем ты выходила замуж, а? Какой с тебя толк? Я удивляюсь, что восемнадцать лет назад ты сумела родить Ксюху: это ведь чисто женское дело! На твоем месте я бы не вылезал из брюк! Хотя мужчины сегодня готовят лучше женщин... И он ушел ужинать к соседу-хирургу, который как раз и принадлежал к числу "готовящих мужчин", любил это занятие и, конечно же, чем-то вкусным Стасика накормил.

А сейчас Наталья вновь рискнула приготовить блинчики, потому что досконально выяснила рецепт у коллеги-дикторши, все подробно записала, встала сегодня ранехонько, потренировалась и сотворила, на ее вкус. Нечто с большой буквы. Ксюха, во всяком случае, убегая в институт, Нечто оценила. Но, говоря мужу о блинчиках, мамуля ожидала чего угодно - иронии, издевательства, недовольства, обвинений в глупости: она сознательно шла на риск, потому что, будучи оправданным результатами, он мог поднять Наталью в глазах Стасика. Но Стасик-то, Стасик: "Это именно то, что мне хотелось..." И ни намека на иронию, на издевку - тут Наталья голову прозакладывать готова! ...Он вышел из ванной, сел за стол, густо намазал блин клубничным вареньем, сваренным старушкой тещей из Бирюлева-Пассажирского (не в маму дочка пошла, не в маму), откусил краешек, ловя губами стекающее варенье, даже пальцем себе помогая, запихивая в рот клубничину, прожевал, проглотил, запрокинул голову, глаза закатил и сделал так: - М-м-м-м-м-м-а-а-а-а... - что в устах Политова означало высшую степень блаженства. И отправил остаток блина в рот. Короче, чтобы не утомлять читателей описанием утренней трапезы героя, скажем лишь: слопал (другого слова не подобрать!) Стасик двенадцать штук блинов и полбанки варенья, запил все полулитровой кружкой кофе с молоком, что в весовом и калорийном итоге составило для Политова величину невозможную: он весьма блюл фигуру, следил за весом, никаких излишеств в еде и питье себе не дозволял. Согласимся, факт подобной объедаловки сам по себе странен, но отнюдь не говорит о каких-то сдвигах в психике Стасика. Вспомним, что накануне он заснул, не отужинав; признаем, что продукт питания удался Наталье на славу; учтем крепкий и без сновидений сон героя, его по-утреннему славное настроение и сделаем вывод: указанный факт - из числа рядовых. Наталья не глупее нас с вами, а уж Стасика знает много ближе, она все вспомнила, признала, учла - и сделала тот же вывод. Но что ее по-прежнему волновало, так это престранное поведение мужа. Всегда он вставал из-за стола, говорил дурацкое: "Хоп!" - и уходил. А когда пребывал в настроении вальяжно-игровом, то мог позволить себе нечто вроде: "Премного благодарствуем, хозяева дорогие, убываю от вас сыт, пьян и нос в табаке". На что Ксюха, которая вышеупомянутого Н.Н.Еврейнова тоже читала, сама иной раз дома в кого-то поигрывала, но официально, вслух его теорию "театра для себя", его элегантную мысль о преэстетизме театральности начисто отвергала и дома и среди коллег-студентов вела борьбу с ее воплощением в жизнь, - так она, нетонкая, с лету вворачивала: "Из Островского, папочка?" Тут опять могло возникнуть два варианта. Один благостный, вариант "доброго папы": "Плохо нынче в театральном драматургию преподают. Это, птица моя сизокрылая, не Островский, а русский народ, чей язык, великий и могучий..." - и так далее. Во втором варианте, если настроение у Стасика было не очень, не игровое было настроеньице, он рявкал походя: "Как с отцом разговариваешь, девчонка?!" Следом, слово за слово, могла и ссора покатиться, и только Наталья, мудрая и тактичная мамуля, умела ее в зародыше придушить. А сегодня, откушав блинков с вареной клубничкой, Стасик мамуле опять ручку поцеловал, низко склонив голову, что обычно делать не любил: лысинка у него на макушке пробилась, тщательно скрывал он ее, начесывал волосы, стеснялся. - Спасибо, Наташенька. Очень вкусно! Ну что с мужиком сталось - чудеса, да и только! И ведь приятно было Наталье обрести мужа в некоем новом качестве, но, связывая изменения в характере с причиной аварии, с тем пресловутым эпилептиформным (ах, слово мерзкое!) расстройством сознания, Наталья, естественно, волновалась. Ну, хорошо, думала она, стал муж вежливым, ласковым, нежным - принимаем! А вдруг еще что-то новое появится и проявится? Страшно!.. Страшно было Наталье ожидать нового, за двадцать лет от таких сюрпризов отвыкла. Да и где гарантия, что все это не игра, не очередной "театр для себя"? Наиграется - и надоест. В новую роль впадет. Опять страшно... Хотя Наталья и утверждала, что все слова и поступки Полигона заранее может предугадать, предсказать, предвидеть, Стасик тем не менее бывал абсолютно непредсказуем даже для нее, не говоря об окружающих. Ясный в целом, он легко варьировал себя в мелочах, в пустяках, а из пустяков подчас выстраивался совсем неожиданный Стасик. В любом деле - деле! - всегда бесстрашно отстаивающий собственные принципы, ту правоту, в коей он убежден, отстаивающий даже в ущерб себе, Стасик мог, например, как член худсовета театра, легко согласиться на замену в спектакле лучшего актера худшим только потому, что худсовет бездарно затянулся, а Кошка уже полчаса ждала его в Ленкиной квартире. Нетерпимый к пьянству, заставивший дирекцию уволить из театра талантливого, но запойного парня, уволить, зная, что тот пропадет вне сцены, что быстро растратит себя по проходным эпизодам в кино, Стасик тем не менее раз в неделю вручал пятерку электромеханику дяде Мише, большому любителю "раздавить маленькую", вручал и говорил: "Только не больше одной, ладно, дядь Миш? И дома, не в театре..." И дядя Миша честно выполнял просьбу Стасика. Ленка как-то спросила: "Какого черта ты его спаиваешь? Ты же у нас борец с алкоголизмом!" "Я его _лечу_", - загадочно отвечал Стасик, а что он вкладывал в сие понятие, не объяснял, как необъяснима была и симпатия его к старику механику. Таких примеров алогичности _программного_ поведения Стасика можно привести много. И Наталья, и Ленка, и Ксюха, и даже Кошка-Катька - они знали разного Стасика. Разного, но... одинакового. Непонятно? Поясним. Все эскапады Политова, все его "фортибобели", роли его многочисленные, как бы странно порой они ни выглядели, в общем-то укладывались в единый образ, не меняли его кардинально, но добавляли ему лишние краски, оттенки, полутона. Это, кстати, работало на Стасика. Кто-то говорил: "Представляете: такой-такой и вдруг - такой!" А другой сообщал: "Или недавно так-так и вдруг - вот та-ак!" Красиво... И уж если мамуля считала мужа человеком-компьютером в смысле запрограммированности слов и поступков, то - математики подтвердят! - у любого компьютера бывают сбои, отказы, но они не влияют на работу машины в целом и легко устранимы опытными программистами. Естественно возникают два вопроса. Первый. Считать ли нынешнее поведение Стасика сбоем, и, если так, долго ли он продлится? Второй. Достаточно ли опытный программист Наталья, чтобы с этим сбоем сразиться? Поживем - увидим... А пока Стасик оделся в чистое, в добротное, и Наталья обеспокоенно поинтересовалась: - Далеко? - На телевидение, мамуль. У меня запись. - Запись у тебя в двенадцать. - Наталья отлично знала деловое расписание мужа, подчеркиваем - деловое. - А сейчас без четверти одиннадцать. Куда в такую рань? - А дойти? - Как дойти? В обычное время - уже подобная ситуация описывалась - Стасик ответил бы: "Ногами". Но сейчас терпеливо объяснил: - Мамуля, я не сяду в транспорт, я же говорил. Наталья заинтересовалась. - А если у тебя дело где-нибудь, ну, я не знаю, в Ясеневе, например. Тоже пешком? В Ясеневе, напомним, жила Кошка. Хочется верить, что названный Натальей район был выбран наугад, только лишь ввиду сильной отдаленности его от центров мировой культуры, иными словами, без всякого подтекста. Но Стасик невольно насторожился. - Что мне делать в Ясеневе? - Я к примеру, - подтвердила Наталья наши с вами надежды. - Ах, к примеру... Полагаю, что туда мне идти не понадобится. Слишком далеко. - А если понадобится? - настаивала Наталья. - Пойду пешком! - отрезал Стасик. Он представил себе, как провожает Кошку домой; он представил себе тонкую и ломкую Кошку, бредущую через всю Москву на высоченных каблуках; он представил самого себя, возвращающегося в родные Сокольники часа в три ночи, - и внутренне содрогнулся. Ноги отваливаются, Наталья - в гневе, утром не встать... Ужас, ужас! Поэтому дальнейшее обсуждение проблемы пешего хода он быстренько скомкал, заявив: - Не жди меня к обеду, родная. Могу не успеть, а ты уже уйдешь... До вечера! - И тронулся в свой первый туристский маршрут: по Сокольническому валу, по Сущевскому, направо - на Шереметьевскую и так далее, и так далее...

Сошел с ума Стасик или нет - это еще бабушка надвое сказала, но в прежней точности ему было не отказать. Ни разу пешком в Останкино не ходил, а все рассчитал безошибочно, ровно без пяти двенадцать предъявил постовому у входа на ЦТ декадный пропуск и тут же встретил знакомого, который спросил: - Старичок, говорят, ты сильно разбился? Слухопроводимость столичной атмосферы должна рассматриваться учеными как особое физическое явление. - Насмерть! - ответил Стасик, не любивший сплетен, и устремился в студию. Молодежная редакция готовила передачу о театре. Не о конкретном театральном коллективе, но о театре вообще, о немеркнущем искусстве подмостков и колосников, о его непростой философии и еще более трудной психологии. Стасика отсняли на прошлой неделе, он наговорил в камеру массу умностей: в умении красиво говорить он давно преуспел, за что его нежно любили телевизионные деятели. В передаче Стасик говорил о своей любви к театру, о самоотверженности профессии, о ее популярности - о ней он имел полное представление, поскольку числился членом приемной комиссии института, - ну, и прочие высокие слова произносил в микрофон. Однако требовалось кое-что доснять. Стасик, например, хотел по-отечески побеседовать с теми, кто завалил ЦТ письмами с тревожным вопросом: "Как стать актером?". Текста Стасик не готовил заранее, предпочитал экспромты, тем более что передаче еще клеиться и клеиться, можно будет случайные неточности или благоглупости триста раз переснять. Стасик лишь предупреждал режиссера и редактора о теме выступления, перечислял узловые моменты, а то и просто-напросто вставал перед камерой (или садился - зависело от фантазии режиссера) и начинал изливать душу. Душа его изливалась правильно, в приемлемом русле, мелей и водопадов в течении не наблюдалось. В студии сидела Ленка. - Здравствуй, птица, - сказал ей Стасик. Всех, кроме мамули, женщин он ласково называл птицами, иногда - с добавлением эпитетов: сизокрылая, мудрая, склочная, красивая, злая - любое прилагательное, подходящее к случаю. Обращение было чужим, заемным, подслушал его в каком-то спектакле или в телевизоре, вольно или невольно взял на вооружение. Удобным показалось. В слове "птица" слышалась определенная доля нежности по отношению к собеседнице, и, главное, оно исключало возможную ошибку в имени. А то назовешь Олю Таней - позор, позор!.. - Здорово, - ответила Ленка. - Премьерствуешь? - Помаленьку. Ты слыхала, что я вчера утонул, разбился, убит хулиганами и уже кремирован? Ленка хмыкнула. - Слыхала. Про "утонул" и про "разбился". Про хулиганов - это что-то новенькое... Но я в курсе: вчера мне звонила Наталья и сообщила каноническую версию. - Ты не разубеждай никого, - попросил Стасик. - Пусть я умер. Я жажду Трагической славы... Да, кстати, а ты чего здесь? - Пригласили. У Мананы, - женщина по имени Манана являлась режиссером передачи, - грандиозный замысел: твой монолог заменить нашим диалогом. Она внимательно смотрела на Стасика: ждала _реакции_. - Да? - рассеянно спросил Стасик, оглядываясь по сторонам, ища кого-то. - Толковый замысел. Мананка - молодец. А где она? - Скрылась. Попросила меня сообщить тебе о диалоге и скрылась. Боится. - Кого? - Тебя, голуба. Ты же у нас го-ордый! Ты же мог не пожелать разделить славу. Даже со мной, со старым корешом... - Я гордый, но умный. И широкий. Диалог интереснее монолога, это и ежу ясно. А диалог с тобой - только и мечтать! Ленка, именно по-птичьи склонив на бок маленькую, под пажа причесанную головку, разглядывала Стасика, пытаясь, как и мамуля, понять: шутит Стасик или нет. Не поняла, спросила: - Слушай, может, Наталья права? - В чем? - Ты стал благостным, как корова. Ленка не заботилась о точности сравнений. Стасик знал ее особенность и не стал выяснять, почему корова благостна, почему благостен он сам и прочие мелочи. Он отлично понял, что хотела сказать Ленка. - Версия о сумасшествии? - Ага. - Мамуля права: я сошел с ума, с рельсов, с катушек, с чего еще?.. Ты хоть к передаче готова, птица моя доверчивая? - В общих чертах. - Обернулась, крикнула куда-то за фанерные щиты с наклеенными на них театральными афишами - славный уют телевизионной "гостиной". - Манана, выходи, он согласен. Он сошел с ума. Из-за щитов вышла толстая черная Манана, украшенная лихими гренадерскими усами. Она смущенно усмехалась в усы. - Стасик, - сказала она басом, - такова идея. - Хорошая идея, - одобрил Стасик. - Давайте начинать, время - деньги. Я теперь сумасшедший, и с меня взятки гладки. Я могу все здесь поломать, и меня оправдают. - Ты только выступи по делу, - попросила Манана. - А потом ломай на здоровье. - Птица, - высокомерно спросил Стасик, - разве я когда-нибудь выступал не по делу? - Что ты, что ты, Стасик! - испугалась Манана официально сумасшедшего артиста. - Я просто так, я автоматически... И Ленку тащи за собой. - Ленка сама кого хошь потащит. Как паровоз... Мы сидим или стоим? Или бегаем? - Сидите, сидите. Вон кресла... - Похлопала в ладоши: - Приступаем!

Давайте опустим все-таки долгие и крайне суетливые подробности подготовки к съемке, бессмысленную для непосвященного беготню гримеров, телеоператоров, звукооператоров, помощников, ассистентов, осветителей, давайте даже не станем описывать нудный момент поиска заставки и - наконец-то! - появление ее на экране монитора. Давайте сразу начнем с первой фразы Стасика, сказанной "в эфир" и весьма насторожившей битую-перебитую, видавшую виды, имеющую тыщу выговоров и полторы тыщи благодарностей усатую режиссершу Манану. А первая фраза была такой: - Привет, Ленка, - ослепительно улыбнулся Стасик, - рад поговорить с тобой на вольную тему. - И тут же добавил вторую: - Ведь нечасто приходится - именно на вольную, верно? Ленка на секунду сдавила челюсти, мощно напрягла скулы - лучшее средство, чтобы сдержать смех, - и ровно ответила: - Я тоже рада, Стасик. В аппаратной звукорежиссер вопросительно посмотрел на Манану: не сказать ли "стоп"? Манана чуть помолчала, пораскинула мозгами. Переводя взгляд с монитора на огромное звуконепроницаемое стекло, через которое просматривалась студия сверху, отрицательно покачала головой: мол, подожди, успеем, а вдруг это как раз _то самое_... - Так что за тема? - продолжал Стасик. - Как стать артистом? Об этом нам пишут тысячи юных дарований, мечтающих о карьере кинозвездочки, театральной кометки? Об этом, об этом, не отпирайся, - настаивал Стасик, хотя Ленка и не помышляла отпираться. - Но я изменил бы вопрос, а значит, и тему. Я бы спросил: зачем становиться артистом? Я задал бы этот вопрос шибко грамотным, умеющим писать письма - научили на свою голову! - и ответил бы им: _незачем_! Ленка, знающая Стасика ничуть не хуже Натальи, а кое в чем даже получше, голову прозакладывала: Стасик говорил всерьез. Злость слышалась в его голосе, злость на всех тех, кто ему самому докучает милыми откровениями: "Ах, у вас такая насыщенная жизнь! Научите, научите!", тех, кто заваливает театры, киностудии и телецентры своими сопливыми мечтами, тех, кто с бессмысленным упорством штурмует актерские факультеты... И, к слову, тех, кто придумывает передачи для молодежи, в коих всерьез пытается ответить на "вопрос века": "Как стать актером?" Ленка, как пишут в газетах, целиком и полностью была согласна со Стасиком, но он побывал в аварии, а она - нет, он сошел с ума, как утверждает мамуля, биясь о телефонную трубку, а Ленка - не сошла, увы! Ленка не могла себе позволить увести телепередачу от намеченного Мананой русла. Будучи грубоватой и прямой, она все же не обладала легкой наглостью Стасика и берегла свою репутацию "серьезной" актрисы. И еще она хорошо относилась к Манане. Поэтому Ленка сказала: - Ты не совсем прав, Стасик. Далеко не всех, кто пишет такие письма, стоит осуждать, - когда надо, Ленка умела держать речь без обычных "на черта", "фуфло" или "до лампочки", умела строить фразу литературно грамотно, стройно и даже куртуазно. - Есть среди них наивные, не ведающие про тяготы нашей работы, а есть действительно влюбленные в театр, есть способные. Ты согласен? Манана в аппаратной облегченно перевела дух. Не рано ли?.. - Ничуть! - не согласился Стасик. - Не могу согласиться. Все, кто _пишет_, - потенциально бездарны. Исключений нет! Возможно, они будут хорошими инженерами, слесарями, они станут славно рожать детей и гениально жарить блинчики, но актеров из них не выйдет никогда. Ни-ко-гда! Ну-ка скажи, птица, ты в юности мечтала об актерской карьере? - Ну, - привычно бросила Ленка, нечаянно подпадая под тон, заданный Стасиком, под тон, явно не подходящий для официальной телепередачи, даже на минутку - с этим "ну"! - становясь обыкновенной, а не экранной Ленкой - умной и интеллигентной дамой-эмансипе. - Баранки гну, - автоматически ответил Стасик, но, вспомнив, где находится, поднял лицо к окну аппаратной и крикнул невидимой из студии Манане: - Вырежи потом, ладно? - И продолжил: - А письма любимым актерам писала? На "Мосфильм" писала? На Шаболовку, на тогдашний телецентр, писала? - Нет, конечно, - засмеялась Ленка. - Мне некогда было. - А чем ты, интересно знать, занималась? - В школе училась. В Щукинское готовилась. - С первого захода попала? - С первого. - А те, кто пишет, на предварительном туре отваливают, как в море корабли. И ладушки: туда им и дорога! Может, писать перестанут, гра-фо-ма-ны... О чем мы здесь говорим, Ленка? Ты не хуже меня знаешь, как эти дураки и дуры - дур, правда, гораздо больше! - портят нам жизнь. Как они нас караулят, как звонят по ночам, как пишут - опять пишут! - записочки. Взял бы автомат, выстроил бы всех и... - Стоп! - прогремел в студии командирский бас Мананы. - Ну-ка, родненькие, подождите", я сейчас спущусь, разберемся... Осветители вырубили свет. Стало значительно темнее и прохладнее. Ленка встала из нагретого кресла, прошлась по жесткому коверону, расстеленному на подиуме перед молчащими камерами, остановилась перед Стасиком: - Ты, брат, спятил? - Сговорились вы все, да? - возмутился Стасик. - В чем я не прав, в чем? - Ты забыл, где находишься? - Я прекрасно помню, где нахожусь. Но я, прости меня, не понимаю, почему я должен говорить не то, что думаю, а то, что нужно Манане и ее начальству. - Потому что ты в данный конкретный момент работаешь на Манану и ее начальство. - Тяжелая, с толстыми ногами-тумбами, Манана ходила по студии в мягких растоптанных тапочках, вот и подкралась неслышно, хотя не ставила перед собой такой цели. Скорее, она бы сейчас охотно выполнила недосказанное последнее желание Стасика - про автомат, только прицелилась бы как раз в Стасика с Ленкой, а вовсе не в тех телеабонентов, что вызвали к жизни описываемую передачу. - Стае, я тебя не узнаю. - Сумасшедший, да? - Нет, дорогой, ты не сумасшедший, ты хуже: ты провокатор. Ты зачем про автомат сказал? Ты хочешь, чтоб меня уволили? Ты говорил, что все бездарны, - я молчала. Ты говорил, что они дуры, - я не вмешивалась. Я все писала! Ты со мной не первый раз работаешь. Нам с тобой хорошо было: ты меня понимал, я тебя понимала. - Манана, родившаяся и выросшая в Москве, говорящая безо всякого намека на акцент, когда волновалась, строила фразы так, что они выглядели этаким подстрочником-переводом на русский. - Я тебя просила: Стасик, дорогой, поговори о работе актера, расскажи о том, какая она очень трудная, объясни, что слава - ерунда, тактично поговори, как с детьми, не обижай их. А ты что? - А я, Мананочка, не Песталоцци и не Макаренко. У меня иная специальность. И когда я сижу на приемных в институте, я от бездарей не скрываю, что они бездари. Подала голос Ленка: - Стасик, не заносись, я слыхала, как ты заливаешь. "Девушка, вам надо подумать о другой профессии, вы молоды, вы красивы, у вас все впереди, а у нас в вузе слишком высокие требования..." Ну и так далее. Поешь, как соловушка, только в ушко не целуешь. Хотя, может, и целуешь. Потом... Да с таким подходом любая поверит, что ее стезя не театральная. - Я так говорил? - удивился Стасик. - Точно так. - Тогда я тоже бездарь. И трус. Но больше трусом не буду. Не нравится, что я сказал, - стирай, Манана. Я в твоей передаче не участвую. Я врать не хочу. Пока! - И пошел из студии. - Догони его, - быстро сказала Манана Ленке. - Мне он не нравится. Всегда такой нормальный, а сейчас... Догони, успокой. Я позвоню. Ленка кивнула, чмокнула Манану в усы и помчалась за Стасиком, пока он не пропал, не растворился в бесконечных и запутанных, как лабиринт, коридорах телецентра. Манана, подбоченившись, действительно став похожей на бочку с ручками, неодобрительно смотрела им вслед. Быть может, прикидывала, кого пригласить на передачу вместо Стасика. - Будем стирать, Манана? - через репродуктор спросили ее из аппаратной. Манана повернулась к микрофону: - Подождем пока. Подумаем... - Отошла в сторону, сказала вроде бы самой себе: - А вдруг именно такой передаче быть?.. Кто знает?.. Во всяком случае, не я...

Ленка догнала Стасика в холле перед лифтами. - Пойдем вниз, кофе попьем, - предложила она. Стасик глянул на часы: третий час уже, домой, как и предупредил Наталью, он не попадет. - Лучше пообедаем. - Уговорил. От салата до компота полчаса пробежало. За эти полчаса у Стасика с Ленкой, посланной Политову в успокоение, состоялся разговор отнюдь не успокоительный. Примерно такой: - Допустим, Стае, ты прав, - сказала Ленка. - Сопли развешивать глупо и недостойно. Будем говорить правду, будем жить честно, ломать крылья мельниц. Красота! А как жить? - Так и жить. Что, непонятно? - Историю психа из Ламанчи помнишь? - Надеюсь, "псих" - это неудачная гипербола, а, птица моя метафоричная? - Парабола. Отвяжись... Помнишь или нет? - Я пять сезонов играл этого, как ты изволила выразиться, "психа". - И ничего не понял? - В те годы я просто играл. Писали, что неплохо. - Даже хорошо, кто спорит. Но ты сам говоришь: играл. А жить так нельзя. - Я тебе напомнил Дон Кихота? Спасибо, птица, тронут. Но, увы, комплимента недостоин. Не заработал пока. - А сегодня у Мананы? - Что сегодня! Просто попытался честно сказать честную истину. Это не донкихотство. Это пародия на него. - Кому нужна твоя истина? Именно эта, эта, я не имею в виду истину вообще. - Птица, оказывается, есть истина вообще и истина в частности? Любопытно, любопытно... А что касается девочек и мальчиков, рвущихся в актеры ради мирской славы, так их надо крепко бить по рукам. Ради них самих. Ради истины вообще! Бить, а не уговаривать. Пардон за сравнение, но все эти телепередачи напоминают мне историю про некоего жалетеля, который рубил собаке хвост по частям - чтоб не так больно было, чтоб не сразу. - Стасик, черт с ними, с юными маньяками. Я о тебе. Ты же превосходно умел идти на компромисс с истиной. Когда жизнь требовала. Заметь: я не говорю - против истины. Но на компромисс. - Мне стыдно. - И давно? - Какая разница! Главное - стыдно. Я больше не буду. - Не ломай комедию, ты не ребенок. Я серьезно. Ты что, решил вступить в ряды борцов за правду? - Мне надоело непрерывно врать, птица. Театр для себя... Если хочешь, я устал. - С каких пор, железный Стасик? - Я не железный. Я гуттаперчевый. Это меня и губит. А так хочется быть железным! Как, знаешь, что? Как мой "жигуленок". - Наташка сказала, что он сильно помят. - Зато он летал, птица. И еще чуть-чуть плавал. - Позавидовал "жигуленку"? - В некоторой степени. - Стасик, ты псих! - Психи - люди вольные, бесконтрольные! Вот выправлю себе справку - и лови меня!.. Да, кстати, ты куда сейчас? - Домой. Потом в театр. У меня "Ковалева из провинции". - Оставь ключик. - Ради бога! Но прости за наглость: как твоя Кошка сочетается с любовью к правде? Это театр для кого? - Ах, птица ты моя мыслящая! Спасибо за информацию к размышлению. Я пораскину тем, что осталось у меня после полета над Москвой. - Что осталось, то сдвинулось, - сказала Ленка вставая. - Ключ будет в почтовом ящике, как всегда. Чао!.. Да, тебя подвезти? - Я теперь пешеход. Или не знала? - Наталья сказала, но я, честно, не очень поверила. Надолго хватит? - Посмотрим, - Стасик все сидел за пластиковым столом, снизу вверх глядел на Ленку хитрым голубым глазом, второй по обыкновению сощурил: утверждал, что так, в полтора глаза, ему собеседник понятнее. И Ленка вдруг спросила: - Стасик, а ты не притворяешься? - В чем? - Да во всем. В пешеходстве, в правдолюбии, в рыцарстве своем малиновом. - Не понял. - А ты подумай. - В голосе Ленки, до того озабоченном, вдруг зазвучала нахальная насмешка, будто что-то поняла Ленка, до чего-то додумалась, до чего-то, никому неведомого, и легко ей стало, легко и весело. - И я подумаю. Еще раз чао! - И постучала каблучками по линолеуму, скрылась в телелабиринте. - Какао, - ответил Стасик в никуда, помолчал, потом серьезно сказал себе: - Я подумаю...

Из автомата внизу он позвонил Кошке и договорился встретиться у Ленки в пять часов. Кошка, правда, спросила: - Ты за мной не заедешь? - Не на чем. - Что случилось? - Леденящая душу история. Встретимся - доложу. И отправился, как некогда писали стилисты-новеллисты, утюжить московские улицы.
Кто-то умный сказал: литература не может копировать жизнь. Литература отражает ее, но и дополняет; так сказать, реставрируя, обогащает. Придуманное ярче увиденного... Наверно, это верно, простите за идиотский каламбур. Но что делать прозаику, если его герой вдруг попадает в абсолютно банальную ситуацию? Описывать - стыдно, коллеги по жанру упрекнут в отсутствии фантазии. Не описывать - нельзя, поскольку ситуация здорово "работает" на характер героя... Альтернатива ясна: описать, но как можно короче, буквально в несколько абзацев, как недавно, историю с подъемом из воды политовского "жигуля". Было так. Шел Стасик в элегантных - сухих! - мокасинах по Красноармейской улице, засунув руки в тесные карманы вельветовых штанов, расстегнув до пупа рубашонку - по причине африканской жары чуть ли, как и Политов, не сошедшего с ума сентября. Шел он себе, насвистывал мелодийку из репертуара ансамбля "Дюран, Дюран", ни о чем не помышлял - весь в ожидании встречи с Кошкой - и вдруг в районе аптеки узрел двух юных граждан, возможно, тех, кто спрашивал у телеманан совета, как стать актером. Два будущих созидателя общества, похоже, ровесники Ксюхи или чуть помладше, выясняли отношения с девушкой того же возраста, выясняли громко, не обращая внимания на публику, и малоцензурные выражения сильно покоробили поющую в данный момент душу Стасика. Претензии к подруге звучали примерно так: - Что ж ты, трам-та-ра-рам-пам-пам, ушла вчера с этим та-ра-ри-ра-ру-ра-ра, повидла гадкая? И вроде бы даже собирались врезать изменившей подруге в район глаза. А народ шел мимо и делал вид, что эти трое из народа вышли, как поется в старой хорошей песне, и уже не имеют к нему никакого отношения. А посему любое вмешательство извне алогично. А Стасик так не считал. Сегодня. Еще вчера он тоже прошел бы мимо, не задев молодежь отцовским советом, а вернее, даже проехал бы, не заметив конфликта, по причине высокой скорости отечественных легковых автомобилей. Но, повторяем, сегодня его что-то подтолкнуло к компании, и он, вынув на всякий случай руки из тесных карманов вельветовых штанов, сказал именно по-отечески: - Поспокойнее нельзя, сынки? Люди кругом, дети... Вроде он не за девушку беспокоился, вроде он за окружающих детей волновался, за их несформировавшийся лексикон. - Вали отсюда, старый! - на миг обернувшись, бросил Стасику один из ребяточек. И определение "старый" весьма покоробило обидчивого Стасика. Он резко взял парнишек за шиворота ковбойских рубашек - на первый взгляд фирмы "Рэнглер": не слабо одевались мальчики! - рванул на себя и резко сдвинул их крепкие лбы. Лбы стукнулись, как бильярдные шары, издав звонкий костяной звук. Парням, этого не ожидающим, стало больно, и один, извернувшись, ухитрился вмазать Стасику по скуле. Мухи не обидевший Стасик, не любящий вмешиваться в уличные конфликты, наблюдающий жизнь из окна личного авто, вдруг оказался в ее гуще и понял, что там, в гуще, тесно, там иногда даже бьют... И от всей души, до сих пор поющей нечто из репертуара ансамбля "Дюран, Дюран", Стасик рубанул парням ребром ладони по мощным шеям, рубанул по очереди, но практически не задержавшись, а ладошка у Стасика, отметим, была хорошо набита долгими тренировками. Шеи не выдержали... Чтоб не утомлять читателей подробностями уличного боевика, быстренько закруглимся. Невесть откуда взялась желто-синяя машина ПМГ, из оной неторопливо вышли трое в серых... чуть было по традиции не написал "шинелях", но вовремя вспомнил о температуре по Цельсию... рубашках с погонами, Стасик немедленно "слинял", избегая контакта с органами власти по одной причине: мог из-за протокольных подробностей опоздать к Кошке... ...Итак, как герой стихотворения С.Я.Маршака ("ищут пожарные, ищет милиция"), Стасик покинул поле битвы, остался неизвестным и лишь поймал на прощание томный взгляд, многообещающий, зазывный промельк глаз спасенной им незнакомки, которая тоже быстро сбежала с места происшествия: в ее планы явно не входило общение с передвижной милицейской группой, тут они со Стасиком были едины. А скула болела, и, возможно, там намечался кое-какой синячок. Стасик поспешил к Ленке, чтоб посмотреть на себя в зеркало прежде, чем показаться Кошке. Если вы попросите одним словом описать его состояние после... э-э-э... легкой разминки, то можно уверенно ответить: удовлетворительное. Как в смысле физическом, так и в моральном. А проще - Стасик был доволен собой... Синяк на скуле виднелся, но не очень. Юный ковбой вмазал Стасику снизу, и, если не задирать голову, синяка можно и не заметить. Кошка и не заметила, бросилась Стасику на шею, обцеловала, будто и не было позавчерашней размолвки, не было непонятной холодности Стасика - для нее, для Кошки, непонятной, - в ответ на ее вполне объяснимые претензии. Для нее, для Кошки, объяснимые. Совершив целовальный обряд, Кошка уселась в Ленкино рабочее кресло у письменного стола, положила ногу на ногу - зрелище не для слабонервных! - закурила ментоловую сигаретку и спросила: - Так почему ты без машины? Что стряслось? Стасик рассказал. Ни одной подробности не упустил. Особенно напирал на выпадение сознания и наступившие затем необратимые изменения в психике. Это Стасик сам для Кошки диагноз поставил - про необратимые, никто ему, как вы знаете, сие не утверждал. Но раз все кругом, как заведенные, твердят: сошел с ума, спятил, сбрендил, с катушек слез, то любой на месте Стасика сделал бы единственный вывод и поделился бы им с близкой подружкой. - Я абсолютно нормален, - заявил Стасик. Так, впрочем, считают все сумасшедшие. - А вокруг сомневаются. Жена сомневается. Ленка сомневается. Мананка сомневается. - Кто такая Мананка? - подозрительно спросила ревнивая Кошка. Жену она терпела постольку-поскольку, к Ленке относилась в общем-то с симпатией, но еще какие-то конкуренты - это уж чересчур! - Режиссерша на телевидении, - объяснил Стасик. - Что у тебя с ней? - У меня с ней телепередача. - Стасик, когда надо, умел проявлять воловье терпение. - То есть, похоже, _была_ телепередача. Теперь Мананка меня попрет. - За что? - За правду... И Стасик выдал на-гора еще один рассказ, суть коего мы уже знаем. - Бе-едный, - протянула Кошка, аккуратно загасила в керамической пепельнице белый, в розовой помаде, сигаретный фильтр, протянула Стасику две длинные загорелые руки, на тонких запястьях легко звякнули один о другой золотые браслеты. - Иди сюда... Кто устоял бы в подобной ситуации, скажите честно? Кто?! Только исполины духа, могучие укротители плоти, хранители извечных моральных устоев. Стасик не был ни тем, ни другим, ни третьим, но устоял. - Минуточку, - сказал он Кошке и сделал ладонью расхожий знак "стоп": поднял ладонь, отгородившись от Кошкиных притязаний. - Нам надо расставить кое-какие точки над кое-какими "i". - Зачем? - торопливо спросила Кошка, уронив прекрасные руки на еще более прекрасные колени. Ей не хотелось ставить точки, ей хотелось иного, да еще она а-атлично помнила, чем закончился позавчера подобный "синтаксический" процесс. - Не я начал, птица моя скандальная. Мы расстались с тобой, не договорив или, как сказал поэт, "не долюбив, не докурив последней папиросы". - Если Стасик на минуточку становился пошляком, то, значит, он замыслил что-то серьезное и ему требовались какие-то отвлеченные фразы, чтобы не задумываться, чтобы сосредоточиться на главном: - Ты искала ясности, я верно понял? - Стасик, прекрати нудить... Ну что ты нудишь и нудишь? - А чего ты прошлый раз нудила?.. Нет, птица, понудим еще немножко. Понудим на тему нашей нетленной любви. Скажи: ты меня любишь? - Очень, - быстро сказала Кошка. Вероятно, Кошка не слишком врала: она любила Стасика _по-своему_. А что Кошка вкладывала в понятие "любовь", никто объяснить не смог бы, даже она сама. Абстрактным оно для нее было, понятие это вечное и земное. Как бесконечность, например. Все мы знаем, что Вселенная - бесконечна. Знаем точно, верим Эйнштейну на слово, а представить себе бесконечность - плоскую лежачую восьмерочку в Эвклидовом трехмерном пространстве - тут нашего здравого смысла не хватает. Только и остается - верить... Кошка верила в любовь, как в бесконечность: привычно и не задумываясь над глубоким смыслом темного понятия. - Умница, - одобрил Стасик. - И я тебя тоже люблю. Говоря эту фразу, Стасик малость хитрил. Он имел в виду любовь плотскую - раз, любовь к прекрасному - два, любовь к привычке - три, а все вместе, будучи сложенным, вполне укладывалось в классическое признание Стасика. Дешево и сердито. - Так в чем же дело? - опасливо спросила Кошка. Она боялась Стасика, как мадам Грицацуева - бессмертного героя бессмертного романа. Когда Стасик начинал _говорить_, ни к чему хорошему это не приводило. Кошка сие поняла на собственном опыте. Пусть небольшом, но все же... - Дело в следующем, - жестко начал Стасик. - Выслушай меня и запомни. Захочешь - сделай выводы. Сегодняшний сеанс выяснения отношений последний, больше мы ничего выяснять не станем. Просто будем жить, будем встречаться, будем любить друг друга - кто как умеет, - но ничего требовать друг от друга не стоит. Не получится. Я обещал уехать с тобой в Пицунду - не получится. Я обещал встречаться с тобой как минимум через день - не получится. Я обещал выводить тебя "в свет" - не получится... Пойми, я люблю тебя, прости за термин, избирательно: только здесь, у Ленки. За пределами ее квартиры, за дверью моей машины, которой, к слову, у меня теперь нет, ты исчезаешь. Пусть не из памяти, но из жизни. Там я люблю работу, жену, дочь, своих немногочисленных друзей. Там тебя нет. Ты - здесь. И все... Ты хотела ясности - яснее некуда. Не обижайся на прямоту, мне надоело врать. - Стасик! - Кошка прижала к матово просвечивающим щекам тонкие пальцы в фамильных бриллиантах и изумрудах. - Что такое ты говоришь, Стасик? - То, что думаю. - Ты сошел с ума! - Наконец-то, - довольно сказал Стасик. - А я все жду и жду: когда же ты заметишь? Устал даже... - От чего устал? - Не от чего, а почему. Ждать устал. - Кого ждать? Стасик знал по-бабски точную и расчетливую манеру Кошки нелепыми, не к месту, вопросами увести собеседника от опасной темы, заставить его разозлиться на _другое_, забыть о главном. Не на того напала! - Ты мне зубы не заговаривай, птица. Ты мне ответь: поняла меня или еще разок болтануть? Я терпеливый, я могу и еще... - Не надо, - быстро сказала Кошка. - Я все поняла. - А коли так, прекрасно! Стасик, как давеча Кошка, протянул к ней руки, пальцами пошевелил, подманивая, но Кошка резко поднялась, перебросила через плечо крохотную, плетенную из соломки сумочку на бессмысленном длинном ремешке. - Ничего не прекрасно, - зло сказала она. - Ты, видимо, сам не понимаешь, что оскорбил меня, оскорбил глубоко и больно, до глубины души! - Ах, ах, - подбросил дровишек в огонь Стасик. И огонь вспыхнул пожаром. - Дурак! - крикнула Кошка. - Кретин! Ты еще пожалеешь! Не провожай меня! - И бросилась к двери. Там притормозила, добавила: - Я тебе не девка уличная! И ушла. Так дверью саданула, что штукатурка об пол шмякнулась. Здоровый кусок, Ленка вычтет за ремонт. - А с другой стороны, на чем бы я ее проводил? - задумчиво спросил себя Стасик, подходя к окну. По улице внизу бежала Кошка, размахивая рукой проезжающему частнику-"волгарю", калымщику и хапуге. "Волгарь" притормозил и увез Кошку, чтобы заработать не учтенный финорганами рубль. Странно, но Стасик не чувствовал ни огорчения, ни тем более раскаяния. Если уж говорить о каких-то его чувствах, то надо упомянуть облегчение. Будто камень с души свалился. И, следуя Кошкиной логике, глубоко ранил ее душу. Закон сохранения вещества. Или закон сообщающихся сосудов. Одно из двух... Но пора идти домой. Пешком от "Аэропорта" - путь неблизкий. Пока дойдешь, мамуля свое радиоговорение завершит.

Ввалился в квартиру, сбросил запыленные ботиночки, прямо в уличном, в любимый свой халатик не переодеваясь, повалился на диван. Устал как собака. Сравнение взято из В.И.Даля, но, считал Стасик, требовало уточнений. Какая собака? Дворовая? Комнатная? Охотничья?.. Стасик устал, как борзой пес, с рассвета до полудня гнавший косого по долинам и по взгорьям. Радиоточка, слышная из кухни, голосом мамули сообщила: "В торжественной обстановке представители лучших бригад стройки уложили первый кубометр бетона в русловую часть плотины". Потом - про тружеников села, потом - про соревнования по спортивному ориентированию, потом - про капризы погоды, милые капризы сентября в разных краях нашей необъятной страны. Мамулина трудовая вахта подходила к концу. В квартире плавала настоянная на дворовой пыли тишина. - Есть кто дома? - громко спросил Стасик. В дверях гостиной неслышно, как кентервильское (или кентерберийское, Стасик точно не помнил) привидение, возникла, материализовалась, телетранспортировалась Ксюха. - Чего тебе? - неуважительно спросило привидение. - Интересуюсь, - нежно объяснил Стасик, ложась на бок, подтягивая под щеку декоративную строчевышитую подушечку, изделие народных умельцев. - Будем ужинать или маму подождем? - Экий ты стал благородный! - с деланным восхищением произнесла Ксюха. - Раньше ты не спрашивал - орал, как оглашенный: "Еды мне, еды!" - Мало ли что раньше было! Раньше вон и погода в необъятной стране стабильно развивалась: летом - лето, зимой - зима. А сейчас? Слыхала, как мамуля по радио волновалась? В Закавказье снег выпал, а в Архангельске загорают. Непорядок... Ты садись, садись, поговори с отцом, родной все-таки, не исключаю - любимый. - Любимый, потому что единственный. Не с кем сравнивать, - сказала Ксюха, усаживаясь напротив дивана в кресло, ноги под себя поджимая, сворачиваясь в клубок, что указывало на недюжинную пластику будущей актрисы, на гибкость членов, удивительную при таком росте. - А хотелось бы сравнить? - Легкая переброска теннисного мячика через сетку, тонкий звон клинков, осторожный обмен ударами в перчатки. - Не отказалась бы. Ради спортивного интереса. - Порол я тебя мало, пока поперек лавки лежала. - Папуля, поезд ушел, я теперь вдоль лавки не умещусь. - И в кого ты такая наглая, птица? - В тебя, в кого еще. - Да, ты права, я бесстрашен и ловок. - Качества, далекие от понятия "наглость", но Стасика сейчас не очень заботила логика беседы. - Знаешь, я сегодня совершил небольшой подвиг. Я спас девушку из лап хулиганов. - Как же тебе удалось?.. Ах да, я забыла, ты у нас теперь пехом топаешь!.. Подробности, папуля, подробности! - Видишь синяк? - Стасик с удовольствием задрал голову и показал небольшой, размером в пятак, кровоподтек. - След коварного удара... - И он в красочных подробностях, в отличие от автора, описал случай на Красноармейской улице, несколько, впрочем, приукрасив и свое поведение, и внешние данные спасенной. Рассказал все и вдруг сообразил: а чего это, интересно, он делал на Красноармейской улице, в дальней дали от учреждений культуры? Вдруг да полюбопытствует Ксюха. Но Ксюха пропустила мимо ушей географические подробности, Ксюху иное заинтересовало. - Папуля, ты и впрямь заново родился! Ты же у нас зря на рожон не лезешь, ты же сам меня учил: неоправданный риск неоправдан, а значит, глуп. Не так ли? - Во-первых, что считать неоправданным риском... Ты ухватила форму, но не поняла суть. Если бы там было двадцать хулиганов с винчестерами, я бы не полез в драку, я бы милицию вызвал - с танками и базуками. Но их было только двое. А с двумя, птица, ты знаешь, я справлюсь походя. Это физическая сторона дела. Теперь о морально-этической. Девушка беззащитна? Факт. Хотя, не исключаю, она чем-то провинилась перед собеседниками, но так оскорблять даму, прилюдно... Фи!.. Тем более, птица, пешеходы - все-все! - шли мимо, старательно делая вид, что ни-че-го не происходит. Мне стало очень противно, очень, и я влез... Теперь Стасик перевернулся на живот и задрал ноги на спинку дивана: гудели они поменьше, вполне активно шевелились. - Ты растешь в моих глазах, папуля, - сказала Ксюха. - С ходу, без репетиций, войти в непоставленную драку - тут необходимо мужество. - Я такой, - скромно согласился Стасик и, сочтя отвлекающую артподготовку законченной, перешел к делу, к тому, собственно, ради чего он и усадил Ксюху напротив, развлекал ее почем зря. - Ну-ка расскажи мне, птица, кто он такой? - Ты о ком? - Ксюха сделала вид, что не поняла. - Не прикидывайся дурочкой. Все-таки ты моя дочь... Я о твоем парне. - Ну и выраженьице: мой парень... - Ксюха даже причмокнула в восхищении, а скорее всего, оттягивала ответ. - Еще скажи: суженый. Стиль ретро. - К сути, птица, к сути. - Кто-кто... Обыкновенный человек. Инженер... - Ты поразительно немногословна! Я буду задавать тебе конкретные вопросы, а ты отвечай сжато и точно. Как на допросе... Профессия? - Механик. - Должность? - Начальник цеха. - Место работы? - АЗЛК. Ну, где "Москвичи" делают. - Знаю, не маленький... Возраст? - Двадцать девять. - И уже начальник цеха? Толково... Родители? - Отец - полковник, мать - домохозяйка. - Знакома? - Удостоена. - Впечатление? - Люди как люди. Жить-то не с ними. - Логично... Жилищные условия? - У родителей или у него? - Конечно, у него! - Однокомнатная в Марьиной Роще. - Не густо. Но близко. Любит? - Говорит... - Не врет? - Надеюсь. - А должна быть уверена! А ты? - Тоже вроде бы... - Как у вас все расплывчато, неконкретно: надеюсь, вроде бы... Решили уведомить государство о своих отношениях? - Не спешим. - Вот и не спешите, никто не подгоняет... Познакомь меня с ним при случае. Но именно при случае - не специально. Лады? - Лады. Вопросов больше нет? - Ксюха, процитирую тебя: жить ему не со мной. Ты выбирала, тебе и отвечать. Согласна? - Папуля, а ты так изменился, так изменился... - Ксюха даже задохнулась от полноты чувств. - Как? - Стасик помог ей, подтолкнул к точному ответу. Но Ксюха "не подтолкнулась". - Как не знаю что! - выдохнула наконец нечто невразумительное. - Небольшой словарный запас - беда для актрисы, - скорбно констатировал Стасик. - Хоть к лучшему изменился? - Похоже на то... Только останься таким, ладно? - Слушай, может, я и вправду... того... изменился? Все кругом - в один голос... Может, каждый человек в сорок лет просто обязан попасть в аварию и перенести кратковременное эпилептиформное расстройство сознания? Ты не согласна? - Я-то согласна. - Тон у Ксюхи стал чуть пожестче, какие-то металлические нотки в нем появились. - Но если это твоя новая роль... - Ксюха, у меня к тебе просьба: быстро пойди к черту, - слабым голосом попросил Стасик. Она нагнулась, чмокнула отца в щеку, потерлась носом о невысокую жесткую щетинку, пробившуюся к вечеру. - А зовут его знаешь как?.. - И, не дожидаясь встречного вопроса, сообщила: - Стасик, вот как! - Легко вскинулась и упорхнула из комнаты в кухню, чем-то там загремела, воду из крана пустила, захлопала дверцами шкафчиков. - Пти-ца... - раздельно выговорил Стасик. Он был явно доволен разговором. - Какая мне разница, как его зовут?.. Это он себе сказал, а не Ксюхе. Ксюха ужин готовила: Наталья вот-вот должна была появиться.

Ночь была с ливнями, и трава в росе. Стасик с утра ушел в театр на репетицию "Утиной охоты", за завтраком был по-прежнему нежен и куртуазен. Наталье ручку поцеловал, щечку не обошел, сообщил, что после спектакля - сразу домой, чтоб, значит, ждала и верила сердцу вопреки. От постоянного пещерного страха перед Небывалым, Неведомым, Неизвестным у Натальи все время болела голова. Она приняла очередные две таблетки анальгина, в который раз за минувшие дни позвонила Ленке, проконсультировалась с ней и собралась в поход. У нее вне графика случился отгул: Стасика она ждала к ужину, а днем решила сходить в поликлинику, попасть на прием к психоневрологу, поделиться с ним, с незнакомым, сомнениями, не дожидаясь приезда друга Игоря из города-курорта Сочи. Просто врачу, так сказать, врачу-инкогнито, Наталья не доверилась. У Ленки нашелся знакомый, а у того - еще один, а уж там - некое близко знакомое медсветило, чуть ли не профессор, специалист по пограничным состояниям: то есть по таким, когда клиент еще не псих, но уже - не того... Светило принимало в платной поликлинике на Житной улице. Наталья, не страдающая транспортофобией, добралась туда на метро и, отсидев минут тридцать в стыдливо молчащей очереди, вошла в кабинет. Светило было седовато, интеллигентно на вид, с округлым животом, заметным даже под свободно парящим халатом. - Здравствуйте, - вежливо сказала Наталья. - Я от Ирины Юльевны по поводу мужа. Светило посмотрело в настольный блокнот, нашло там, видимо, Ирину Юльевну и неизвестного мужа, предложило благосклонно: - Присаживайтесь. Ну, и что у вас с мужем? Наталья завела канитель про аварию, про выпадение сознания, про инспектора Спичкина, про врача "Скорой помощи". Светило слушало внимательно - повышенное внимание входит в прямые обязанности психоневролога - и согласно качало головой, время от времени вставляя нечто вроде: - Так-так... Ага... Понятно... Ну-ну... Да-да... Когда Наталья закончила сбивчивый рассказ, светило спросило: - Что же вы хотите?.. Эпилептиформное расстройство сознания - собственно, еще не болезнь... Говоря непрофессионально: расстроилось и настроилось. И может сто лет не расстраиваться, ваш муж напрочь забудет об этом случае. - А последствия? - задала коварный вопрос Наталья. - Есть последствия? - заинтересовалось светило. - Ну-ка, ну-ка... - Он стал совсем другим. - Говорите-говорите. Каким? - Он стал каким-то... вежливым, нежным, благодарит меня все время, ручки целует... - Наталья всхлипнула от жалости к себе и к Стасику, отлично понимая при сем, что светило - в полном недоумении, что оно уже сомневается в ее, Натальином, разуме. В самом деле: приходит к психиатру дура и жалуется, что муж ей "спасибо" говорит и ручки целует. А не повязать ли дуру и не отправить ли ее в соответствующую клинику? - Простите, - нервно сказало светило, - я не очень понимаю: что вас не устраивает в поведении мужа? - Все, все не устраивает! - запричитала Наталья, с ужасом осознавая собственное словесное бессилие. - Раньше занудой был, орал на меня с дочкой, то ему не так, то ему не то, а вот мне звонили, что он на телевидении свое мнение начал высказывать прямо в камеру, а моей подруге и вообще сказал, что ему ужас как врать надоело... - Послушайте себя со стороны, милая моя женщина. - Светило запело вкрадчиво и ласково, просто-таки заворковало, как и следует, наверно, поступать с нервными дамами, которые не ведают, чего хотят: - Вы утверждаете, что в результате кратковременного эпилептиформного расстройства сознания ваш муж приобрел иные, доселе несвойственные ему черты характера. И это вас пугает. Так? - Так. - Но по всему выходит, что характер его изменился к лучшему. Так? - Выходит. - Значит, вы должны радоваться... Припадки не повторяются? - Нет. - Он не буйствует, не бьется головой о стену, не возомнил себя Наполеоном, Цезарем, генералом Брусиловым? - Что вы такое говорите! - возмутилась Наталья. - Он абсолютно нормальный человек. - Видите: вы сами себе противоречите. Вы пришли к психоневрологу в странной надежде, что он поможет психически здоровому человеку. А надо ли? - Поймите меня правильно. - Наталья наконец обрела всегда свойственное ей разумное спокойствие. - Меня волнует не то, что он стал лучше, а то, что он вообще изменился. Ведь все это может быть только началом какой-то болезни. Ведь может, верно? Светило задумалось, вертя в пальцах паркеровскую золотую авторучку, машинально рисуя на рецептурном бланке кружочки, квадратики и пирамидки, что, как слышал автор, тоже не говорит об абсолютном душевном здоровье. - Честно говоря, - осторожно начало светило, - и то минутное выключение сознания, и сама авария не должны были дать никаких изменений в психике. Не должны! - Но дали! - настаивала Наталья. - Это меня и удивляет... Знаете что, я не могу лечить на расстоянии. Приведите ко мне мужа, я с ним побеседую. Если понадобится, мы его положим на недельку в наш институт, всесторонне исследуем, энцефалограммы снимем. Ну, и так далее. И тогда я вам точно скажу, здоров он или нет. - Он не пойдет. - То есть? - опешило светило. - Не захочет. Сам-то он считает себя здоровым и свое поведение - разумным и единственно возможным. - Но сознает, что изменился? - Сознает. Но решил, что раньше жил неправильно. - А теперь правильно? - Теперь - да. - И пусть живет, - заключило светило. - Но он перестал пользоваться транспортом, - бросила Наталья последний козырь. - Он ходит пешком! - Шок, - немедленно отреагировало светило. - Пройдет. Он кто по профессии? - Актер. - А-акте-ер! - протянуло со всепонимающим удивлением светило. - Интересно-о-о!.. А как, простите, фамилия? - Политов. - Станислав Политов? Как же, как же! Хороший актер, популярный. Дочка моя им очень увлечена... - Не только ваша, - мрачно констатировала Наталья. - Да, да, судьба актерская... - посочувствовало светило. - Знаете что? Не обращайте внимания. Актеры - народ особый. Э-э-э... непредсказуемый. Академик Павлов говорил: кончу, мол, опыты на собачках, начну на актерах. Оч-чень восприимчивая публика... А где он сейчас снимается, если не секрет? - "Ариэль", по Беляеву. Фантастика. Летающего человека играет. Главную роль. - Наталья поняла, что светило больше ни в чем ей не поможет, оно уже само спрашивать начало. Поднялась. - Спасибо, доктор. - Не за что, - вполне искренне сказало светило. - Думаю, вы зря беспокоитесь. Но если что - приходите опять. Только с мужем, заочно не лечу... Прямо снизу, из автомата, Наталья позвонила Ленке. - Але, Ленк, это я... Ленк, я была у твоей знаменитости, а он меня выгнал. - Как выгнал? - искренне изумилась Ленка на том конце провода. - Сказал, что не может лечить заочно. Еще сказал, что все случившееся не должно было дать каких-либо последствий. - Так и сказал? - заинтересовалась Ленка. - Так и сказал. - Ладно, Наталья, иди домой. Мы сегодня в одной бодяге играем, я с ним потолкую. - Ой, потолкуй, потолкуй, Ленк! И позвони мне сразу. А то он вон и Ксюхе замуж разрешил выйти. - Как так? - А так. Сказал: живите, только не регистрируйтесь. - Благословил? - Я Ксюху видела, она - в легком шоке. - Ее понять просто: деспот папуля нежданно стал демократом. Чудеса!.. Ладно, чао! - И трубку повесила.

Стасик сидел в гримуборной, разгримировался уже, смотрел на себя, умытого, в трехстворчатое зеркало, вполуха слушал скворчащий на стенке динамик: оттуда еле-еле доносилось происходящее на сцене. Спектакль еще не кончился, но Стасика убили в первом акте, и он мог бы в принципе смотаться домой, не выходить на поклон, отговориться перед главрежем недомоганием, тяжкими последствиями ДТП (эта аббревиатура - из протокола: дорожно-транспортное происшествие). Но Ленка, которая доживала в спектакле до прощального взмаха занавеса, просила задержаться: о чем-то ей с ним пошептаться хотелось, о чем-то серьезном и жизненно важном, о чем-то глобальном, как она сама изволила выразиться. Стасик сиднем сидел на продавленном стуле и думал думу о Кошке. Он прикидывал: позвонит она ему завтра, послезавтра или с недельку характер выдержит? А вдруг вообще не позвонит? Вдруг она порвала с ним, со Стасиком, смертельно обиделась, раненая душа ее трепещет и жаждет мщения. И пойдут анонимки в местком, мамуле, главрежу... Стасик подумал так и немедленно устыдился: Кошка - баба умная и, главное, порядочная, нечего на нее напраслину возводить. Нет, позвонит она, конечно, позвонит, куда денется! Но, с другой стороны, Ленка права: как совместить Кошку с новым курсом? Ах, как трудно, как страшно, как невозможно!.. Одернул себя: разахался, как барышня. Ты же мужик, найди выход, придумай компромисс, наконец... Опять компромисс?.. Вот бы друга сейчас, друга верного, который все-все поймет, не станет усмехаться, подзуживать: мол, не выдержишь, старичок, не вытянешь, сломаешься, как твой "жигуленок"... Но нет такого! Нет и быть не может! А Ленка?..
И увидел в зеркале, как она прошла _сквозь_ дверь, бросила автомат в угол, а он чуть задержался над полом, не грохнулся, как ожидал Стасик, а мягко лег на паркет. Ленка стянула с плеч телогрейку, развязала теплый шерстяной платок. Тяжело опустилась на стул - тоже напротив зеркала, вытянула ноги в грубых кирзовых сапогах. - Устала? - спросил Стасик. - Очень, - просто сказала Ленка, провела ладонью по лицу, не заботясь, что грим размажется. А он, странно, не размазался. Как была Ленка партизанкой, так и осталась. Это шло ей - быть партизанкой. Это так по нутру ей было - хоть на вечер почувствовать себя партизанкой. Стасик, не поворачивая головы, видел ее лицо в зеркале - жесткое, словно высеченное из камня. - А ты не устал? - спросила она. - Меня же убили в первом акте, - ответил Стасик. - Я не о том, - жестковато усмехнулась Ленка. - Я о твоей игре. - О какой игре? - В нового Стасика Политова. - Я не новый, Ленка, я тот, которым должен был стать, если бы не... - Продолжай. - Долго перечислять. Если бы не - раз! Если бы не - два. Если бы не - тысяча, сто тысяч, миллион! - А теперь? - А теперь я сам с усам, ни во что не играю. - Для этого надо было упасть в Яузу? - Для этого надо было упасть в Яузу. - А сначала выключить сознание? - А сначала выключить сознание. - И включиться другим? - Другим? Нет, самим собой. - Выходит, без аварии нельзя стать самим собой? - Авария может быть всякой, не обязательно автомобильной. С нами каждый день происходят аварии, только мы не успеваем заметить их, поймать момент. - Чтобы выключить сознание? - А потом включиться вновь. - Это трудно, Стае. - Но ведь вышло... - Зато все считают тебя сумасшедшим. - Плевать! Привыкнут. И будут считать сумасшедшими тех, кто не похож на меня. - Но сейчас тебе трудно... - Нет, Ленка, легко. Никогда так легко не было! Ты веришь: я даже могу летать. - Как Воланд? - Я Ариэль, - почему-то обиделся Стасик. - Летающий человек. Ты что, забыла? - Забыла, - сказала Ленка. - А это обязательно - летать? - Не знаю. Пока не пробовал по-настоящему. В кино - там комбинаторы, "блуждающая маска". Фуфло... А тут - не знаю. Хочешь, попробую? - Хочу, - сказала Ленка. Она встала, тяжко постучала по паркету подкованными каблуками кирзовых сапог, подошла к окну, распахнула его в ночь. Стасик медленно-медленно, словно во сне, поднялся над стулом, повис, чуть покачиваясь от напряжения, потом потянулся выше, уложил в воздухе тело горизонтально земле, прижал к бедрам ладони и вылетел в окно. Сначала, привыкая к незнакомому ощущению полета, он осторожно и плавно сделал длинный круг над Театральной площадью, пронесся мимо окна, за которым, прижавшись щекой к раме, застыла Ленка, помахал ей рукой и вдруг, обретая невероятную свободу, почти не ощущая ставшего невесомым тела, рванулся ввысь, прошел над крышей соседнего дома, чуть не задев телевизионную антенну, и двинул на юго-запад Москвы - туда, где далеко-далеко, за длинной и рваной лентой огней Профсоюзной улицы, светились одинаково ровные кварталы бывшей деревни Ясенево. Он очень быстро долетел до них, гораздо быстрее, чем предполагал, спустился ниже, пошел над крышами на бреющем, увидел дом и двор внизу, где он раньше ставил машину, спланировал до десятого этажа, нашел знакомое окно, мертво повис в воздухе. В комнате горел торшер. В кресле сидела Кошка. Издалека, из темноты, Стасику было плохо видно, но почему-то показалось, что она плакала. - Не плачь, - тихо сказал Стасик, так тихо, что сам не услышал своего голоса. А Кошка услышала. Она подняла маленькую головку на тонкой длинной шее, повернулась к окну, и глаза ее, как два пограничных прожектора, прорезали ночную тьму, пошли шарить по округе, отыскивая того, кто сказал ей: "Не плачь!" Она не успела поймать Стасика в перекрестье своих пронзительно ярких лучей. Он резко взмыл к небу, прошептав-подумав на прощание: - Не бери лишнего в голову. Кошка! Он поднялся так высоко, что почти не видел внизу города, только россыпь огней, как светляки в траве. Мимо, обдав его горячим воздухом, промчался ТУ-154, идущий на посадку в аэропорт Внуково. Стасик догнал его и пристроился на крыле, держась за какой-то выступ, за какую-то закрылку или, может быть, элерон, перевел дыхание: все-таки с непривычки летать тяжко. Но и сидеть было непросто: крыло тряслось и норовило скинуть Стасика. Он мельком взглянул в иллюминатор. В кресле, ткнувшись рыжей бородой в грудь, смотрел сон замечательный психоневролог Игорь, загорелый и отдохнувший во всесоюзной здравнице друг-исцелитель, мамулина тайная надежда, мирно смотрел цветной предпосадочный сон и не ведал, кто за ним наблюдает. Стасик хотел постучать в иллюминатор, но передумал: пусть спит, намаялся на отдыхе, бедолага... Стасик оттолкнулся от крыла и нырнул вниз, стараясь уйти от страшных реактивных струй, от всяких аэродинамических турбулентностей. Это ему удалось. Он нутром чувствовал, где север, где юг, где восток и где запад. Взмахнул руками, как крыльями, взял точный курс на северо-восток, зажмурив глаза, шел в прохладном воздухе, как по сигналу локатора, и скоро-скоро очутился над темным беспросветным пятном, над большим лесным массивом, нырнул вниз, пролетел над крышей-линзой Дворца спорта "Сокольники", поднялся до уровня двенадцатого этажа своего дома - как раз напротив Дворца, присел на алюминиевые перильца балкона. За стеклом увидел Наталью. Наталья стояла у плиты и жарила блинчики. Она брала ложкой из эмалированной миски жидкое белое тесто, выливала его на сковородку аккуратными кругляшами, и они шипели, брызгались маслом и подпрыгивали. Наталья терпеливо ждала Стасика к ужину. Она знала, что блинчики у нее уже получаются хорошо. А на столе стояла ополовиненная Стасиком банка клубничного варенья. - Я скоро буду, мамуля, - опять полусказал-полуподумал Стасик, и Наталья, как и Кошка, тоже услыхала его, замерла на секунду с блином в измаранной мукой ладошке, бросилась к окну - поздно! Стасик летел дальше, и луч теплого света, легко вырвавшийся из окна, еще долго провожал его. Вдруг внизу, на скамейке в парке, Стасик увидел двоих. Тихо, чтоб не спугнуть, слетел к ближайшему дереву, уселся на ветку, спрятался за листвой. На скамейке сидела Ксюха, вжавшись под мышку длинному, довольно-таки красивому парню из этаких отечественных селфмейдменов, современному деловому парнишке, начальнику цеха на АЗЛК, где делают не любимые Стасиком автомобили "Москвич". А вот и он, парнишкин "москвичок", зелененький жучок, стоит тихонько, притаившись в кустах, и пофыркивает глушителем от нетерпения, скребется об асфальт сверхпрочными шинами "металлокорд"... Стасик не стал ничего шептать, просто снялся с дерева и улетел назад, к театру, где еще даже не успели выйти на площадь зрители, где по-прежнему стояла у раскрытого окна Ленка-партизанка и ждала Стасика. Он влетел в окно, изящно и плавно опустился на стул, перевел дыхание. - Ну, как я летал? - спросил горделиво. - Во! Настоящий Ариэль! - Ленка-партизанка показала ему большой палец и спросила: - Всех увидал? - Всех, - кивнул Стасик. - Счастливый, - сказала Ленка. - А я вот летать не умею. - Просто ты еще не поймала своей аварии, - успокоил ее Стасик. - Еще заметишь... - Наверно... Только знаешь, никому об этом не говори. - О том, что я летал? - Нет, об аварии. - Даже тебе? - спросил Стасик. - Даже мне, - сказала Ленка. Сняла со спинки стула телогрейку, надела ее, аккуратно застегнулась, подхватила за ремень тяжелый ППШ. - Ну, чао... - Какао, - ответил Стасик. И Ленка ушла, как пришла, - _сквозь_ дверь. Стасик закрыл лицо руками, сильно нажал на глаза - белые круги пошли перед ними! - а когда отпустил, отнял руки, увидел в зеркале Ленку. Она стояла перед ним в своем точеном костюмчике, в своей воздушной блузочке, в своих туфельках-босоножках с позолоченными цепочками-перепоночками, сорокалетняя женщина-девушка, стояла она так и монотонно приговаривала: - Ста-асик, Ста-асик, Ста-асик... - Ты что бубнишь, птица? - спросил Стасик, постепенно приходя в себя, удивляясь, когда это она успела переодеться. - Я уже целую минуту бубню: Стасик, Стасик. А Стасик спит, как убитый. Устал? Тяжко без машины?.. Ладно, пошли, довезу: такси подано. Я сегодня добрая. - Спасибо, Ленка, но я пешком. - Слушай, оставь на вечер свою замечательную принципиальность. Я никому не скажу, что ты ехал. Просто поговорить надо. Стасик встал, подошел к двери, открыл ее, задержался на пороге. - Не надо, - сказал он. - Ты же сама запретила. - Когда?! - Только что. - Ты что, сумасшедший? - Это уже неоригинально, - грустно сказал Стасик и, не дождавшись ответной реплики, вышел из гримуборной, вниз по лестнице, хлопнул дверью, смешался на площади с толпой зрителей - неузнанный в темноте кумир молодых "каштанок", пошел, торопясь, в родные Сокольники: путь неблизкий, а у мамули блинчики простывают.

Авт.сб. "Требуется чудо". М., "АСТ", 1999. OCR & spellcheck by HarryFan, 18 October 2000

"Книжная полка", http://www.rusf.ru/books/: 05.11.2001 14:32
Сергей Александрович АБРАМОВ
СЛОЖИ ТАК
Повесть

1

Уже давно ночь. Кругом тихо. Жена, должно быть, тоже давно спит в своем санатории в Пицунде, а я сижу, не раздеваясь, у письменного стола и думаю, думаю, думаю. Думать мне никто не мешает. Впрочем, ни о чем особенном я не думаю, а только мысленно смотрю на воинский билет, паспорт и затрепанный роман Агаты Кристи на английском языке "Убийство Роджера Экройда". Книжка, как выяснилось, скрывает ключ к зашифровке секретной переписки, прочесть которую, кроме адресата, никому не дано. Но, честно говоря, книжка эта, несмотря на всю свою для нас важность, только маячит перед глазами, а вижу я паспорт с именем и отчеством моего Ягодкина и фотокарточкой человека, на него совсем непохожего. Звонок телефона - этакий чуть-чуть журчащий зуммер, - я терпеть не мог пронзительных телефонных звонков ни дома, ни на работе, они оглушали только в приемной и тотчас же гасли, переведенные на мой аппарат, преображаясь в такое же, как и сейчас, зуммерное журчание. - Полковник Соболев слушает, - говорю я. - Майор Жирмундский приветствует, - галантно, но чуть насмешливо отзывается голос в трубке и тут же уже без всякой официальности продолжает: - Не разбудил? - Нет, не сплю. Думаю. - Жену вчера проводил на юг и скучаешь? Не рановато ли? - Не совсем точно. Скучаю, конечно, но не думаю о ней. - Железная коробочка спать не дает? - Допустим. Есть новости? - Кое-что. Экспертиза номер один: на двух страницах у Агаты Кристи ключ для шифровки текстов на английском языке. К сожалению, мы можем только шифровать, а не расшифровывать. Текстов для расшифровки пока еще нет. - Пока? - Я и не рассчитываю найти их сейчас - там уже два бульдозера котлован для нового дома роют. А вдруг появятся? Мало ли как бывает. Ведь остались же люди - кто, пока неизвестно, - но подходили же они иногда к его киоску с газетами. Кому-то из них предназначались доллары из той пачки, что была в коробке. Кому и за что? И от кого он сам получил эти доллары и тоже за что? - Нам же искать ответ. - Сизифов труд. - А может быть, он и не работал сейчас, а только состоял в резерве? - размышляю я вслух. - За это тоже иногда платят. Отпечатки пальцев выявили? - На Агате Кристи их как горохом рассыпано. А на пачке долларов все пять пальцев те же, что и на коробочке с мелочью в его газетном киоске, - пальцы Ягодкина. Муровский оперативник, что нашел труп, снял у него отпечатки пальцев. Все сходится. - Ты сказал "пальцы Ягодкина"? - уточняю я. - Но это не его имя. Не того, на чье имя выписаны военный билет и паспорт. Жирмундский смеется. Он очень доволен. - Между прочим, как показала экспертиза номер два, в документах все подлинное - не подкопаешься. Ты скажешь, что выдавал их Новорузский военкомат в сорок восьмом году и девятнадцатое отделение московской милиции в пятьдесят пятом? Верно. Вполне допустимо, что есть или был другой, известный тебе Ягодкин, а документами его воспользовался профессиональный разведчик, шифрующий свои донесения не по-немецки, а по-английски. Мы, Николай Петрович, тоже не сидим сложа руки. Пока ты жену провожал, мы кое-какую военно-архивную пыль встряхнули. И выяснили, что сгоревший в состоянии полного опьянения во время пожара в однокомнатной дворницкой сторожке киоскер-пенсионер Ягодкин был Ягодкиным еще в 1946 году после возвращения из плена. Тогда же была запрошена указанная им воинская часть, в составе которой он якобы участвовал в военных действиях, и получен ответ, что Михаил Федорович Ягодкин действительно числился в списках личного состава указанной им части до марта 1944 года, когда он пропал без вести. Совпали и названные им имена и фамилии командиров роты, батальона и полка, из которых к моменту проверки оказался в живых только комполка, да и тот лица его не помнил: мало ли было солдат у него - всех не запомнишь. Проверили по спискам - сходится. Что в плену делал? На заводе работал - вот свидетельства. А почему это вдруг у немцев такая снисходительность к военнопленному? Тоже объяснил: на заводах в Германии к этому времени уже рабочих рук не хватало, вот и подбирали из военнопленных - тех, кто поздоровее да посильнее. У многих никаких документов нет, а у этого все чистенько. Ну и пропустили сволочь затаившуюся. Вот только с военным билетом у него нескладуха. Выдан он ему почему-то под Москвой в Новой Рузе, и в графе прохождения военной службы упомянута только воинская часть, в которой он служил до сорок четвертого года, а дальше все волшебно преображается. Уже он не пропал без вести, а тяжело ранен и решением медицинской комиссии от военной службы освобожден. Липа явная... С этой липой он и московский военкомат прошел, поселился в опустевшей после эвакуации дворницкой сторожке в Марьиной роще и подрабатывал к пенсии по инвалидности торговлишкой в газетном киоске. Может, он и не работал на заславшую его разведку, но кто-то нашел его недавно - доллары-то новенькие. Ну и запил Ягодкин со страху, спьяну и сгорел, а может, и нарочно себя поджег. Трудно все-таки за доллары Родину продавать, бывает, что и сдадут нервы. По-моему, логичная версия? Я терпеливо дослушиваю "логичную версию" Жирмундского и говорю: - У Гадохи не сдали бы. Его "вышка" пугала. А высшая мера ему давно была уготовлена. - Ты о ком? - недоумевает Жирмундский. - О нашем милом покойнике. Это Гадоха Сергей Тимофеевич, бывший сержант той же роты, в которой служил и Ягодкин. Трубка долго молчит, прежде чем взорваться вопросом. - Откуда сие известно? - Я лично знал Ягодкина. Мы однолетки с Мишей, оба сироты, из одного детдома, оба "фабзайцы", даже жили в одном общежитии. А в сорок первом году оба семнадцатилетними парнишками еще до призыва пошли в ближайший московский военкомат и попросились на фронт. Просьбу нашу уважили и отправили в одну часть, в которую потом перевели и Гадоху. Откуда, не помню. Кажется, из штрафной роты. Вот так и бывает, друг мой Саша, жил и работал я в одном городе, можно сказать, бок о бок с подлейшим предателем и убийцей. И ни разу не встретился, хотя, быть может, и не узнал бы его: он усы и бороду отпустил. - А ты не мог ошибиться? Ведь борода и усы резко меняют облик. - Только фотокарточка на паспорте могла вызвать сомнения, а на военном билете он бритый и молодой. Ошибка исключена. Есть и еще одна примета: на левой руке у Гадохи татуировка: большой синий якорь у кисти и женское имя - Нина. - Что за Нина? Вопрос явно из мгновенно пришедших в голову. - Понятия не имею. Тогда, в войну, не поинтересовался, а теперь поздно. - Но ты же не видел труп. - Его осматривал Маликов из уголовного розыска. Он же снял и отпечатки пальцев. Вчера вечером я созвонился с ним с аэродрома и заехал к нему на Петровку. Словом, друг мой Саша, ошибка здесь, повторяю, исключена... ...Маликов принял меня внимательно, но без особого интереса: дело, мол, не мое, а ваше. На пожарище он поехал, потому что кто-то из соседнего дома в МУР позвонил, когда пожарные в полусгоревшей сторожке труп нашли. Он, Маликов, труп осмотрел, даже оттиски пальцев взял и все гадал: убийство или самоубийство. А вероятнее всего, несчастный случай. "Втихаря он жил, - сказал участковый, - ни с кем компанию не водил, а пил один, у Катьки-добренькой самогон бидонами покупал - она уже два раза по таким делам привлекалась, а с поличным поймать пока не могли: где-то под Москвой варила и полные бидоны по заказчикам развозила". Не будет же Катька дом поджигать... И погиб-то старик по своей вине мертвецки пьяный: у него на вскрытии литр самогона в желудке нашли. Наверно, тлеющий окурок или недогоревшую спичку в стенку швырнул и не заметил, как оторвавшиеся обои загорелись. Где уж тут заметить, если в беспамятстве был. А огонь по ватной дверной обивке полез, трухлявая дверь запылала - и пошло. Когда Маликов приехал, пожар уже потушили, только две обгоревшие стенки от сторожки остались да обожженное человеческое тело. А тут пожарные инспектору медную шкатулку подают: в стенном тайнике нашли под обоями. Что было в шкатулке, полковник Соболев знает, и начальник отдела ему лично объяснил, почему в уголовном розыске решили переслать ее органам госбезопасности. - Когда вы осматривали труп, - спросил я инспектора, - вы не заметили татуировки на левой руке выше кисти? - Большущий якорь и "Нина" почти до локтя. - Спасибо за информацию, - сказал я, - и за то, что переслали шкатулку нам. А у меня к вам еще просьба. Не могли бы вы заглянуть в архивы довоенных лет и посмотреть, не проходил ли у вас по какому-нибудь уголовному делу некий Гадоха Сергей Тимофеевич. Если проходил и у вас имеются его отпечатки пальцев, то вы бы могли сравнить их с теми, которые сняли с трупа. Вы сделаете это сами или мне следует обратиться к начальнику отдела? Последнюю реплику я добавил только из вежливости, потому что был уверен в ответе. - Зачем? - улыбнулся он, мгновенно сообразив, что я знаю о сгоревшем Ягодкине гораздо больше его. - Я с удовольствием сделаю это и сам и, если отпечатки сойдутся, немедленно же поставлю вас в известность. Может быть, в этом случае придется подключиться и нам: есть еще не закрытые дела. - Лично я думаю, - сказал я, - что прежнее ремесло он оставил и прежние связи не возобновил, хотя наличие крупной суммы долларов в шкатулке, может быть, и не исключает валютных операций. Словом, там видно будет. Возможен и такой вариант: мы закрываем дело, а вы открываете его снова. Ведь нам и вам интересен не сам погибший, а его сообщники и преемники... Разговор этот был позавчера, а сейчас, плохо доспав ночь, я сижу у себя в управлении и вызываю Жирмундского. - Я уже на месте, Саша. Заходи. Когда разговор у нас неофициальный, мы всегда с ним на "ты" и зову я его Сашей. Он сын моего боевого товарища, с которым мы вместе дошли до Берлина и который очень много для меня сделал в труднейшей обстановке, осложнившей мою военную жизнь в сорок четвертом году. Мы были рядышком и после войны в нашей военной комендатуре в немецком городе Хаммельне, и в дни мира, когда подрастал Саша, после пришедший по стопам покойного отца в органы безопасности. Здесь он обнаружил незаурядный талант чекиста, а приобретенный опыт работы позволил ему в конце концов почти догнать меня: теперь он майор и мой ближайший помощник. В этой роли он был просто неоценим, особенно в тех случаях, когда в круг нашей расследовательской деятельности попадали молодые люди, которых он, естественно, знал лучше, легче понимал, точнее улавливал их настроения и мысли. Мы даже подружились с ним, как говорится, "на равных", несмотря на разницу в возрасте, - уж очень многое нас сближало. И взаимная симпатия, и его тяга холостяка к семейному, и общность интересов, и любовь к музыке - он собирал современные джазовые записи, я - классику в концертном исполнении. Да и встречались мы не только по службе. По вечерам он часто забегал ко мне поиграть в шахматы или разобрать только что опубликованную партию Карпова или Таля, а то и просто поужинать у нас. Сейчас мы одни, и Саша, даже не поздоровавшись, словно мы только что виделись, молча садится против меня и выкладывает на стол потускневшую медную шкатулку, пересланную нам из уголовного розыска. Она уже прошла через экспертизу, и все в ней разложено, как и было при получении: затрепанный томик Агаты Кристи в лондонском издании Макмиллана, пухлая пачка новеньких десятидолларовых купюр и военный билет с паспортом на имя Ягодкина, все данные которых я уже помню наизусть и точно знаю, кого они прикрывали. - Ничего интересного, кроме шифра, - говорит Жирмундский, кивнув на шкатулку. - А чем интересен шифр? - Можно хоть предположить страну, для которой он предназначен. - На английском языке можно шифровать для любой страны. - Лжеягодкин пришел к нам из оккупированной Германии. Его могли завербовать либо Гелен, либо американцы. - Не торопись. Его наверняка завербовали еще гитлеровцы. - А перевербовали преемники. И, пожалуй, если Гелен, то язык был бы немецким. Зря Сашка упирает на шифр. Он бесполезен, когда нечего расшифровывать. Ну, узнал я Гадоху, а дальше? Что он делал у нас в стране после войны? - Работал киоскером, получал за что-то новехонькую валюту, - задумчиво говорит Жирмундский. - Получал или получил? Может, это были первые полученные им доллары. А для чего? Для себя лично или для расплаты с агентами? Профессия киоскера таит неограниченные возможности якобы случайных, но всегда обусловленных связей. - Я жду звонка из угрозыска, - говорю я. - А что он нам даст? - Я просил Маликова выяснить, не проходил ли у них Гадоха по каким-нибудь уголовным делам в довоенные годы. Тогда сохранились и отпечатки пальцев, и можно сравнить их со снятыми у Лжеягодкина. А установив тождественность его и Гадохи, потрясти старые связи. Вдруг жив кто-нибудь из прежних дружков, отбывающих новые сроки или "завязавших". Может, и подскажут они, с кем встречался Гадоха после войны, что замышлял. В разговоре с Маликовым я усомнился в том, что бывший налетчик и "вор в законе" уже в новой роли вспомнит о своих старых знакомствах. Ни одна иностранная разведка не позволит своему агенту рисковать уголовным промыслом. Но, может быть, я и ошибся, и связи он все-таки сохранил. Подождем звонка Маликова. Маликов позвонил к концу дня. - Вы угадали, товарищ полковник, отпечатки нашлись и совпали. Настоящее имя и фамилия сгоревшего в дворницкой действительно Сергей Гадоха. Он проходил у нас по делу о нападении на кассиров сберкассы в Хамовниках в сороковом году и через два года из тюрьмы был отправлен на фронт. Нашелся и один из его сообщников, некий Круглов по кличке Длинный. Он тоже воевал, но вернулся уже со снятой судимостью и с боевыми наградами. С Гадохой после войны он не встречался и о судьбе его ничего не знает... Найденный кончик ниточки обрывается. Я иду к генералу и докладываю ему все, что мне известно по делу о присланной из угрозыска медной шкатулке с английским шифром и американскими долларами. Сходимся на временной отсрочке расследования. Гадоха умер, не оставив никаких следов, к кому-то ведущих, а следить за новым киоскером бессмысленно: о Ягодкине он даже не слыхал, а своих покупателей не запоминает. - А в каких отношениях ты был с Гадохой на фронте? - спросил Жирмундский. Пришлось рассказать.

2

Помню теплую сентябрьскую осень в Москве сорок первого. Желтеют листья на деревьях, витрины магазинов завалены мешками с песком, окна домов перечерчены белыми бумажными крестами, якобы защищающими стекла от воздушной волны, если упадет бомба по соседству; комендантские патрули на улицах, на бульварах - приземленные сигары аэростатов - ночных стражей города. Мы с Мишкой Ягодкиным ехали от окраины к центру в полупустом вагоне метро - занятия в школе еще не начались из-за нехватки ушедших в ополчение преподавателей, а на заводе нас еще не оформили, так что свободного времени было много. Рядом ребята, на вид - наши однолетки, но уже одетые по-военному в гимнастерки и ватники, пели нестройным хором: "...уходили комсомольцы на гражданскую войну". Женщина рядом плакала, а наши с Мишкой сердца сгорали от зависти. Где-то на полпути, кажется на Комсомольской, поезд был задержан - по радио уже ревели сирены воздушной тревоги. Из метро не выпускали, и мы минут сорок толкались среди пассажиров. Молчание окружало нас, тревожное, суровое молчание. - Дальше не поедем, - сказал Мишка. - А куда поедем? - Назад. - Почему? - удивился я. Мишка не сразу ответил, он что-то думал, что-то решал. - Хватит! - сказал он. - Сачковать надоело. Такие же, как мы, парни в армию идут, а мы? Прямо из метро в военкомат! Вот так. - Но мы же допризывники. Таких не берут. - Возьмут. Попросим, и возьмут. И нас действительно взяли. Спросили о родных. Родных не было: оба детдомовские. Спросили о занятиях. Кончились занятия, объяснили мы. Оглядели нас, прикинули - видят: подходящие парни. Ну и направили нас на медицинскую комиссию. - А где учить будут? - спросил Мишка у военкома. - Найдем место, - сказал военком. - "Тяжело в учении, легко в бою", - говорил Суворов. У вас, ребятки, к сожалению, будет наоборот. Подучим вас наспех и налегке, а ратному делу по-настоящему обучаться в бою будете. Вот так и очутились мы с Мишкой Ягодкиным в одной роте пехотного полка энской, как говорится, дивизии. Вместе учились обороняться и наступать, вместе с боями и до Вислы дошли. Об этом долгом и тяжком пути я Жирмундскому не рассказывал. О войне он узнал много и без меня, да и не моя воинская судьба интересовала его сейчас, а лишь тот поворот ее, причиной которого был ефрейтор Гадоха Сергей Тимофеевич. Появился он у нас уже в сорок третьем или, кажется, в начале сорок четвертого года, переведенный из штрафной роты бывший уголовник, но отличившийся в боях и даже получивший звание ефрейтора. И у нас он выделялся отменной находчивостью и отвагой, ходил в разведку, возвращался с удачей, и его за эту удачу командование отличало. Был он сметливым и расторопным, умел дружить и очень нравился полковым красавицам в военных гимнастерках и санитарных халатах. Да и со мной, хотя я и был уже старлеем, держался соответственно уставу, но не без желания понравиться и заслужить похвалу, а выговоры и замечания выслушивал почтительно и согласно. Именно потому командир разведвзвода Толя Корнев, наш друг и ровесник, с которым мы познакомились в том же московском военкомате, и взял с собой в разведку Гадоху и Ягодкина, первого - по способностям, второго - по рвению: Мишка был не очень умелый солдат, но старательный и упрямый. Да и отвагой его бог не обидел. Случилось это в местечке Пасковцы на правом берегу Вислы. Река уже была близко, но крупные фашистские соединения, сосредоточенные на побережье, все еще мешали нам ее форсировать. Потому и выходил их маленький отряд на береговые тропы, чтобы разведать у польских рыбаков, где фронт более растянут и, следовательно, облегчит нам возможность прорыва. Здесь их и ждал провал, как выяснилось впоследствии, заранее запланированный. В старом ольшанике на заболоченной тропе они обнаружили крестьянскую хату, запущенную и, казалось, необитаемую. Никого кругом не было, хотя прибрежный лес мог скрывать и хорошо замаскированные передовые немецкие посты. Разведать хижину Гадоха вызвался первым. - Порядок, товарищ старший лейтенант! - крикнул он. - Идите за мной. - И вошел в хату. Они побежали, рванули дверь и удивиться даже не успели, как их схватили и обезоружили. Большая горница была полным-полна фашистских солдат. Сумел ли Гадоха заранее как-нибудь предупредить их или сделал свое черное дело, заранее не сговариваясь, никто не знал, конечно, но предательство было очевидным и умышленным. - Зольдатен? - спросил Гадоху высокий подтянутый офицер. - Старший лейтенант Корнев и рядовой Ягодкин, - в струну вытянулся Гадоха. - Больше русских здесь нет. Нас только трое в разведке. - Сука! Я всегда знал, что ты когда-нибудь продашь, вор в законе, - сказал Ягодкин. Их тут же, не допрашивая, избили и связанных увезли в штаб. Там уже допросили. Какого полка? Какой дивизии? Где расположена? Сколько пушек? Они молчали. Снова избили. Допрашивали и били. Допрашивали и били. Корнев захлебывался кровью, но молчал. Молчал и Мишка. Почему-то их не расстреляли тут же, а почти в бессознательном состоянии переправили через Вислу в штаб дивизии. Может быть, рассчитывали, что они все-таки заговорят, когда очнутся. Они и заговорили. Только между собой. - Опять будут бить, - сказал Корнев. - Будут, - прошамкал Мишка. У него уже не было зубов. - Сдохнем, наверно. - Если пристрелят, - согласился Мишка. - А может, и выживем. Лишь бы кости не перебили. Выжили. А затем крестный путь военнопленного, длинные дороги, вагоны даже без подстилки для скота, переезды и переотправки, вагон отцепляли и прицепляли к другим составам, их - более или менее здоровых - почти не кормили и не поили, а умирающих и больных просто пристреливали и выбрасывали из вагонов под откосы железнодорожной насыпи. А в конце пути - лагерь на лесистых склонах Словакии. Лагерь номерной, без названия и даже без печей для сжигания трупов. Время от времени окончательно выдохшихся людей партиями отправляли в другие лагеря с более совершенным аппаратом уничтожения. А те, кто еще был в состоянии работать, шагали в каменоломню, где дробили камень, складывая его в штабеля, которые потом перегружали в железнодорожные составы. Тех, кто падал от усталости и не мог подняться, тут же приканчивали выстрелом в затылок, а трупы бросали в ров. Когда он наполнялся, его засыпали камнями, рядом копали новый и так далее... Комендантом лагеря был эсэсовец Пфердман, садист и убийца, такой же, как и его "коллеги" в Освенциме или Майданеке, Треблинке и Дахау. Но самым страшным был даже не он, а капо барака, старый знакомый - Гадоха. Как он попал сюда, ни Корнев, ни Мишка не знали, возможно, чисто случайно, да и встретил он их с нескрываемым удивлением, впрочем тут же обернувшимся почти ликующим торжеством. - Старший лейтенант Корнев! Какая приятная встреча! Не ожидал, но доволен. Житуха райская у нас. И сшиб его с ног одним ударом под ложечку. - Вот такие пироги, старший лейтенант, - ухмыльнулся Гадоха и обернулся к Ягодкину. - А тебе, хмырь болотный, я оставлю памятку на всю жизнь. Если выживешь, конечно. И, отстегнув от пояса длинную резиновую, почти не гнущуюся дубинку, он ткнул ее в левый глаз Ягодкина. Тот даже не вскрикнул, лишь закрыл выбитый глаз рукой. - Твоя власть, Гадоха, - сказал он. - Только ведь за все рассчитаться придется. - Я и рассчитаюсь, - не промедлил с ответом Гадоха, - я еще много раз о себе напомню. Ну а теперь марш в барак! Второй ряд от двери, койки третья и четвертая. Он каждый раз напоминал о себе. Присядешь на минуту у глыбы песчаника - удар дубинкой: встать! Оступишься - подсечка. Пройдешь мимо и не поклонишься - карцер. А карцер - это каменный мешок, из которого сам и не вылезешь: жди, когда тебя вытащат по приказанию Гадохи. Но в карцере он не держал более суток: Пфердману требовалась здоровая рабочая сила. А иногда Гадоха милостиво отзывал Корнева из каменоломни: ему хотелось поговорить. - Рассчитываемся, старший лейтенант? - похохатывал он. - За нас рассчитаются, Гадоха. - Кто? - Твои бывшие однополчане, Гадоха. В лагере уже знали о стремительном наступлении советских армий по всему фронту, и Гадоха догадывался, что и пленные о том знали. Поэтому и не последовало тогда удара дубинкой. Он только задумчиво нахмурился. - Не дойдут сюда ваши, - проговорил он, не отрывая глаз от своих порыжевших сапог. Теперь уже Корнев усмехнулся. - Непременно дойдут. Вот тогда и рассчитаемся, Сергей свет Тимофеевич. В ответ не последовало ни пинка, ни удара. Молча встал Гадоха и, не оборачиваясь, пошел по каменному карнизу каменоломни. Он чуял опасность: советские войска тогда освобождали Польшу. С этой минуты он еще более ожесточился, страх уже прорастал в нем. По ночам стал напиваться замертво в лагерном кабаке для охранников, а возвращаясь, избивал всех спящих на нижних койках, мимо которых он проходил в свою отгороженную от общих "спальню". Больше всего доставалось Мише Ягодкину. Корнева он почему-то не трогал. И конец наступил, пожалуй, даже раньше, чем он рассчитывал. Заговор задумал Миша Ягодкин, сговорившись с соседями по койкам. Однажды поздним вечером, когда Гадоха еще не вернулся с очередной пьянки, он сказал Корневу: - Сегодня ночью накроем Гадоху. - Как это? - не понял тот. - Ночью, когда пьяный войдет, мы на него и прыгнем. Всей восьмеркой. Командует Арсеньев. Он старше нас и по годам и по званию. Свяжем, кляп в рот, а потом и повесим здесь же, на потолочной балке. - Так ведь расстреляют наверняка. - Всех не расстреляют. Ну а мне все равно. Я и так уже кровью харкаю. - Допустим, нас восьмерых. А если и других с нами? Им тоже все равно? - А ты, у других спрашивал? Я интересовался. Возражений нет. За этим гадом давно кровавый след тянется. А говорят еще, что он весь барак в ближайшие дни на уничтожение отправит. Только самых сильных оставит. А есть у нас такие? Корнев внимательно оглядел барак, насколько позволял свет двух тусклых лампочек, подвешенных на железных балках под крышей. Никто не спал. Все ждали. Гадоха пришел около часа ночи - так показалось, потому что в двенадцать гасили фонари снаружи за окнами. Он не успел даже крикнуть, как на него спрыгнули со всех восьми коек. Тут же связали, сунули грязную тряпку в рот и поволокли к первой же балке, на которую кто-то забросил веревочную петлю. Все делали молча, без суеты, но поспешно. А через две-три минуты связанный Гадоха уже болтался в петле. Он провисел всего несколько секунд и не успел задохнуться: в первую из этих секунд в бараке появился помощник Пфердмана, власовец Амосов. Сопровождали его - должно быть, для ночной проверки - двое охранников. - Что здесь делается? - закричал он. - Снять немедленно! - И сказал что-то по-немецки одному из охранников. В ту же секунду автоматная очередь срезала веревку под балкой. Гадоха грузно шлепнулся на бетонный пол и застыл. - Развязать! - приказал Амосов. Нашлись такие, что повиновались и развязали. Гадоха был еще жив. Он дышал прерывисто, странно булькая. Но не двигался. - Транспортирен зи герр Гадоха нах доктор Крангель, - сказал Амосов охранникам. Сказал, с трудом подбирая слова: немецкий он знал плохо. А когда унесли Гадоху, обернулся к пленным: - Стоять! - скомандовал он. - Построиться в две шеренги и ждать моего возвращения. И вышел. - Будут расстреливать. Вероятно, каждого пятого, - сказал Арсеньев, бывший майор Советской Армии. - Вот спички. Я отсчитываю двадцать восемь... - Почему двадцать восемь? Нас тридцать, - перебил кто-то. - Корнев и Ягодкин исключаются. Гадоха их предал. Из-за него они и попали в плен. Так не погибать же им за Иуду. Никто не возражал, кроме них двоих. Но Арсеньев тотчас же оборвал протест. - Слушать мою команду! Мы хотя и пленная, но часть Советской Армии, а я старший по званию. Так вот: я отбираю из двадцати восьми спичек шесть и отламываю половину у каждой. Это будут пятое, десятое, пятнадцатое, двадцатое, двадцать пятое и тридцатое место в очереди. Корнев и Ягодкин будут вторым и третьим. Начинаем! Все разобрали спички. Уже не помню, кому достались поломанные, но кому-то достались. Арсеньев стал первым. - Может, с первого и начнут, - шепнул он. - Тогда весь порядок изменится, - сказал Корнев. - Значит, не судьба. Расстреляли каждого пятого.

3

Гадоха не умер. От кого-то из заключенных Корнев узнал, что он лежал в немецком госпитале где-то под Братиславой с повреждением шейных позвонков и горловых связок. - Говорить уже может, - предположил Арсеньев, - и в первую очередь выдаст вас. Больше он никого не запомнил: в стельку был пьян. А вы у него как занозы в памяти. - Может, уже выдал, - вздохнул Ягодкин. Разговор был после лагерного ужина. - Бежать вам надо, - сказал Арсеньев. - Отсюда не убежишь. Проволока под током, пулеметы на вышках. - А из каменоломни? - Там же охранники с автоматами. - Есть шанс, - улыбнулся Арсеньев. - Один-единственный. Если до завтра вас не возьмут, я утречком покажу вам кое-что в каменоломне. Надо только найти возможность остаться там на ночь. А такой способ есть. Под утро, слезая с койки, Арсеньев сказал: - Пристраивайтесь на работе со мной рядышком. Новый капо мест не знает, мешать не будет. Он даже лиц наших не помнит. Они так и сделали. Арсеньев подвел их к выступу скалы, повисшему над каменной тропкой на высоте человеческого роста. Даже пройти под ним было страшно: вот-вот обрушится. - Мы подрубили его снизу и сверху, думали - упадет. Тогда и разбивать его будет легче. Ан нет: он все висит. Теперь мы с Афоней и Хлыновым полезем наверх и добьем его кувалдой и ломом. Он и рухнет. - А нам что делать? - не понял Мишка. - Стать под ним и прижаться к стене. Конечно, когда капо отойдет подальше. А охранники на карнизе не увидят. Они еще раз оглядели нависшую глыбу. - Нас же в лепешку раздавит. Костей не соберем. - Может быть, и раздавит, - согласился Арсеньев. - Но по элементарным техническим расчетам глыба упадет не плотно к стене, а с просветом не менее полуметра. Это я вам как бывший инженер говорю. А просвет, где вы стоите, завалит осыпь. Конечно, риск есть, но в лагере вы и двух дней не выживете. Ну а камешки, которыми вас засыплет, не крупные, обычная осыпь - выдержите. И дышать сможете - осыпь неплотно ляжет. А им доложим, что вас скалой раздавило - все и сойдет: здесь не спасают. Капо шел мимо. Они заработали молча, застучав ломом по соседней стене. Капо равнодушно прошел, не оглядываясь. - Важно продержаться до ночи, - продолжал Арсеньев, - а ночью, когда стемнеет, вы пробьетесь сквозь осыпь, завалите дырку - и ау! - А куда - ау? - спросил Ягодкин. - В горы. Словацкие Татры, слышали? Здесь, говорят, партизаны орудуют. - Может, и ты с нами, майор? - сказал Корнев. - Скала троих не прикроет. А я и в лагере продержусь - силен еще, не выдохся. Может быть, и наших дождусь. Капо вот-вот должен был повернуть обратно. - Начинаем, ребятки, - шепнул Арсеньев. Они втроем полезли на верх уступа, а Корнев и Михаил присели под ним, плотно прижавшись к стенке. Наверху застучали кувалдой и ломом. Трудно сказать, сколько минут прошло, как вдруг треск и удар каменной массы о камень оглушили Корнева. Сразу навалилась и осыпь. Он прикрыл голову руками, но острые камни били по ним, сдирая кожу. Досталось и плечам и коленям, но между ними и рухнувшей каменной глыбой действительно оставалось еще добрых полметра. Бывший инженер не ошибся. - Жив, Мишка? - спросил Корнев почему-то шепотом, хотя даже крик сквозь настил каменной осыпи был бы не слышен. - Ушибло здорово, - отозвался Мишка, - и лоб порезало. - Сильно? - Заживет. Крови, видать, немного. Только давит крепко. Тяжко будет стоять. Действительно на плечи и голову сильно давил не очень толстый, но плотный слой щебенки, осыпавшейся сверху. Мелкие острые камешки сыпались на них при каждой попытке подвинуться или встать. Тогда они сели, благо щебенки под ними не было. Что происходило снаружи, они не слышали: никто не стучал по камню и не тревожил осыпи. Вероятно, те, кто работал поблизости, подойти не рискнули, а для капо, которому уже, наверное, доложили о случившемся, их гибель была бесспорной. Вот так они и просидели до ночи, боясь пошевелиться и почти не разговаривая. Камень поглощал звук, но говорить они все-таки не смели - вдруг услышат. И ночь не увидели, а почувствовали - нагретый за день камень стал холодеть и даже сквозь слой щебенки явно запахло сыростью. Наконец Корнев решил: пора! И рванулся вбок, закрывая лицо руками. Осыпь подалась легко, и под градом мелких осколков дробленого камня он выбрался наружу. Ягодкин, не увидев, а услышав его маневр, рванулся в другую сторону и тоже выбрался. Было совсем темно и тихо: на ночь в каменоломне не оставляли охраны. А лагерь вдали доживал вечер. Горели прожекторы на вышках, шел по проволочной ограде смертельный ток, несли вахту охранники. Никто и не думал, что отсюда можно бежать. А они бежали. Я избавил Жирмундского от подробностей странствия Корнева и Ягодкина по чужим горам. Да и о чем рассказывать? О том, как плелись двое дистрофиков по горным тропам, продираясь сквозь кусты можжевельника, шли, по сути, в неизвестность, зная только, что первый же встречный или поможет, или выдаст. Через двое суток их нашел хозяин ближайшей охотничьей хижины бесчувственными от голода и усталости. Он сразу все понял, они были в изорванных полосатых лагерных рубахах. Он помог добраться до сеновала, накормил и, ни о чем не спрашивая, положил спать, прикрыв хорошенько сеном: по ночам здесь было холодно, как зимой. Наутро он привел еще двоих в крестьянских теплых куртках с немецкими "шмайсерами" за плечами. Разговаривали с трудом, но кое-что поняли: при всей несхожести славянских языков в них всегда есть много похожих слов, иначе звучащих, а все же знакомых по смыслу. Тут же спасенных переодели и переобули и повели еще выше в расположение не очень многочисленного и разнобойно вооруженного партизанского отряда. Что можно рассказать о жизни в отряде? Она была недолгой, но дружной, научились понимать друг друга, вместе ходили в разведку, вместе нападали на малочисленные немецкие транспорты и отстреливались, уходя от карателей, иногда осмелившихся забираться и в эти заоблачные выси. У гитлеровских оккупантов здесь не было крупных военных соединений, а местные квислинговцы сами боялись партизан, как чумы. И все же наконец их накрыли. Резервная немецкая мотопехотная дивизия отходила на север из Братиславы на укрепление отступающих от Дуная гитлеровских армий. Ее фланговые соединения и напоролись на лесистых склонах на маленький словацкий партизанский отряд, не успевший отойти в горы. Бой был неравный. Партизаны потеряли больше половины бойцов, остальным удалось прорваться на скалистые горные тропы, труднодоступные для мотопехоты. Корнев с Ягодкиным прикрывали отступление, и почти в безнадежном положении им все же удалось обмануть противника, укрывшись в одной из скальных трещин. Таких трещин-пещер в здешних Татрах довольно много, и найти их было нелегко: требовалось время, а времени у гитлеровцев как раз и не было. Ограничившись круговым пулеметным обстрелом, они прекратили преследование. И тут свершилось самое страшное, что Корнев мог ожидать. Мишу Ягодкика ранило в живот. Пуля застряла где-то в тазобедренной части, и внутреннее кровоизлияние буквально убивало его у Корнева на глазах. - Прощай, Толя, - прохрипел Миша, когда Корнев нагнулся, чтобы положить его поудобнее. - Не трогай. Кончается Мишка Ягодкин. - Погоди, Миша, - бессмысленно лепетал Корнев, с трудом сдерживаясь, чтобы не завыть от отчаяния. - Вот дотащу тебя до деревни - она совсем рядом. Там и врача найдем, и тебя выходим. - Не успеешь, - сказал он, переходя на шепот, - ты даже не знаешь, где эта деревня... Посиди рядышком, пока я доживу положенное мне... И не хорони меня... Завали камнями потяжелее, чтобы зверье не добралось: земля здесь каменистая, глубоко не вскопаешь... Так и остался Корнев один, двадцатилетний парень, почувствовавший себя в одно мгновение постаревшим на четверть века. Два дня пробыл в пещере, пока не кончились партизанские сухари, захваченные в поход: завалил тело покойного друга камнями. А дальше был уже путь к своим, к наступавшим с юго-востока советским армиям. В словацких деревнях, где он проходил, их тоже ждали, гитлеровских карателей и полицаев как метлой вымело, а его, да еще в партизанской овечьей безрукавке, всюду встречали как родного: оставайся, мол, и живи, вместе дождемся. Но он шел и шел, пока не встретил наконец в одном из поселков советскую пехоту на марше. Корнев был счастлив, его приняли тепло и участливо, но он уже был готов к ожидавшим его неприятностям. И они не замедлили последовать: им заинтересовался дивизионный смерш в лице майора Осипова. Он не осуждал его: кем для него мог быть человек, говорящий по-русски, но оказавшийся на вражеской территории в чужой крестьянской одежде, да еще с немецким "шмайсером"? Соотечественником? Возможно. Но и среди соотечественников были предатели и немецко-фашистские агенты. Да и подтверждающих его рассказ документов у Корнева не было: настоящие остались в воинской части, из которой он уходил с Ягодкиным и Гадохой в разведку, а ни в концлагере, ни в партизанском отряде документов не выдавали. Правда, приютившие его крестьяне засвидетельствовали его участие в партизанском отряде, а выжженное клеймо на руке подтверждало и лагерь. Но Осипова это не удовлетворяло, он настаивал на направлении в тыл для специальной проверки. И тут Корневу опять повезло. Командиром полка, в расположении которого он очутился, был... я. Да, да, я, тогда уже майор, очень обрадовавшийся "воскрешению" старого друга. Я тотчас же подтвердил Осипову, что Корнев действительно Корнев, бывший старший лейтенант, и, договорившись с дивизионным начальством, под свою ответственность оставил его в полку рядовым. Начав войну рядовым, он и продолжал ее рядовым, только опыта, находчивости и умения ориентироваться в любых обстоятельствах у него было много больше, чем раньше. Для солдат он был своим парнем, ему верили и не чурались как разжалованного, командиры хвалили, а я сам частенько в затишье навещал старого друга, подтверждая, что скоро придут из нашей прежней роты запрошенные мною документы и все восстановится - и его имя, и солдатская честь. И этак через месяц уже на труднейшем пути к Берлину документы наконец пришли. - Старший лейтенант Корнев, - отчеканил вызвавший его Осипов, - возвращаю вам ордена, партийный и военный билеты. Ваше счастье, что в ротной канцелярии у вас они уцелели. - Спасибо, товарищ майор, - радостно вздохнул Толя. - Значит, все-таки поверили и в мое пребывание в концлагере, и у словацких партизан. - Лагерь, упомянутый вами, уже освобожден, - невозмутимо ответил Осипов, его ничуть не задел скрытый упрек. - К сожалению, фашистские хозяева лагеря, удрав на запад, захватили с собой и всю его документацию. Но кое-кто из бывших его заключенных вспомнил вас и ваш сенсационный побег. Легко представить, как приятно мне тогда было сказать Толе: - Принимай роту, командуй... А спустя месяц или больше он - уже в звании капитана - командовал батальоном на Зееловских высотах, а в Берлине майором закончил войну. Я не рассказывал сейчас об этом Саше - он слышал все и от меня, и от самого Корнева, который до самой своей смерти шесть лет назад - инфаркт, подорвал все же сердце в лагере, - дружил и со мной, и со старшим Жирмундским. И не только слышал, но и читал: после войны Толя Корнев закончил литинститут, много писал, и была у него повесть о фантастическом побеге двух военнопленных из лагеря смерти в Словакии. Вон она - стоит на полке в моем кабинете, только фамилии героев в ней изменены...

4

Итак, дело Лжеягодкина было закрыто. Ни мы, ни уголовный розыск не могли раскрыть его связей. Тайна тысячи долларов и английского шифра в медной шкатулке так и осталась неразгаданной. Я был убежден, что, проникнув в Советский Союз с документами на имя Михаила Федоровича Ягодкина, Сергей Гадоха не вернулся к своему уголовному прошлому. Расследование уголовного розыска подтвердило, что ни одно из крупных преступлений за послевоенные годы - ни вооруженные ограбления сберегательных касс, ни угон и перепродажа автомашин, ни хищения - не было связано с именами Гадохи или Ягодкина. Да и документы на имя Ягодкина могли изготовить для него лишь те, кому досталась вывезенная из лагеря документация. Для чего - ясно: его могли обучить в одной из бывших немецко-фашистских разведывательных школ. Почему новые хозяева выбрали для этого Гадоху, тоже ясно. Во-первых, он русский, во-вторых, готовый на все уголовник, предатель в дни войны, полицай и капо в оккупации. В деле Гадохи для меня все было ясно, кроме одного: чем он занимался в Москве в своем газетном киоске, кроме продажи периодики, значков и открыток? Но и на этот вопрос вскоре был добыт ответ. Мы получили любопытное, загадочное и неожиданное письмо. Принес его сам автор, адресовалось оно "следователю по делам иностранных разведок". А неожиданным и загадочным было даже не содержание письма, а имя, отчество и фамилия его автора: Яїгїоїдїкїиїнї Мїиїхїаїиїлї Фїеїдїоїрїоївїиїч. Новый Ягодкин. И опять Михаил Федорович. И снова совпадение - не мой. Я читаю и перечитываю письмо в присутствии лукаво улыбающегося Жирмундского. Он уже прочел его и уже наверняка сделал свои выводы из прочитанного. А я снова читаю: "Уважаемые товарищи! Пишет вам М. Ф. Ягодкин, зубной врач-протезист, работающий в стоматологической поликлинике Киевского района. Я участник Великой Отечественной войны, имею боевые награды, в плену не был и на оккупированной врагом территории не проживал. Родственники за границей у меня есть, но связи с ними не поддерживаю, хотя и получаю иногда от них переводы. За границу после войны ни разу не выезжал, даже в социалистические страны по профсоюзным туристским путевкам. В Москве до прошлого года я жил на Шереметьевской в Марьиной роще, а потом переехал в отдельную квартиру в кооперативном доме на улице Дунаевского. Сообщаю вам об этом так подробно, потому что это имеет непосредственное отношение к вчерашнему происшествию в поликлинике. На прием ко мне явился без записи сравнительно молодой человек в дорогом импортном костюме и рубашке в красную клеточку. Оказалось, что иностранец. По-русски он говорил хорошо, но очень уж тщательно выговаривал все буквы, как это делают иностранцы, так и не сумевшие освоить нашу русскую, а в особенности московскую разговорную речь. Я сказал ему: "Ваша фамилия? По-моему, вашей лечебной карточки у меня нет". А он в ответ: "Это неважно. Я к вам от дяди Феди. Он ждет посылку". - "Какого еще дяди Феди? - недоумеваю я. - Нет у меня такого". А он спрашивает: "Ваша фамилия Ягодкин?" - "Ягодкин", - подтверждаю я. - "Михаил Федорович?" - "Точно". - "Вы переехали сюда из Марьиной рощи?" - "И это верно". - "Так почему же вы не отвечаете как положено?" Тут уже я рассердился и говорю: "Вы меня с кем-то путаете. Приходите без записи, а у меня прием". Он помолчал немного, должно быть сознавая свою ошибку, извинился и вышел. А вечером, размышляя об этом непонятном визите, я вспомнил две фразы посетителя: первую - "Я к вам от дяди Феди. Он ждет посылку" и вторую - "Так почему же вы не отвечаете как положено?". А вдруг это пароль? Значит, был другой Ягодкин, который знал дядю Федю и мог ответить как положено. Происшествие это меня очень встревожило, и я решил, что нужно обо всем рассказать вам. А вы уж разберетесь, что надо делать". К письму приложена визитная карточка автора с адресами и телефонами его поликлиники и квартиры. Я долго молчу, пока не вмешивается Жирмундский: - Ну что скажешь, дядя Коля? - Раздумываю. - О чем? Пожалуй, все ясно... Иностранец шел к сгоревшему Ягодкину, но дворницкая и соседний дом уже снесены, соседи разъехались - спросить не у кого. Ну и узнал адрес Ягодкина в ближайшем окошечке Мосгорсправки. - Мосгорсправка дает адрес дома, а не места работы. - А может быть, он заходил и домой, узнал у соседей, где работает Ягодкин? - Почему у соседей? - Может быть, дома никого не застал. - А почему он не пошел к Ягодкину в киоск? Для связного это было бы разумнее. - Возможно, ему дали явку в дворницкую. - Опять "может быть" и "возможно". Вот ты и проясни. Побывай у Ягодкина или позвони ему, пригласи к себе. Для него это даже лучше: сплетен не будет. Да и я смогу зайти на разговор. - Значит, мне допрашивать? - удивился Жирмундский. - Не допрашивать, а расспросить. И не только о происшествии, а и о жизни вообще. Женат или холост, как живет, чем интересуется, с кем дружен. Так сказать, прощупать личность, характер, реакцию на вопросы, склад мышления. Если нужно будет, я вмешаюсь. Жирмундский удивлен еще более, недоумевающий взгляд, полное непонимание моей пристрастности. - Неужели ты его в чем-то подозреваешь? - почти растерянно спрашивает он. - Нет, конечно, - разъясняю я. - Просто хочется знать побольше об авторе письма. Больше всего терзало меня сомнение или совпадение, если хотите, - еще один двойник Ягодкина! Случайно? Вероятнее всего, именно так. Наверно, Соболевых в Москве десятки, и наверняка есть среди них и Николай Петрович. Так стоит ли удивляться, что к нам в поле зрения попал еще один Ягодкин?.. На другой день Жирмундский уведомил меня по телефону, что автор письма уже получил пропуск и направляется к нему в кабинет. Подождав чуток, захожу туда и я. Вхожу без стука, и Ягодкин тотчас же оборачивается. Ничего знакомого в нем - никогда его не видел. Высок, худ, недлинные волосы с проседью, подстриженные усы и черноморский загар: видно, недавно приехал с юга. Я в штатском, звания моего он не знает, и потому я вежливо, но деловито обращаюсь к Жирмундскому: - Разрешите поприсутствовать, товарищ майор. И в ответ на согласный Сашин кивок сажусь позади Ягодкина. - Вы можете поподробнее описать этого иностранца? - спрашивает Жирмундский. Ягодкин отвечает не сразу, подумав, словно вспоминая, и в голосе его не слышно ни настороженности, ни волнения. - Отчего же, конечно, могу. Помню довольно ясно - хорошо рассмотрел. О том, как был он одет, я уже вам писал, а вообще: ростом пониже меня, не атлет, даже со склонностью к полноте, блондин, стрижен коротко, вроде меня, глаза чуть прищуренные с пронзительным, изучающим вас взглядом, ни усов, ни бороды, даже модных теперь бачек нет, а нос прямой, чуть-чуть с горбинкой. - Ну что ж, - замечает Жирмундский. - Описание довольно подробное. Можно с вашей помощью сделать фоторобот. - Пожалуйста, - соглашается Ягодкин. - А вы не можете указать тех, кто еще видел его в поликлинике? - Мои пациенты, ожидавшие приема. Фамилии и адреса можете записать по лечебным карточкам. Я скажу, чтобы вам дали их в регистратуре. Жирмундский вежлив и дружелюбен. Расспрашивает, по-деловому интересуется. - А как он узнал, где вы работаете? - Понятия не имею. Он знал даже, что я переехал сюда из Марьиной рощи. - Может быть, он заходил к вам домой? - Не знаю. Дома никого не было. Я сейчас не женат. - Холост? - Нет, разведен. Пока живу один. - Может быть, он заходил к вашим соседям? - Где? В Марьиной роще? Так дом снесен, и все разъехались кто куда. А с новыми соседями я почти незнаком. Где работаю, знают только в правлении ЖЭКа. А там никто обо мне не спрашивал. - Тогда расскажите просто о себе, - улыбается Жирмундский. - Вы были женаты, развелись. А где сейчас ваша жена, под какой фамилией живет и где работает? - А какое отношение это имеет к происшествию в поликлинике? - Возможно, прямое. Он мог получить адрес поликлиники и у вашей бывшей жены. - Я не поддерживаю отношений с моей бывшей женой. - Ягодкин сух и холоден. - Линькова Елена Ивановна. Живет в Москве. Получила однокомнатную квартиру. Где именно, не знаю. Я считаю, что пора мне вмешаться. - В письме к нам вы называете себя участником Великой Отечественной войны. Где вы воевали, на каком фронте, в какой части и в каком звании? - А почему я должен отвечать на этот вопрос? - совсем раздраженно откликается Ягодкин. - И почему вам? Вы это можете выяснить сами, если хотите. - Хотим, - говорю я. - Но сначала спросим у вас. Ваше письмо интересно, и уже потому многое в нем требует проверки. Поймите: не зная, как и, главное, почему этот иностранец нашел именно вас, мы вообще ничего не сможем объяснить. Ни себе, ни вам. Я понимаю раздражение Ягодкина. Так и должен вести себя любой сохраняющий свое достоинство человек, непричастный к описанной в письме ситуации. Не он создал ее в поликлинике, не он виноват в ней, так почему же интересуются его прошлым, явно не имеющим к ней отношения? Но мой тон и настойчивость все же побуждают его отвечать. - На Юго-Западном фронте с начала войны. Призван в Минске, - он называет военкомат, часть, куда был направлен, имена командиров полка и роты. - Начал войну рядовым, кончил служить старшим лейтенантом. Имею два ордена. Снят с учета в сорок третьем году по свидетельству медицинской комиссии о негодности к военной службе. После ранения два года не мог ходить: так было повреждено колено. Передвигался на костылях, потом с палочкой, да и теперь хромаю. А как воевал, спросите у моего ротного. Сейчас он под Москвой, директор дома отдыха в Старой Рузе. - А после войны где работали? - спрашивает Жирмундский. - Сначала учился. - В Минске? - В Минске уже никого у меня не было. Отец и мать погибли в эвакуации. Товарищи помогли устроиться в Москве, поступил в Московский стоматологический. По стопам отца - он тоже был протезистом. На этом, я думаю, моя биография исчерпана, - иронически заключает Ягодкин. - Думал помочь опознать врага, а вышло, что сам на допрос попал. - Неужели вы не понимаете разницы между допросом и товарищеской беседой? - говорю я. - Вы действительно помогли нам, и не только тем, что написали о происшествии в поликлинике. До этого разговора вы были в наших глазах лишь автором заинтересовавшего нас письма, теперь же мы узнали человека, которому не стыдно рассказать о прожитых годах. Вот так, товарищ Ягодкин. Ну а сейчас мы займемся фотороботом. У вас есть еще время? В лаборатории мы отнимем у вас не более получаса. А затем мы сообща создавали портрет искомого иностранца. На экране в темном зале плыли перед нами высокие лбы, прически с короткой стрижкой, щеки с различной степенью пухлости, носы с горбинкой. Ягодкин отбирал, отвергая и подтверждая. Наконец портрет составлен. - Похож? - спрашиваем мы у Ягодкина. - Никогда не думал, что могу описать его так наглядно. На этом и заканчивается наша встреча.

5

Поручив Жирмундскому проверить в архивах военную биографию Ягодкина, я решил сам съездить к его ротному командиру, ныне директору подмосковного дома отдыха. Обмелевшая Москва-река, лиственно-хвойный лес по краям шоссе и в зеленой лесной глуби его белый каменный корпус современной постройки: профсоюзный дом отдыха "Лебедь". Директор Жмыхов Андрей Фомич. В кабинете директора чисто, как в больничной палате. Письменный стол с креслом, два стула, диванчик; на стенах ни плакатов, ни лозунгов. Директор встает за столом, пожимает руку, спрашивает: - Только что приехали? - Только что, - отвечаю я и показываю ему служебное удостоверение. - Ого, - говорит он с уважением. - Простите, товарищ полковник. Что же вас интересует в моей служебной деятельности? - Не в вашей служебной деятельности, Андрей Фомич, а в вашем военном прошлом. Не помните ли вы своего однополчанина, старшего лейтенанта вашей роты, Ягодкина Михаила Федоровича? Жмыхов наклоняется ко мне, в глазах удивление. - Конечно, помню. Я встречался с ним и после войны. Он даже отдыхал у нас, товарищ полковник. А что случилось? - Меня зовут Николай Петрович. Ягодкин проходит у нас как свидетель по одному делу. И меня интересуют не его послевоенные, а именно военные годы. Как воевал, не был ли в окружении, ездил в командировки в другие части? - Отлично воевал, два раза представляли его к награде. В окружении не был, как и вся наша часть. В командировки не ездил. Ничего подозрительного. - Я и не ищу подозрительного, Андрей Фомич. Просто интересуюсь человеком как личностью. - Но интересуетесь-то вы не мной, а моим подчиненным. А я знаю, где вы работаете. Все понятно: смерш? - Сейчас другая терминология, Андрей Фомич. Расспрашивать дальше было бессмысленно. Все совпадало с рассказом Ягодкина. Другая биография, другой Ягодкин. У него никто не крал биографии, как украли ее у моего. И люди, что это сделали, даже не подозревали, что в нескольких кварталах от местожительства, отведенного Лжеягодкину, преспокойно жил еще один Ягодкин с теми же паспортными данными. Отсюда и ошибка связного, не нашедшего на месте человека, с которым он шел на связь. Надо искать связного. Нашли его быстро. Опознали его в таможне Шереметьевского аэропорта. Им оказался некий Франц Дроссельмайер, представитель одной швейцарской часовой фирмы. Был в СССР недолго, ознакомился с нашим часовым производством и выяснял возможности коммерческих связей. Но опознали его по фотороботу все-таки слишком поздно: накануне он уже улетел на родину. В Москве был, оказывается, впервые. Ничем, кроме производства часовых механизмов, не интересовался, в театрах не бывал и встречался только с корреспондентом одной швейцарской газеты. Ничего особо интересного я не узнал, кроме одного поразившего меня обстоятельства. Дроссельмайер не говорил по-русски, он всюду объяснялся через переводчика. Мы нашли и этого переводчика, все подтвердившего: по-русски Дроссельмайер мог произнести только два слова: "спасибо" и "хорошо". Так он или не он заходил к Ягодкину? Я решаю выяснить это сам. Надо ехать к Ягодкину. Заехать ненароком, без приглашения, как бы проезжая мимо: больно уж он обидчив. Возвращался, мол, домой и решил заглянуть и поблагодарить его за помощь, да и показать не составленный нами совместно фоторобот, а подлинную фотокарточку Дроссельмайера. Но тянуло меня к однофамильцу Миши и другое. Что-то мне не понравилось в его письме и в личной беседе. Не могу объяснить что... Вероятно, разговор с ним на разные темы, о житейском обиходе и домашнем уюте - ведь мы с ним, можно сказать, сейчас холостяки поневоле, - поможет мне заглянуть в душу и понять недопонятое. На небольшом асфальтовом плацу возле его подъезда, где я оставляю машину, стоит еще одна "Волга" - голубая и совсем новая или ухоженная настолько, что ее можно принять за новую. Спрашиваю у старичка в подъезде: чья? "Ягодкина, - говорит. - Кому же еще такие машины покупать - деньжищ тьма. А вы к кому?" - "Да к нему же", - говорю. "Зубки, значит, сменить хотите, - ухмыляется старичок, видно, до сплетен охочий. - Третий атаж. Квартира с медной дощечкой". Подымаюсь без лифта - невысоко. Звоню. Колокольчик за дверью откликается музыкально и весело. Дверь открывает сам Ягодкин. Он в пижаме и теплых туфлях. Глаза блестят - или поспорил жарко, или выпил. Последнее подтверждает легкий винно-водочный ветерок, дохнувший из комнаты. Блеск в глазах сменяется недоумением, даже растерянностью, впрочем, тотчас же скрытой. - Господи боже мой, - уже умиляется он. - Сам полковник Соболев удостаивает меня вниманием. Проходите, полковник, у меня несколько не прибрано: только что поужинал в теплой компании. Да вы не беспокойтесь, мы одни. А пиджак снимите: у меня жарко. Делаю первый вывод: уже постарался узнать мою фамилию, должность и звание. Зачем? Естественное любопытство при воспоминании о человеке в штатском, так строго говорившем с ним в кабинете майора? Может быть. Но от кого он мог это узнать? Остатки ужина убраны. На столе никакой еды. Только шампанское, коньяк, лимонные дольки в сахаре да еще джин и пепси-кола вместо тоника. Гостей, видимо, было много, судя по количеству бутылок и рюмок. Широко живет протезист с новенькой "Волгой" и таким интерьером: старинная мебель, дубовые стулья с медной лампой, заказные стенды с книгами и вольтеровское кресло у телевизора. - Может быть, коньячку выпьем? - предлагает Ягодкин, убирая посуду. - Я сейчас рюмки переменю. - Не беспокойтесь, Михаил Федорович, - останавливаю я его. - У меня не тот возраст, и сердце надо беречь. А о звании моем забудьте: вы не у меня на службе. И, как и у вас, у меня есть тоже имя и отчество. Николай Петрович, к вашим услугам. - Тогда чем обязан? - спрашивает он. В голосе уже сухость, которую следует размочить. Учту. - Хочу поблагодарить вас, Михаил Федорович, - говорю я. - За ваше письмо и бдительность. Кажется, вашего посетителя мы нашли. Вот он, поглядите. - И я кладу на стол фотокарточку Дроссельмайера. - Он! - обрадованно узнает Ягодкин. - Вы уверены? - вновь спрашиваю я, положив фотографию обратно в бумажник. - Несомненно, - уточняет Ягодкин. - Именно он. - И говорил с вами по-русски... - без акцента? - Без малейшего. - Больше он вас беспокоить не будет. Кстати, от кого вы узнали о моей должности и фамилии? Ягодкин не смущается. - У одного из ваших работников. Проходил по коридору, искал кабинет майора и обратил на себя внимание кого-то из проходящих мимо. "Вы к полковнику Соболеву?" - спросил тот. Я взглянул на повестку и сказал, что к майору Жирмундскому. Ну а когда вы зашли в кабинет и заговорили при майоре таким начальническим тоном, я уже понял, с кем имею дело. Признаю, что Ягодкину нельзя отказать в сметливости, а мне в недостаточной осторожности. Подвели меня не вопросы, а тон, каким они были заданы. Не рассчитал чутья и догадливости собеседника. И все-таки он меня вроде бы побаивается, чувствую. Почему? - А ведь уютно у вас, - говорю я будто бы невзначай. - Уходить не хочется. Плесните-ка мне коньячку чуток, как говорится, посошок на дорогу. А я пока на ваши книги взгляну. Подхожу к стендам. Подписные издания, классики, переплетенные тома дореволюционных журналов, вроде "Исторического вестника", полный Дюма в издании Сойкина и другие, явно букинистические приобретения. А Ягодкин тем временем уже поставил на стол два чешских широких бокала. - Присаживайтесь, - приглашает он. - Армянский коньяк десятилетней выдержки. Лучше "Мартеля". Редкость по нынешним временам. - И на книжных полках у вас немало редкостей, - замечаю я не без зависти, но и не без умысла: пусть знает, что я тоже библиофил, скорее разговоримся. Проходя к столу мимо открытой двери в соседнюю комнату, мельком вижу журнальный столик с кляссером большого формата. - Хорошую библиотеку собрали, - говорю я. - И давно это у вас? - Подбираю мало-помалу. Всю жизнь, в общем, с тех пор, как начал работать. Спросите, на какие денежки? Догадываетесь небось, сколько все эти редкости стоят? Охотно отвечу. Выгодная у меня специальность, Николай Петрович. Много заработать можно и без хищения государственных средств. Во-от что его волнует!.. Ну, милый Михаил Федорович, это уж не моя компетенция. Тут вами другое ведомство заинтересуется, если надо будет... - А как насчет государственного времени? - Время проверить трудно. Оно растяжимо. И служебное время можно объединить со своим. Никакой фининспектор не учтет приватных заказов. - А я не фининспектор. Мне интересны ваши книги, а не их стоимость. Кстати, вы и марки собираете? Я мельком заметил ваш кляссер в соседней комнате. - Старое хобби, - улыбается Ягодкин, - еще мальчишеское увлеченье, потом надолго забросил, а за последние годы вдруг начался рецидив. Собрал довольно крупную коллекцию марок. Тематика - полярная почта. Все связанное с Арктикой и Антарктидой, все экспедиции и открытия. - Гашеные или негашеные? - спрашиваю я, не проявляя большого интереса к ответу: в филателии я нешибко разбираюсь. - И те и другие. Мои коллеги-филателисты часто предпочитают только гашеные, но я не фанатик. У меня, как у Ноя, каждой твари по паре. Хотите взглянуть? - Нет, спасибо. Я не филателист. Коньяк выпит, засиживаться неудобно. Узнал я немного, но какие-то черты личности проявились: приобретатель. Современная разновидность мещанства... Извиняюсь, что отнял время у любезного хозяина, встаю и еще раз благодарю его за проявленную бдительность. - Может быть, еще встретимся, - говорю я. - Упаси бог! - с картинным испугом откликается он. - Беда, когда вы балуете вниманием нас, грешных. Вот тогда и чувствуешь, что выглядишь грешником. Скажете: негостеприимно? Согласен. Но с госбезопасностью лучше не сталкиваться. Я за нейтралитет. Вечером я у Саши Жирмундского. Теперь он хозяин. Уже не шахматы, а телевизор. Футбольный матч между киевским и московским "Динамо". Болеем, конечно, за москвичей. О Ягодкине молчу, сказать-то ведь, в сущности, нечего. Но Жирмундского не обманешь. В перерыве между таймами он спрашивает с ухмылкой: - Ну, посмотрел все-таки, как он живет? - Хороший ты чекист, Саша, - говорю я. - Догадливый. - А я и не догадывался. Просто спросил у твоего водителя, куда ты ездил после работы. - Богато живет, - говорю. - Голубая "Волга", антикварная мебель, бар с армянским коньяком десятилетней давности и прочими десертными винами, а библиотека - позавидуешь! Даже "Молодость Генриха Четвертого" Понсон дю Террайля на полках стоит. Все три тома. - Да-а, - тянет Саша. - Я в Доме книги на Калининском один видел. Семьдесят пять рублей цена! Вот тебе и зубной технарь. - Только интересного для нас, Сашенька, в нем ничего нет. А приватная деятельность на ниве зубных коронок и пластмассовых челюстей - это для фининспектора забота. Да он и сам это знает и, видимо, не очень нас боится. Попивает коньячок редкой крепости в соответствующей компании и смакует свой кляссер с коллекцией марок.

6

После моего доклада генералу дело о сигнале Ягодкина откладывается в резерв, вплоть до возможного вторичного приезда Дроссельмайера в Москву. Пока сведений о его деятельности на поприще иностранных разведок к нам не поступало. Просто трудился в своей часовой фирме, той самой, от которой приезжал в Москву ее представителем. Зарубежные разведчики, правда, часто пользуются крышей какой-либо из торговых или промышленных фирм, но в данном случае могло быть иначе. Или он был строжайше засекречен даже от хозяев фирмы, или вообще не был разведчиком. А если так, то возникает некая сумма противоречий. Кто лжет, Дроссельмайер или Ягодкин? Или Дроссельмайер действительно хороший разведчик, или Ягодкин выдумал всю эту историю в гостем из-за границы? Но как же он сумел составить тогда почти точную фотокопию гостя? Может быть, он где-то видел его и запомнил? И тут уже вполне закономерен вопрос: для чего понадобилась ему эта игра в бдительность? Или эта игра только следствие психической ненормальности? Шутка скрытого шизофреника, вообразившего себя Джеймсом Бондом из Марьиной рощи. А вдруг здесь что-то другое, куда более серьезное и опасное? - Может быть, Ягодкина все-таки еще раз "прощупать"? - докладываю я генералу о своих размышлениях. - А зачем? - недоумевает он. - Дело приостановлено. Швейцарский немец удрал. Агент его, хотя вы и не доказали, что он именно его агент, благополучно "сыграл в ящик" и разоблачен посмертно, а настоящий Ягодкин отнюдь не его замена. Так можно любого прохожего заклеймить. Как при Анне Иоанновне: кричи "Слово и дело" и хватай за шиворот. Ведь ты у него был и ничего интересного не нашел. - Можно и с его друзьями потолковать. - Ведь у тебя не только обвинений, а и подозрений нет. Нет даже основания для таких подозрений. Вот так, братец, жми, да не пережимай. Получив "указание" начальства, призадумываюсь. Все-таки что-то меня беспокоит в Ягодкине, что-то недосказанное. - Ведь перешла же к кому-то агентура Гадохи, - размышляет Жирмундский. - Нет, конечно. Но все же кому-то предназначались новенькие доллары из шкатулки Гадохи. - Судя по сумме, обнаруженной в этой шкатулке, покойный был довольно прижимист. Может быть, шкатулка подкармливала его самого? Но в советские рубли доллары в кармане не превращаются. Их кто-то должен был продавать или обменивать. - Придется проверить, нет ли "валютчиков" в окружении Ягодкина. С проверкой, однако, решили не торопиться: времени у нас много, а подозрений - кот наплакал. - Побываем сначала у его бывшей жены, - предлагаю я. - Попробуем и поликлинику. - С поликлиникой подождем, - не соглашается Жирмундский. - Что могут подсказать там, кроме сплетен о его частной практике? А для дирекции он чист и прозрачен, как промытое стеклышко, - лучший протезист, мастер своего дела. Да так оно и есть: жулика бы здесь не держали. Лучше начнем с его бывшей жены. Ее отношения с ним, судя по его реплике, вероятно, на грани "холодной войны". - Наговоры брошенной и обиженной? - Не исключено. А вдруг не наговоры? Вдруг обиженной, но объективной? Адрес ее известен: живет в новом доме у станции метро "Варшавская". Телефона у нее нет. Ну и рискнем без звонка. - А если она сообщит Ягодкину о нашем визите? - Вряд ли. Да если и так, что с того? Он понял, что интересен нам. - Скорее, ОБХСС... - смеется Жирмундский. Линькова Елена Ивановна действительно дома. И одна. Тугой узел волос на затылке и морщинки у глаз ее старят. Следы былой миловидности еще заметны, но лишь следы. И одета скромно. В строгом костюме, и никаких украшений - ни колец, ни серег. Явно не вписывалась она в изысканный интерьер Ягодкина. Мы представляемся и получаем приглашение зайти в комнату, по-видимому служащую и гостиной и спальней. Завтракает и ужинает хозяйка на кухне, откуда и приносит на стол уже заваренный крепкий чай, должно быть только что приготовленный. - Мы к вам, очевидно, не вовремя, - говорю я. - Вы собирались чай пить, а мы нагрянули. - Будем пить вместе. Чай-то я умею приготовить, с молоком, по-английски, - отвечает она и ставит на стол молочник и весьма аппетитные булочки. - То немногое, что умею... - Вы были в Англии? - мгновенно реагирует Жирмундский и, по-моему, слишком заинтересованно. Но она откликается просто и доверчиво: - Да, в Лондоне. Месяца три назад. На симпозиуме по вопросам судебной медицины. Я ведь в специальном институте работаю, имею некоторую причастность к человековедению. А что вас привело ко мне? - Ваш бывший муж, - говорю я. Лицо ее каменеет. - Нас с ним уже ничто не связывает, и, вероятно, я не смогу быть вам полезной. - Именно вы и можете, - вмешивается Жирмундский. - Вы же его знаете лучше, чем мы. Она все еще очень сдержанна. Видимо, ей совсем не нравится тема уже начатого разговора. Но тон Жирмундского настойчив, я бы сказал, даже повелительно настойчив. - Я действительно его знаю, - неприязненно говорит она, - но... - А зачем "но"? - смеется Жирмундский. - Мы тоже убеждены, что вы знаете. Улыбается и она. - Чем же он мог заинтересовать ваше высокое ведомство? Я отвечаю примерно так же, как и в беседе со Жмыховым. - Он проходит у нас свидетелем по одному важному делу. Какого именно, говорить не будем. Где он работает, мы знаем, и характер работы нам известен. Нас интересует другое. Его личная жизнь, быт, привычки, склонности, увлечения, знакомства. Вы уже сказали, что имеете некую причастность к человековедению. Такую причастность имеем и мы. Вот вы и расскажите нам о нем все, что знаете. - А что ж это вы ко мне, а не я к вам? Гора к Магомету? - Были рядом, вот и рискнули, - улыбается Саша. - А Магомета к горе - так дело-то неспешное, зачем пророка беспокоить. - Я и пророк, - смеется она и снимает улыбку вдруг, сразу: - Задавайте вопросы. Так будет легче. - Давно ли вы разошлись? - Год назад. Сегодня ровно год. Самый счастливый из последних трех лет моей жизни. - Почему? - Год без Ягодкина. - А долго ли вы прожили вместе? - Почти два года, а вернее, всего только год, когда я жила как в тумане, сознавая всю трагическую для меня нелепость этого брака, все изо дня в день растущее отвращение к этому человеку. Ну а второй год был попросту годом сосуществования на одной территории с правом невмешательства в личные дела каждого. Мы только старались поменьше встречаться, а встречаясь, молча терпели друг друга, откладывая формальный развод до разъезда. Вас, наверное, интересует, как и почему возник этот союз совсем несхожих натур, да, если хотите полярных, антагонистических духовно. Только боюсь, что мое свидетельство будет необъективным, не в пользу Ягодкина. Мы с Жирмундским молчим, не скрывая своего интереса к рассказу. Тогда она, глотнув уже остывшего чая, продолжает: - Вышла я замуж тридцати семи лет - возраст, как говорится, не свадебный. Случилось это пять лет спустя после смерти моего первого мужа. Он тоже был врачом, как и я, и погиб, можно сказать, на боевом посту во время холерной эпидемии в Северной Африке. И показалось мне это пятилетнее одиночество холодным и неуютным. Бывает, знаете, так у не совсем еще старых баб. Вот тут я и познакомилась с Ягодкиным - в Ялте, в гостинице, где он, как и я, жил без санаторной путевки. Оба соседи по коридору, оба одиноки и свободны - он тоже похоронил свою первую жену и еще не обзавелся новой. Неглупый, интеллигентный, не лишенный мужского обаяния, но в свои пятьдесят два года казался моложе лет на десять и, надо отдать ему справедливость, умел развлечь скучающую курортницу. Тут и началась у нас этакая ресторанно-музыкальная круговерть с транзисторами и магнитофонами, с винными подвальчиками и барами, с пляжами и пикниками, с гонками на яхтах и мотолодках. Я никогда не жила такой жизнью и, как легкомысленная девчонка, поддалась ее сомнительным соблазнам. Я сознавала их временность, знала, что вернусь в Москву к обычной для меня обстановке - долгим часам работы в институте, нечастым вечерним встречам с друзьями-сослуживцами и одиночеству дома за книжкой или за подготовкой диссертации, которую так и не смогла тогда защитить. Но когда пришло время уезжать, Ягодкин вдруг предложил мне стать его женой. Я сама не понимаю, почему согласилась так сразу и так легко - должно быть, все-таки боялась ждавшего меня одиночества. Полюбить друг друга мы еще не успели, ну просто потянуло двух одиноких к какой-то человеческой близости, и не следовало бы, конечно, торопиться с женитьбой, но уж очень хотелось мне домашнего уюта и мужской заботливости. Она задумывается, и губы ее кривятся не радостью, а горечью недобрых воспоминаний. - Так и была я наказана за то, что непростительно даже девчонке: месяц курортной канители - и нате, пожалуйста, законный брак. Михаил Федорович Ягодкин и Елена Ивановна Линькова - хорошо, что фамилию свою сохранила, не пришлось после развода паспорт менять - обитают в двухкомнатной квартире в маленьком каменном особнячке в Марьиной роще. Соседей своих он мгновенно переселил в мою прежнюю комнату, а я очутилась под крылышком мужа, который постепенно стал раскрываться. И открылось моим глазам нутро человека-приобретателя, мещанское до самых бездонных глубин нутро. Два холодильника у нас доверху были забиты продовольственным дефицитом. Мало, скажете? Так прибавьте еще и библиотеку с уникальными книгами, которые никогда и не раскрывали, только ласково поглаживали их древние корешки. Мебель в квартире за два года три раза менялась. То югославский или финский модерн, то старинная антикварная краснодеревщина, а на стенах - либо старая грузинская чеканка, либо иконы подревнее, купленные у какого-нибудь церковного старосты. Сначала мне казалось, что он просто болен "вещизмом", думала его, как говорится, перевоспитать, ну, вылечить, что ли. Но через полгода уже поняла: не я его вылечила, а он меня опоганил. Мне все чаще и чаще виделось, что именно с таких, как он, Маяковский "Клопа" писал, и Ягодкин, как и Присыпкин, тяготился уничижительностью своей фамилии. Уж как ему хотелось быть не Ягодкиным, а скажем, Малиновским или Вишневским. Так не могу, говорит, дело не позволяет. И все развлечения, кроме телевизора, отменил сразу, всех моих друзей разогнал, а своих принимал только днем, когда меня дома не было. Мы настораживаемся. Уже появились друзья. Когда, кто, откуда? - После замужества, когда мы еще раз на курорте побывали и уже заперлись у себя в Марьиной роще, как в скиту, появились двое. Первый пришел, когда мужа не было, днем, а я дома оставалась, приболела немножко. Вошел затрепанный какой-то, в сальном пиджаке и нестираной рубахе без галстука. Опухший, отекший, небритый. "Муж, - спрашивает, - дома?" Я говорю: "Скоро придет". - "Ну а я подожду, дорогуша, сколько хошь подожду, потому что, кроме него, мне идти некуда. Однополчанин он мой, дружок-фронтовичок. А ты, - говорит, - водочки мне сообрази, закуски не надо. А без водочки не могу, с утра во рту капли не было". Посетитель меня не удивил, мало ли какие однополчане у него были, но повел себя муж при виде его странновато. Сначала даже не узнал как будто. А бродяга ему: хи-хи да ха-ха, вспомни, милок, дружка старого. И тогда муж сыграл спектакль - и улыбку, и объятия, и прочие излияния дружелюбия. "А ты, Леночка, - говорит, - оставь нас вдвоем, мы тут посидим, прошлое вспомним". Долго они сидели, а потом друкок-фронтовичок исчез, со мной не попрощавшись, я на кухне была. "Что это за личность?" - спрашиваю у мужа. "Так, - говорит, - человечек из прошлого. Даже фамилию забыл, только кличку и помню: Хлюст. Из штрафной роты он к нам попал, вместе из-под Минска драпали, ну а теперь вроде в беде: жалко. С блатными опять связался, милиция по пятам идет. Вот я и решил посодействовать. Денег дал на дорогу, записку написал знакомому директору завода из Тюмени: пусть поможет бывшему фронтовику устроиться по-человечески. А там, глядишь, и судимость снимут за давностью". Вот и вся история с дружком. Ну а потом, этак через год с лишним, когда мы фактически уже разошлись и вот-вот должны были разъехаться, к Ягодкину пожаловал гость. Уже не фронтовичок в грязной рубахе, а джентльмен в клетчатом пиджаке, блондин лет тридцати пяти, с длинной по-модному шевелюрой. Познакомил нас Ягодкин, представил мне его как профессора стоматологии из Риги. Помнится, Лимманисом его назвал. Я так подробно об этом рассказываю лишь потому, что Ягодкина после его визита словно подменили. Появились какие-то пьяные девки, не то манекенщицы, не то продавщицы из каких-нибудь торгов - одна даже, помнится мне, торговала у нас в молочном киоске напротив. Да и привечал-то он их не для себя, а для новых дружков своих, из которых одни возникали и пропадали, другие задерживались дольше, бражничая по вторникам и четвергам, в его выходные дни в поликлинике. Были среди них и люди интеллигентные на вид, и просто подонки, которые у винных прилавков на троих соображают. А неизменно присутствовали в компании двое, их-то я и запомнила. Один из них, грузин московского розлива - без малейшего акцента говорил, - по имени Жора, а фамилию не знаю. Был он молод, этак лет тридцать, в сыновья Ягодкину годился, а хозяйничал за столом как первый министр в его правительстве. Второй тоже ходил под Ягодкиным, но больше помалкивал да поглядывал, кто это мимо открытой двери на кухню идет. Звали его - тоже без фамилии - Филей. Впрочем, Ягодкин как-то проболтался о нем, сказав кому-то по телефону: свяжись, мол, с нашим механиком Филькой Родионовым, он тебе машину в любой цвет перекрасит. Я сказала как-то Ягодкину, вскользь сказала, между прочим: зачем, мол, тебе этот подонок? А Ягодкин засмеялся и говорит: "Это для тебя он подонок, моя бывшая женушка, а на станции техобслуживания он бог Саваоф, поневоле поклонишься, если моя "Волга" уже на ладан дышит". Кстати, тут он солгал: "Волга" у него была нестарая, в прекрасном состоянии. Может, в том была как раз Филькина заслуга. Не вмешивалась я и в его страсть к маркам: все его закулисные знакомства как раз и связаны с марками. Он часами торчал в обществе филателистов на улице Горького или в марочном магазине на Ленинском проспекте, с кем-то перезванивался и все о марках. Скрывал он от меня и свою любовницу. Ну а вы сами понимаете, как я к этому относилась: пусть хоть десяток заводит, мне-то ведь все равно. Вот так и прошла моя жизнь с Ягодкиным. Больше и рассказывать нечего. Возвращаемся домой. Жирмундский за рулем что-то посвистывает, улыбается. А я молчу. Столько узнал, что не разложишь в мыслях, как пасьянс на столе. А вдруг сойдется? - А ведь я знаю, о чем думаешь, товарищ полковник, - замечает многозначительно Жирмундский. - О том же, что и ты. - Я свое уже додумал. Я моложе, и у меня быстрее реакция. А ты сейчас комплектуешь вопросы, вытекающие из рассказа Линьковой. - Кстати, зла она на Ягодкина, по-бабьи зла, хотя и притворяется равнодушной. - Ее понять нетрудно: наш Ягодкин - личность явно несветлая. Но рассказ-то ее, если из него личные обиды вычесть, любопытен. И без вопросов не обойдешься. Почему солгал Ягодкин? Сказал, что не знает адреса своей бывшей жены. Боится он ее, что ли? Кто был этот латыш, и почему он исчез, оставив Ягодкина с непростым решением "начать жизнь по-новому"? Он ненавидел свою фамилию, но изменить ее не решался: дело якобы мешало. О каком деле говорил он? О своей специальности? Но не все ли равно, какую фамилию носит дантист, даже весьма в Москве популярный? Кто был дружок-фронтовичок, угнанный им за тысячи верст от Москвы? И где сейчас этот дружок-фронтовичок? С кем был связан Ягодкин в своем марочном промысле? И какую роль в его окружении играли пресловутые Жора и Филя? - А ведь из этих вопросов может сложиться версия, - заключает Жирмундский. - Только для кого? Для нас или для уголовного розыска?

7

И версия действительно складывается, правда, на одних предположениях основанная, ни одним фактом не подтвержденная. Все же на ее основании я подаю рапорт генералу о продолжении расследования личности Ягодкина. И вот я на очередном приеме у начальства, готовый к защите своей версии (или, вернее говоря, права на эту версию). - Упрям, - улыбается генерал, он сегодня в отличном настроении, и это повышает тонус моей уверенности в победе. - Раскручивай свою гипотезу. Начинай с азов. И я еще раз излагаю весь ход собственных мыслей, так красноречиво сформулированных Жирмундским в своем вопроснике. - Версия складывается не из вопросов, а из фактов, или, точнее, из доказательств, найденных в процессе расследования. - Разумное предположение тоже может быть источником версии, а я как раз и прошу расследования в поисках ее доказательств. - Ладно, выкладывай свое разумное предположение, - соглашается генерал. - С чего начнешь? - С военных лет. Допустим, что уже в те годы в распоряжении гитлеровской разведки оказывается необходимая документация на двух советских людей с некоторой возрастной разницей, но с одинаковым именем, отчеством и фамилией. Какая идея может возникнуть у хозяев этой разведки или у их преемников сразу же после войны? Ведь ставка на "двойников" не есть нечто новое в разведывательной практике. - Допустим, - опять соглашается генерал. - Тогда допустим и другое. Поскольку один из "двойников" считается уже несуществующим, то его анкетные и биографические данные, составленные с помощью предателя, этому же предателю и присваиваются. С поддельными документами и надежной биографией он возвращается из плена, проходит проверку, приезжает в Москву и легко находит себе жилье в Марьиной роще. - Почему именно в Марьиной роще? Случайно? - задает вопрос генерал. - Нет, не случайно. При ставке на "двойников" местожительство их в одном районе обязательно. Вы это поймете из дальнейшего изложения моей гипотезы. Так вот, этот "двойник", именуемый по паспорту Ягодкиным, а на самом деле Гадохой, поступает на работу киоскером, живет замкнуто, с преступным миром не связан, пьет в одиночку, не заводя дружков-алкашей, и в конце концов погибает пьяный. Случайно, как предположили в угрозыске? Может быть, и случайно... Работал плохо или вообще не работал, пил без просыпа. За какие-то дела он получал или получил свою пачку долларов - лично я думаю, что она была единственной. А вручили ему ее на подготовку агентуры для "двойника". Не обязательно той, что необходима для разведывательной деятельности, а той, что может быть полезной, скажем, крупному мошеннику-дельцу или аферисту-хищнику. Вероятно, и здесь Гадоха не преуспел: помешал страх перед разоблачением. Ягодкину, возможно, и передали кое-кого из купленной Гадохой шпаны, но едва ли это была хорошо организованная и законспирированная агентура разведчика. Просто порученцы для разных дел. - А зачем они Ягодкину? - Пока еще не могу ответить, товарищ генерал. Темно еще все здесь очень, не скоро высветлишь. Но вы помните одно местечко из рассказа Линьковой, где Ягодкин, тяготясь уничижительностью своей фамилии, говорит, что ему бы хотелось быть Вишневским или Малиновским. Хотелось бы, да дело не позволяет. А дело, оказывается, могло быть: ждать. Ждать под крышей Ягодкина, потому что, когда придет время, хозяева будут искать Ягодкина, а не Вишневского. И нашли его наконец. Линькова о латыше говорит, но латыш ли? Гадать не будем, но дело пошло. А генерал, улыбаясь, слушает внимательно, не перебивает. Хотя мог бы давно это сделать, а не перебивает: ждет. И я знаю, чего ждет: у него два козыря. Во-первых, Ягодкин, мол, сам в управление пришел, и заявление его почти неопровергаемо: был ведь иностранец в поликлинике и мог ошибиться адресом, к другому Ягодкину шел и тоже, представьте себе, совпадение, из Марьиной рощи. А во-вторых, военная биография Ягодкина чистым-чиста: отступал, наступал, на оккупированной противником территории не был. Где ж завербовать его могли? Неувязочка у вас, полковник Соболев. Выстрелил, да промазал. Ну, тут я уж делаю предупреждающий выпад, "парэ", как говорят на фехтовальной дорожке. - То, что Ягодкин к нам пришел, было его первой ошибкой. Возможно, испугался он смерти киоскера, проверки испугался: вдруг да заинтересуемся мы соседом-однофамильцем? А тут - честный гражданин с чистой биографией - проверяйте, товарищи, я сам к вам пришел. Нет пока у меня никаких доказательств, только штришки из рассказа Линьковой, но не верю я ему, слишком уж все гладко у него. Какой-то перебор в правдоподобии, какой-то пережим. И военная биография его, по чести говоря, меня не убеждает. Отступали они из Минска с боями, врассыпную или десять дней по болотам, по ольшанику под бомбежкой шли, да немцы то и дело десанты выбрасывали. Ну обходили их помаленьку, отстреливаясь, отбиваясь, пушки в болоте вязли, из полка меньше двух рот на соединение с дивизией вышли. Больше трети личного состава потеряли, ну и Ягодкин уцелел. Ротный это подтверждает точно. А вот как шел он, когда друг друга в лесу то и дело теряли, когда и сообразить было некогда, кто рядом идет, а кто позади застрял, это еще вопрос. Мало ли что могло с солдатом случиться. Ну, попал в расположение вражеского десанта, прикончить не прикончили, а завербовать могли, если трус и подлец. - Опять предположения, - вздыхает начальство. Но вздыхает оно сочувственно, понимает, как трудно здесь выделить микроложь из в общем-то правдивой картины, понимает, что сомнения возможны, но для дела-то нашего важны не сомнения, а доказательства. - А доказательства добудем, товарищ генерал. Есть такая вероятность. Жмет меня рассказ Линьковой о ягодкинском дружке-фронтовичке, который, как он сам сказал, вместе с ним из-под Минска драпал. Почему это Ягодкин его в сибирские дали загнал, ведь, если милиция по следам идет, его и в Тюмени накроют как миленького. Что-то не нравится мне эта придуманная Ягодкиным ссылка "в сибирскую глушь". Либо это неправда, либо глупость. Ну а в глупости его не обвинишь. Вот и надо сейчас этого дружка-фронтовичка найти. В этом, думаю, нам угрозыск поможет. Из штрафной роты - во время войны, блатной - после войны, мимо угрозыска наверняка не прошел. А когда найдем, удача здесь - всему чаю заварка. - А если неудача? - Допустим. Но предположение все-таки остается, пусть пока и недоказанное. С другой стороны подойдем. - Гадания! - Согласен. Но у него, несомненно, что-то связано с марками. Должно быть связано. Иначе трудно понять эту внезапную необъяснимую страсть. Учтите, что я только перечисляю векторы, по которым должно направляться расследование. Марки - один из таких векторов. Я думаю связаться с Обществом филателистов и, если позволите, послать туда нашего человека. Ведь есть же у нас кто-нибудь, собирающий марки или знакомый с техникой и тактикой собирательства. Генерал впервые за время нашего разговора решительно и даже с удовольствием соглашается. - Это ты хорошо придумал, Соболев. Найдем мы у нас такого человека. А с обществом сам сговорись. Коллекционеры там настоящие, с редчайшими собраниями марок, участники не только наших, но и зарубежных выставок. Там тебя и с нужными людьми сведут, и Ягодкина твоего оценят как собирателя: что у него от липы, что от сердца. И нашему пареньку там будет легко, кому нужно - откроемся, кто сможет - поможет. В общем, добро, Соболев. Действуй.

8

Возвращаюсь от генерала. А меня в кабинете уже Саша дожидается. - А у меня новости. Я настораживаюсь. - Какие? - Нашли дружка ягодкинского - Филю. - Что за личность? - Гигант мысли, - смеется Жирмундский. - Работает сей Филя по фамилии Родионов на станции технического обслуживания автомобилей. Царь-механик, как о нем говорят. Все умеет. А живет в Косине. У него там собственный дом с участочком за забором. Высо-о-окий забор - доска к доске. Соседи говорят, от автомобилей там покоя нет. - Молодец, - хвалю помощника. - Полковником будешь. Смеется, нахал редкостный. - А мне, дядя Коля, полковника мало. Я в генералы мечу. Я решительно меняю тон. - Прежде всего запомни: впредь никакой несогласованной личной инициативы. А теперь слушай. В Косино пошлешь наших людей, пусть разузнают побольше о Родионове. Во-вторых, найди любовницу Ягодкина: она нам понадобится. Жору пока не трогай - повременим. И наконец, подыщи у нас какого-нибудь парня, понимающего в филателии. Я сам поговорю с ним. При тебе поговорю, чтобы ты был в курсе. А сейчас ты мне больше не нужен. У меня свои дела на Огарева, шесть. - Секрет? - Почему секрет? Дело общее. Следы Хлюста найти нужно. Помнишь дружка-фронтовичка, которого Ягодкин почему-то в Тюмень загнал? Только думаю я, что не в Тюмень. Зачем? Разве не мог он спрятать его, скажем, у Фильки Родионова за высоким забором. Ведь милиция за Хлюстом по пятам шла, так именно Линькова и выразилась. А где же, по-твоему, безопаснее - у Фили или у какого-то директора в Тюмени? Почему я решил искать эти следы не на Петровке, 38, а на Огарева, 6, тоже было продумано. Ведь если бы он в Москве орудовал, то давно бы связался с Ягодкиным. И неспроста он так нахально явился к тому за помощью, а потому, что в этой помощи Ягодкин не мог ему отказать. Что-то связывало их - тесное и недоброе. И не в Москве гастролировал Хлюст, а на периферии. Так и следы его надо было искать в других городах и весях, иначе говоря, в Минвнуделе, где следственными делами ведал мой товарищ, тоже полковник, Женька Вершинин, коллега по юридическому. И помочь ему мне было, как говорят, легче легкого. Так и вышло. Встретились мы с Вершининым как давние друзья, и суть дела он понял сразу. "Есть, - говорит, - у меня необыкновенный памяти человек, Афанасий Иванович. Непременно вспомнит сразу же, только кличку скажи, и дело припомнит, и в архиве найдет". Пригласили мы его. Я ему и объяснил, в чем дело. - Хлюст? - говорит. - Был такой, лет двенадцать по суду получил, да война вызволила, срока не отбыл, сразу в штрафную роту попал, а потом в Ростове уже дезертировал. Ну, во время воины не до него было, выпал, как говорится, из поля зрения. А после войны опять попался на спекуляции трофейными автомашинами. Новый срок дали. Сбежал. И начал он угнанные машины из Москвы на юг перегонять. Сначала "Победы", потом "Волги". Долго мы за ним гонялись, перекупщики попадались, а он нет. Года два назад взяли. По анонимке взяли: кто-то донес. Анонимкой для ареста мы не воспользовались, конечно, ну а по следам указанным прошли. В Сызрань он машины перегонял, заводской номер сбивал, городской номер менял, кузов в другой цвет перекрашивал. А с новым номером бывшая серая, а теперь зеленая "Волга" в Тбилиси к некоему Кецховели шла, там и перепродавалась. И документы подделывали, а концов мы так бы и не нашли, если б до Кецховели не добрались. - Я помню это дело, - говорит Вершинин, - там человек шесть орудовало, и среди них Клюев Никита Юрьевич. Он и есть Хлюст. По кличке я бы не вспомнил, но у Афанасия Ивановича память как магнитофонная запись. Теперь этот Клюев в колонии строгого режима сидит. - Устрой мне с ним встречу, Вершинин, - говорю я после ухода майора. - В колонию я сам съезжу. И анонимное письмо это дай мне для поездки. Серьезное у меня дело, и враг наш пострашнее твоего Хлюста будет.

9

Принимает меня сам начальник колонии. Объяснил, что Клюев нужен мне не по его делу, а по моей работе в Комитете государственной безопасности. Нужен как свидетель и очень важный свидетель. В кабинет, который начальник колонии специально отвел мне, вводят Клюева. Лет ему немало, этак годков на пять больше, чем мне, но выглядит он отлично. Аккуратный весь, гладкий, будто и не в колонии. Только глаза колючие: смотрят недобро и недоверчиво. - Похоже, не из уголовки вы, а повыше, - замечает он, потому что я молчу, пока ни о чем не спрашивая. - Что значит повыше? - начинаю я разговор. - Такой же полковник, как и Вершинин. Только из другого ведомства. - Ну, ваше ведомство мне ни к чему, касательства не имею. А полковника Вершинина всю жизнь помнить буду. Без него ни Кецховели бы не нашли, ни меня. - Кецховели же нашли. До тебя взяли. - Он не выдал. Другая сволочь стукнула. Об анонимке я пока молчу. Напечатана она на пишущей машинке без подписи. Ну, машинку-то мы, конечно, найдем, только не она сейчас мне важна, а реакция Клюева. Ведь об анонимке этой он ничего не знает, ему ее не показывали, просто к делу подшили, и сейчас, в начале разговора, о ней упоминать рано. Ягодкина он так просто не выдаст, хотя и почти точно уверен, что отправил его Ягодкин не в Тюмень, а в эту колонию. Но к анонимке мы еще подойдем, время есть. Нужен предварительный разговор - для знакомства. - А почему это я вам понадобился? - интересуется он. - Ищем мы одного человека, а ты, друг любезный, его хорошо знаешь. - Ошибочка, гражданин начальник. С чекистскими подследственными мы дел не имеем. Да и дела наши не угрожают государственной безопасности. - Но иногда они на руку именно тем, кого мы ищем. Хлюст молчит, что-то соображая. Может быть, и вспомнил он Ягодкина, а может, и нет. Только он говорит, на этот раз не кривляясь: - И все-таки ошибочка вышла, гражданин начальник. Не по адресу вы ко мне приехали. - А может, и по адресу, штрафник Клюев. - Почему штрафник? - обижается он. - Честно работаю, у старшого спросите. - Я не о здешней твоей работе говорю. Вспомни войну, сорок первый год, минские болота в ольшанике. Ты в рядовой штрафной роте был, Клюев. Вспомни, как ваш полк из-под Минска отходил, все смешалось. Не повзводно шли, а по двое, по трое. Так кто с тобой рядом шел? - Многие шли. Разве всех вспомнишь? - Но одного-то ты запомнил, Клюев, и кого запомнил, мы знаем. Что-то вдруг потухло в глазах у Клюева. Запретная зона памяти. Отключил, и все тут. - А если знаете, то чего же спрашиваете? - С Ягодкиным ты шел, - говорю я. - Михайлой вы его звали. Я могу даже отчество подсказать: Федорович. - Не помню такого. Плохо у меня с памятью, гражданин начальник. - А ведь ты у него перед арестом дома был и с женой его разговаривал, водки просил. - Ну, был я у Ягодкина перед арестом. Дал мне он денег на дорогу? Дал. А что плохого в том, что тебе бывший однополчанин помог? К моему делу отношения он не имеет. - И это мы знаем, Клюев. Только не этим интересуемся. У тебя с ним свои счеты были. Вот о них-то и расскажи. Клюев отводит глаза. Губы сжаты. Сомкнутые беззубые десны придают лицу что-то собачье, как у бульдога, готового укусить. Нет, не продаст он дружка, пока не узнает, кто его, Клюева, выдал. - А ведь ты прижать его мог. В кулаке, можно сказать, зажал. Самую сокровенную его тайну знаешь. - Что знато, то позабыто. Амба. - Новый срок получить хочешь? - За что? - За пособничество государственному преступнику. Это посерьезнее будет, чем угон и перепродажа автомашин. Клюев смеется и, представьте себе, искренне смеется, не натужно - от души. - Так вы и докажите, что он государственный преступник. Ну а я при чем? Вместе воевали, вместе от Минска по болотам топали. Только из Ростова я дезертировал, а он нет. Спросите у ротного - скажет, если жив еще ротный. А то, что два года назад к старому дружку-корешку зашел деньжат на дорогу попросить, на это в Уголовном кодексе даже параграфа нет. Попросил помочь, он и помог. Я понимаю, что рискую. Тайны Ягодкина Клюев может и не выдать, если Ягодкин сам в ней не признается. А вот донести Ягодкину о моем допросе он может - через какого-нибудь "дружка-корешка". Мало ли людей из колонии на свободу выходит... Но я почти уверен, что до этого не дойдет. Даже не почти, а просто уверен, и никаких сомнений у меня нет. - Значит, говоришь, помог? - Конечно, помог. И денег дал, и записку в Тюмень к директору автобазы. - А на допросе об этом скрыл. - Так меня спросили, куда и зачем я еду. Я сказал. В Тюмень потому, что далеко, а шоферня везде нужна. А записку Михайлы я еще в вагоне выбросил, когда меня взяли. Ну, зачем хорошего человека топить, который касательства к делу нашему не имеет? Да и не вспоминается что-то вся эта муть болотная. - А кто, кроме Кецховели, про Сызрань знал, про Шмитько и Тишкова? - Ни одна живая душа. Да и Кецховели только Шмитько знал, а Тишкова один я и мог выдать. Но не выдал. Думаю, что сам он засыпался. Местная уголовка замела. - Так вот слушай, что я скажу тебе, Клюев. В тот самый день, когда ты собрался в Тюмень ехать, в следственный отдел Министерства внутренних дел принесли анонимное письмо... Лицо Клюева багровеет. Кулаки на столе не сжаты - стиснуты: даже костяшки побелели, чуть ли не прозрачными стали. На темном от загара лбу мелкие бисеринки пота. - С тобой письмо, гражданин начальник? - Со мной. - Покажь. Я молча протягиваю ему листок, полученный от Вершинина. Он читает письмо вслух, не знаю почему, но голос его крепнет с каждой прочитанной строчкой, пополняется назревающей яростью. - "В Министерство внутренних дел. Пишет вам доброжелатель, к преступлению отношения не имеющий, но о преступлении узнавший от самого преступника, случайно узнавший, можно сказать. И от государства скрывать это я не хочу, потому что сам не нарушаю и другим не советую. А было, значит, так. Встретились мы, друг друга не зная, возле "Продовольственного" на Студенческой. Хотели было на троих сообразить, да на троих не вышло, а на двоих получилось. Ну одну бутылку взяли и у рынка выпили, потом вторую открыли и красненького добавили. Тут его и развезло. Раскрыл он мне душу свою, как на духу исповедался, что не рабочий человек он, а рецидивист-блатняга, вор в законе, как у них называется. И что зовут его Клюев Никита, не помню отчества, а едет он в город Тюмень по фальшивому паспорту на имя автомеханика Туликова. И о своих делах грабительских мне поведал. Угонял, говорит, я автомашины из тех, что по дворам да у подъездов стоят. И набор ключей мне показал, знатный такой набор, качественный. Так все и происходило: со двора прямо в Сызрань гнал к дружкам своим Шмитько да Тишкову. В автобазе они работают, да у каждого еще гаражи свои. Там, конечно, номера другие срабатывали, документы на машину подделывали, а саму ее, голубушку, из белой в синюю перекрашивали. Ну а потом куда? В Тбилиси, конечно, к директору одному автомобильному, Кецховели по имени. Я имена все помню, потому что хотя и выпимши был, но записал все сразу же после нашего разговора. Он так и остался в канаве, я его не будил. Думаю, проспится, опохмелится и на вокзал - в Тюмень свою. И билет я у него видел, на какой поезд, не знаю, только поезд этот сегодня уходит. Уж вы сами постарайтесь, ловите ворягу. А пишу я не на Петровку, 38, а вам, потому что в МУРе московских жуликов ищут, а у вас по всему Союзу. А жулики-то в Сызрани да в Тбилиси орудуют - вам до этого и докука. И еще объясняю, что на пишущей машинке пишу оттого, что почерк у меня не разбористый, а машинка так себе без дела в домоуправлении стоит. Вот и отстукал одним пальцем, думаю, без ошибок - грамотный. А что не подписался, уж извините, кому охота в свидетелях по воровским делам таскаться". Клюев дочитывает письмо уже тихо, чуть ли не шепотом. - Вот уж не думал, что он сзади ударит, никак не думал. Верил ему. - Почему? - Вы правду сказали, начальник, старые счеты у нас. Не мне его, а меня ему надо было бояться. Сволочей не жалею. Спрашивайте, начальник. - Когда отходили с боями из Минска, ваша рота на левом фланге дивизии шла. Что произошло тогда, Клюев? - Что тогда происходило? Бомбили нас "юнкерсы". Несколько дней под бомбежкой шли. Да и "мессеры" донимали, бреющим полетом болотные тропы простреливали. Ну, рассыпались роты, где какая - не разберешь, и кто где - спутаешь. Лес хлипкий, гнилой ольшаник, но кучный - спрятаться можно. Меж кочками так и втискивались всем телом в торфяную жижицу. - Ягодкин с тобой рядом был? - Видел его первое время. То впереди, то сзади. А порой и совсем пропадал. - Надолго? - Да нет, когда "мессеры" уходили, мы даже рядком пристраивались. Покурить или пожевать что. А если немецкие патрули клиньями вперед прорывались, то мы и бой принимали, с успехом даже. На болоте-то немцам тоже нелегко было: на машинах не пройдешь. Танки - и те вязли. А болото длиннющее, день за днем все тот же ольшаник да рыжие бочажки. Тут нас ротный и задержал. "Фрицы, - говорит, - справа десант выбросили, отрежут нас от дивизии - тогда конец. Поэтому будем в обход пробиваться". Вот тут Ягодкин и пропал. Дня три или четыре мы еще по болоту блукали - не вижу Ягодкина. Ну, думаю, все, гниет где-то в грязи болотной. Ан нет, когда мы этак к концу пятого дня все же вышли на соединение с дивизией, где повзводно, где поодиночке, смотрю - Ягодкин впереди меж кочек лежит, от "мессеров" прячется. Только странно очень: мы насквозь мокрые, а он сухой, чуток лишь в торфяной грязи плащ-палатку с передка да с плечей и штаны на коленях вымазал. Ну а когда "мессеры" ушли, я и подполз к Михайле, сел рядышком. Смотрю вблизи, - а глаз у меня стреляный, примечающий, - он и совсем сухой, словно где-то в палатке у печки обсыхал. "Откуда, - говорю, - ты взялся, пять дней по этой мокрятине топаем, а тебя нет да нет?" - "А я не уходил никуда, - говорит, - я тут все время с вами бок о бок иду. Поотстал немного, правда, ну а потом нагнал. Ведь десант-то мы все-таки обошли". А я ему в ответ, не по фене, конечно, по фене он не понимает, мол, брось мне врать, мы все до нитки промокли, а ты сухонький да чистенький. В плену ты был, милок, может, взяли тебя, а может, и сам пришел, только сейчас тебя обратно подбросили. И для чего, тоже понятно. Наш политрук сразу тебя раскусит, да и шлепнет здесь же за милую душу. Взвизгнул Михайла, именно взвизгнул, а не крикнул, и за автомат. Только вырвал я у него автомат, да и прикладом ему два зуба выбил. "Вот я тебя и без политрука шлепну", - говорю. А он в слезы: как дите ревет. "Ну, взяли, - говорит, - с меня подписку, Клюев, силком взяли. Попал я им в лапы, струсил, честно говорю, струсил. А им-то всего и надо: бумажку подмахнуть. Так что мне - подписи, что ли, жалко? Я ведь не обязан им служить. Я лучше родине послужу". - "Твое дело, - говорю, - лично мне эта военная муть уже надоела. В город приду, сбегу. На воле у меня свои дела есть, и ты мне пригодиться можешь. Так что доносить на тебя не буду и убивать не буду, только автоматик твой разряжу. А сейчас катись от меня подальше, слизняк, а то передумаю". Вот и все, гражданин начальник. Ушел он в свою роту, а я в свою. Повоевал я еще с годик, должно быть, а в Ростове сбежал. С показаниями Клюева я возвращаюсь в Москву. На руках у меня свидетельство о том, что еще в первый год войны Михаил Федорович Ягодкин был завербован немецко-фашистской разведкой. Для меня это свидетельство совершенно бесспорно, и вместе с тем я сознаю, что бесспорность его для объективного следственного процесса вызывает сомнения. Во-первых, даже завербованный иностранной разведкой Ягодкин мог на нее и не работать, и вина его ничем, кроме рассказа Клюева, не доказана. А во-вторых, на первом же допросе Ягодкин мог вообще опровергнуть этот рассказ как злобное измышление клеветника, мстящего за анонимку. Да и ротный командир Ягодкина, вероятно, тоже не подтвердил бы клюевского рассказа. Я уже предугадываю то, что может сказать генерал, когда я положу ему на стол этот рассказ. Вызывает ли доверие сама личность автора как бывшего дезертира и вора-рецидивиста, отбывающего длительный срок заключения за серьезное преступление, и способствуют ли доверию его обвинения? Что я отвечу? Не вызывает, не способствуют, и ротный не подтвердит, и Ягодкин опровергнет. Но для меня эти обвинения были и весомы и убедительны. Я не подсказывал своей версии Клюеву, он рассказал именно то, что происходило в действительности. И пусть его рассказ был местью за анонимку, я не интересовался психологическими мотивами этой мести, но я нашел наконец тот кончик ниточки, которую нужно было тянуть и тянуть, разматывая весь клубок.

10

Утром прихожу в управление, а Жирмундский уже ждет меня. - Что-нибудь случилось, Саша? - Увы, ничего. Наблюдение за Родионовым пока безрезультатно. Ни в дирекции, ни в парткоме на него не жалуются: механик, мол, опытный, работает старательно. С кем общается, говорят, не знаем, в личную жизнь не вмешиваемся. Правда, его сосед по рабочему месту, тоже автомеханик, Мельников по фамилии, чуть больше сказал: "С кем дружит он, товарищ майор, я тоже не ведаю: домами не общаемся. Правда, "соображали" вместе не раз, после работы, конечно, но друзей тут у Фильки нет. Да и о своих делах у него всегда рот на замке. Пить, мол, с вами пью, а в душу не лезьте. Вот так, - говорит, - товарищ майор, о нашей с вами беседе я, конечно, трепаться не буду, знаю, что не положено, но сказать вам ничего более существенного не могу". Да, пожалуй, и я, Николай Петрович, ничего более существенного к рассказу его не добавлю. В круг Филиных связей еще не проникли, характер его работы на Ягодкина пока неясен. - Пока, Саша, пока, - повторяю я Жирмундского. - Родионова на зубок взяли? Взяли. Вот что-нибудь да и выяснится. Кстати, генерал у себя? - В ближайшие дни его не будет. Внутренне, думаю, я даже доволен. Не будет скептического разговора о ценности привезенного мною документа. Во всяком случае, этот разговор откладывался. - Пожалуй, так даже лучше. Через два-три дня доклад будет полнее. А пока подытожим, что уже найдено. И я передаю Жирмундскому письменное признание Клюева. Майор читает его, перечитывает, потом долго глядит на меня без улыбки. - Любопытный документ, - говорит он наконец. - Только вряд ли он обрадует генерала. Хочешь, я подскажу тебе его слова? - Жирмундский наклоняется над столом, как это делает генерал, и довольно похожим голосом начинает: - Ну, допустим, завербовали тогда немцы вашего Ягодкина, а что дальше? Туман, гипотезы, пока не схватили за лапу Ягодкина. И что вообще делает когда-то завербованный Ягодкин, кроме протезов в своей поликлинике? - Тут Жирмундский, сыграв генерала, продолжает уже своим голосом: - Я даже знаю, что ты ему скажешь на это. Что у нас есть теперь право на подозрение и несомненный вывод для следствия. - Вот мы и поведем с тобой это следствие, - говорю я. - С чего начнем? Непосредственно с Ягодкина. И проникнем наконец в загадочную для нас область филателии. - Я уже нашел для этого подходящего парня, - подводит итог Жирмундский. - Старший лейтенант Чачин из отдела полковника Маркова. И с тем и с другим уже согласовано. - Где же он, твой Чачин? Жирмундский смотрит на часы. - Думаю, что сейчас уже в приемной. - Зови. В кабинет входит спортивного вида парень лет тридцати, русоволосый и миловидный, похожий на любого из наших молодежных экранных героев, когда их показывают на лесах стройки или в поле на тракторе. Некогда коротко стриженные волосы успели уже отрасти до современного уровня парикмахерской моды, на верхней губе пушились недлинные блондинистые усы, на щеках у висков обозначились бачки, и очевидная небритость была явно не к лицу нашему ведомству. - Разрешите объяснить, товарищ полковник, - рапортует он не без смущения. - Я только что с самолета. Вернулся из командировки и даже побриться не успел. Товарищ майор не разрешил, приказал явиться таким, как есть. Я понимаю ход Жирмундского. Парень нужен нам именно таким, как есть, именно в том же мятом замшевом пиджаке и цветастой рубашке без галстука. Но я все-таки спрашиваю: - Таким и разгуливали в своей командировке? - Для маскировки, товарищ полковник. - Разрешаю побриться. Но усов и бачек не трогайте. И не стригитесь. Так вот, с этой минуты вы поступаете в наше распоряжение. В свой отдел пока не возвращайтесь, все уже согласовано. - Есть, товарищ полковник. - Называть меня можете Николай Петрович. И садитесь, пожалуйста. Говорят, вы марки собираете? По глазам его вижу, что он ничего не понимает. И очень уж хочется ему узнать, в чем дело. - Со школьных лет еще, Николай Петрович. Только в университете всю коллекцию обновил и скорректировал. - Что значит "скорректировал"? - Тематически. Собираю только русские марки, дореволюционные. А советские - только об авиации. - Хорошую коллекцию собрали? - Говорят, хорошую. - Кто говорит? - Собиратели. - Вот мы и хотим ввести вас в этот круг, а конкретнее - в Общество филателистов. - А я давно уже член общества. Даже на выставку марок в Ленинской библиотеке кое-что из моей коллекции взяли. Я развожу руками. - Засвечен твой кандидат, майор. Со старта засвечен. Сообразительный Чачин сразу же понял меня и опережает с ответом Жирмундского. - В обществе не знают, где я работаю. - Это точно? - Я никому о работе не говорил, да там и не интересуются, где кто работает. Только и речь, что о марках да выставках. - Так в анкете же есть все данные. - А я вступал в общество, когда еще в университете учился. - На юридическом, - говорю я Жирмундскому. - Нам это может и помешать. Куда идут с юридического, сам понимаешь. Могут и к нам. - Нет, - радостно улыбается Чачин: он уже понял смысл моей реплики, - я тогда на филологическом был. На юридический перешел после первого курса. - Часто бываете в обществе? - Больше в марочных магазинах и на почте - там у меня есть девушка, которая подбирает для меня марки, только что выпущенные. А в обществе не был с того дня, когда мою коллекцию на выставку отобрали. Она и сейчас там висит. - Теперь будьте в своем собирательстве несколько пошумнее. И общайтесь с марочниками. У вас свободные деньги на марки есть? - Для только что выпущенных много не нужно, а на редкие я все сбережения ухлопал. Уже мать жалуется. - Вы женаты? - Холост. - Отлично. Нам удобнее. Если в связи с заданием возникнет необходимость в женской компании, не уклоняйтесь. Вас как зовут? - Сергей Филиппович. Чаще Сережей. - Значит, Сережа Чачин. Это и будут ваши позывные для связи. Никаких званий! В комитете больше не появляйтесь. Будем встречаться у майора - он тоже холостяк. А поскольку мы вас отправляем в командировку... - Куда, Николай Петрович? - В Москву. В общество собирателей марок, где бы они ни собирались. Говорите всем, что в отпуск не поехали, а отпускные пустили на пополнение коллекции. А если спросят, где вы работаете, скажете, что у одного профессора. У вас есть приятели среди собирателей? Ну и отлично. Похвастайте, что в скором времени поедете туристом в какую-нибудь капстрану - поохотиться за марками. Редкие марки вам, мол, для обмена пригодятся. А задание ваше состоит в том, чтобы этот намек дошел до сведения некоего Ягодкина. - Знаю его. - Знакомы? - Нет. Только видел его недавно на выставке марок в Ленинской библиотеке. Потом ребята говорили о его выставочной коллекции. Редчайшее собрание марок, связанных с историей полярных исследований. - А можно, скажем, такую коллекцию за год собрать? - Сомнительно. - Вот и узнайте все, что сможете, об этом собирателе. Добейтесь личного знакомства и сделайте так, чтобы эта возможность была случайной. В общем все.

11

В субботу мы едем в стоматологическую поликлинику. Она закрыта по воскресеньям, а суббота - неприемный день, когда из медицинского персонала дежурит только одна медсестра на случай экстренного вызова стоматолога на дом. И суббота - единственный день, когда мы без помехи можем проверить клиентуру Ягодкина. Предварительно договариваемся с директором, просим назначить дежурной опытного, давно работающего здесь человека, способного обеспечить нам секретность нашей проверки. Директор сразу же объясняет нам, что дежурит в субботу именно такой человек - старшая медицинская сестра Корнакова, и робко спрашивает, нужно ли ему тоже быть в поликлинике. Мы поясняем, что в этом нет необходимости, пусть он предупредит сестру о нашем визите. - У тебя есть план проверки? - интересуется Жирмундский. - Какой еще план? Просмотрим регистрационные карточки пациентов Ягодкина за последние два года и отложим наиболее существенные. - А принцип отбора? - Элементарно прост. Во-первых, отберем карточки тех, кто работает в учреждениях военного ведомства или в так называемых "почтовых ящиках". Во-вторых, тех, кто был у него за эти два года всего однажды или два-три раза, но с большим многомесячным промежутком, да и то лишь на одном приеме. Ведь за полчаса или час на одном приеме не поставишь даже коронки. Вот мы и сопоставим один прием стоматолога с его диагнозом в медицинской карточке. И, в-третьих, отберем всех, кто живет не в Киевском районе, потому что для их обслуживания требуется специальное разрешение директора или ходатайство лечащего врача. - Для такой проверки двух человек мало. Там прорва регистрационных карточек. - Почему двух? Мы прихватим с собой еще двух-трех оперативных работников помоложе. А сами просмотрим уже отложенные карточки - и бесспорные и сомнительные. А потом отцедим наиболее интересные. - А если самых интересных Ягодкин принимает без регистрации? - Не думаю. Ягодкин не работает дома. Следовательно, любой "левый" заказ может быть выполнен только из материалов поликлиники и силами ее зубных техников, а оплачивать их работу должен сам Ягодкин из своего "левого" гонорара. Это затруднительно и невыгодно. Проще зарегистрировать пациента и официально оформить его заказ. Дополнительный же гонорар стоматолог получает, как говорится, с глазу на глаз без хлопот и дележки. Значит, и такие заказы не минуют регистратуру. В поликлинике нас встречает директор - не удержался все-таки, приехал полюбопытствовать - и дежурная медсестра Корнакова, похожая на строгую учительницу старших классов. Здесь непривычная для поликлиники пустота. Нет обычной суеты в коридорах. Тихо. Не звонят телефоны. Не мелькают белые халаты врачей. Нас четверо - меня и Жирмундского сопровождают старшие лейтенанты Строгов и Ковалев. Все в штатском, что, по-моему, даже озадачивает директора. - Целая делегация, - недоумевает он. - Чем обязан? - Ничем, - говорю я. - Ваше разрешение ознакомиться с картотекой пациентов поликлиники мы уже получили по телефону. А сейчас, собственно, и начинается наша работа. - Поднять всю регистратуру? - восклицает он. - Это же бездна работы. А могу я спросить зачем? - Спросить можете. Нам необходимо установить по регистрационным карточкам некоторые данные некоторых пациентов. Не всех, конечно. Подымать всю регистратуру не будем. Нас, в частности, интересуют лишь некоторые пациенты доктора Ягодкина. Глаза у директора круглеют, он даже руками всплеснуть готов. - Михаила Федоровича! Так ведь он лучший протезист поликлиники. Самый честный и добросовестный. Только зарплата и никаких "левых" заработков. - Нас не интересуют ни левые, ни правые заработки ваших врачей вообще и Ягодкина в частности. Мы ни в чем его не обвиняем. Нам нужен не он, повторяю, а кое-кто из его пациентов. Вот мы и настаиваем на соблюдении строжайшей секретности нашей проверки. Никто, кроме вас и товарища Корнаковой, не должен знать о ней, и тем более Ягодкин. Незачем бросать даже малейшую тень на врача, репутация которого вне подозрений. - Но карточки у нас лежат не по фамилиям врачей, а по алфавиту, - директор явно растерян, - да и только за этот год. Все прошлогодние записи сданы в архив. - У нас есть списки пациентов каждого стоматолога, - вмешивается медсестра, - а прошлогодних пациентов, которые вновь обращаются к нам, мы регистрируем заново. - Она протягивает мне список посетителей Ягодкина. - Не так уж много работы, товарищ. - Один вопрос, - останавливаю я уже уходящего директора, - а бывают у вас случаи приема без регистрации? - Нет, конечно. "Леваков" мы не держим. Наши протезисты, особенно Ягодкин, работают на износ. Усердно и доброкачественно. Никаких претензий к ним не имею. А Строгов и Ковалев уже разбирают карточки, взятые с полок. Жирмундский присоединяется к ним. Я же тихо беседую с Корнаковой. - Это все из-за того иностранца? - спрашивает она. - Отчасти, - говорю я. - Так он как раз и не был зарегистрирован. - Увы, это ему не помогло. - А все остальные у Ягодкина только наши, советские. - И среди них могут быть люди с нечистой совестью. - Николай Петрович, - зовет меня Жирмундский, - взгляни-ка на эту карточку. Карточка выписана на имя Немцовой Раисы Яковлевны, 1944 года рождения. Протез верхней челюсти: мост и две коронки. - Обратите внимание на место работы. Я читаю. - "Научно-исследовательский институт имени Жолио-Кюри". - Ядерные дела, - усмехается Жирмундский. - Я знаю этот институт. - Он щелкает по картонному переплету медкарточки. - Кстати, и другая любопытная деталь: живет эта дамочка в Сокольническом, а не в Киевском районе. Записать? - Пиши. Мы отбираем еще четырех человек. Жирмундский, подсев ко мне, читает вслух: - "Ермаков Иван Сергеевич. Сорок пять лет. Научный работник НИИ твердых сплавов. Диагноз: протезы верхней и нижней челюстей". - А живет, посмотрите-ка, где? На Ленинском? Где имение, а где наводнение. - Дальше? - "Шелест Яков Ильич, - читает Жирмундский, - двадцать девять лет. Переводчик советского комитета Международного совета музеев", - перелистывает карточку. - Был в январе и феврале с диагнозом: две коронки и мост верхней челюсти. Тоже в другом районе живет. "Лаврова Ольга Андреевна. Двадцать три года. Модельер Дома моделей". Живет в Киевском районе, но была только один раз, в феврале этого года. Диагноза нет... Вот еще один: "Челидзе Георгий Юстинович. Тридцать два года. Работает по договорам, как член Союза художников". Смотри-ка: в поликлинике бывает даже чаще, чем этого требует диагноз. И тоже не из Киевского... Я возвращаю карточку Лавровой сестре. - Почему не записан диагноз? - Бывает, - отвечает та. - Может, забыл Михаил Федорович, или, что всего вероятнее, больной просто не потребовалась помощь протезиста. - Так почему же она записана к Ягодкину? В карточке нет ни одной записи лечащих врачей. Корнакова недоуменно пожимает плечами. - А почему зарегистрированы у вас эти четверо? - Я предъявляю ей карточки Немцовой, Ермакова, Шелеста и Челидзе. - Ведь ни один из них не проживает в вашем районе. - Мы делаем это в особых случаях с разрешения директора. - Так почему же он разрешает? - Он не всегда разрешает. Смотря какой врач просит. А Михаилу Федоровичу никогда не отказывает. - Значит, все они записаны по просьбе Ягодкина? - Да. С выписками из лечебных карточек поликлиники мы уезжаем. Улов невелик, но существен. Все пятеро выбраны Ягодкиным или по материальным соображениям, или с какой-то другой, пока еще неизвестной целью. Ее-то и необходимо выяснить. Как? Об этом мы размышляем уже на работе. - Немцову, думаю, пока не беспокоить. Сначала выясним кое-какие детали ее биографии за последний год, - предлагает Жирмундский, - ее поведение на работе, область ее работы, близость к руководству или к секретным материалам института и, главное, что ее связывает с Ягодкиным. Роман или деловое сотрудничество? - Резонно, - соглашаюсь я, - а Лаврову вызовем? - Девчонка, фифочка. Может и проболтаться, - сомневается Саша. - Опять резонно. Вопрос о Лавровой пока отложим. - А трое мужчин - Челидзе, Шелест и Ермаков? Может быть, поискать их среди аристократов филателии? Передадим-ка розыски Чачину. Мне не хочется засвечивать Чачина. Ведь любая, даже не официальная, справка его в канцелярии Общества филателистов может вызвать ненужное любопытство и разговоры. А задача у Чачина другая: незаметно вживаться в круг собирателей, стать в нем своим, примелькавшимся парнем, нащупать подходы к Ягодкину и вдруг да и найти что-то постороннее, не имеющее отношения к страсти коллекционера в его практике собирательства. - Нет, - говорю я, - Чачина трогать не будем. Справимся об этих троих сами в канцелярии общества. Нахожу телефон. Звоню. Отвечает женский голос. Прошу передать трубку кому-нибудь из руководителей общества. - А никого нет. Я тут одна за всех и две девочки из типографии. Просматриваем эскизы новых марок, - отвечает тот же вежливый голос. - Что вы хотите? - У вас есть под рукой список всех московских членов общества? - Он у меня в столе. - Запишите три фамилии, только не повторяйте их вслух, - диктую я, - и посмотрите, нет ли их в вашем списке. Я подожду у телефона. Из положенной секретарем трубки доносится чуть приглушенный расстоянием другой женский голос: "Кто это говорит и чего ты мечешься?" - И тут же первый голос: "Отстань, не твое дело". Минуту спустя тот же голос адресуется уже ко мне. - Есть все три ваши фамилии. А вы откуда говорите? - наконец-то интересуется девушка. - Из газеты, - говорю я. - Есть задача: рассказать нашему многомиллионному читателю о филателистах. Очень он исстрадался без этого, многомиллионный читатель. - Действительно важная задача, - смеется девушка. Задача и вправду важная - наша задача, - но до ее решения пока далеко. Еще только формируются ее условия. Что дано и что надо найти. Мы знаем или, вернее, предполагаем, что надо найти, но дано нам для этого еще очень мало. Наблюдением за Ягодкиным установлено, что в пятницу он ездил на станцию технического обслуживания, где встречался с механиком Родионовым, потом толкался среди собирателей марок в магазине на Ленинском проспекте и заехал так часам к пяти в кафе "Националь" пообедать. Обедал он не один, а с молодым грузином или армянином, чем-то похожим на майора Томина из телевизионных "Знатоков". За столом они ничего друг другу не передавали, просто обедали, равнодушно, пожалуй, даже лениво переговариваясь. А в ночь с пятницы на субботу Ягодкин ночевал в доме номер один на улице Короленко. Именно в этом доме, как выяснилось сегодня, живет Немцова Раиса Яковлевна.

12

Чачин вышел из дому, уже чувствуя себя в новой роли, но все же с волнующим и чуточку пугающим ощущением ее новизны. Московское летнее утро всегда чудесно. Улицы чисты - только что прошли поливные машины, и асфальт, впитавший влагу, чуть потемнел, лакированные корпуса автомобилей сверкали на солнце всеми цветами спектра, прохожие не спешили - работа уже началась, и толкотня мешала только на перекрестках, и даже цветастые летние платья женщин казались Чачину почему-то ярче обычного, а запах цветущей липы вопреки законам природы будто отметал все запахи улицы. Чачину недавно позвонил полковник Соболев и уточнил задание. Есть три человека - он назвал их, указав имена и возраст: Иван Сергеевич Ермаков, сорока пяти лет, Шелест Яков Ильич, двадцати девяти, и Челидзе Георгий Юстинович, которому уже перевалило за тридцать. Все трое - члены Общества филателистов, и все как-то связаны с Ягодкиным. Задача, как сформулировал ее Соболев, установить характер этих связей. Лучше всего для этого личное общение, но в крайнем случае пригодится информация и от других лиц, если таковые найдутся. Основная цель остается прежней: искать подходы к Ягодкину, возможность знакомства с ним и, если удастся, проникнуть в окружающую его компанию. Если будут интересоваться, где Чачин работает, следует отвечать, не вдаваясь в подробности, что служит, мол, секретарем у одного профессора из "почтового ящика". На придирчивые вопросы можно назвать и профессора. Это Никонов Иван Константинович, он депутат Верховного Совета СССР. К его работе в научно-исследовательском институте не имею никакого отношения, даже названия института не знаю, но охотно использовал возможность стать его секретарем в делах, связанных с депутатской деятельностью. Академик уже предупрежден, и на любой проверяющий звонок в его депутатскую канцелярию ответят, что такой-то Чачин действительно работает депутатским секретарем академика и сейчас находится в очередном отпуске. Вот тут и есть смысл прихвастнуть, что после отпуска шеф якобы обещал ему устроить туристскую поездку за границу. Что увлекало Чачина в этом задании? Оперативная самостоятельность, возможность импровизации и поиска собственного решения в любой непредвиденной ситуации и - не исключено, - риск, риск, риск. Чачин знал, куда идти. По Калининскому проспекту через Арбатскую площадь к колоннам Ленинской библиотеки, где на втором этаже в двух больших залах была развернута выставка лучших советских коллекций марок. Там нашлось место и для чачинского картона с полной серией, посвященной спасению челюскинцев, с портретами первых Героев Советского Союза, с марками, выпущенными в честь перелетов Чкалова и Громова из Москвы через полюс в Соединенные Штаты. А начинали картон несколько дореволюционных земских марок, считающихся особенно ценными у филателистов-любителей. Чачин не стремился лицезреть коллекцию, он видал и перевидал ее за время многократных посещений выставки и очень жалел, что задание полковника Соболева было получено почти накануне ее закрытия, а не перед вернисажем, где он сразу же встретил бы всех московских любителей почтовой марки и, вероятно, даже самого Ягодкина. Ягодкин собирал все связанное с полярной темой, начиная с первых исследований Арктики и Антарктики, с экспедиций Пири и Нансена, Амундсена и Нобиле. Собирал он и почтовые штемпеля русского севера, и образцы полярной авиапочты. Имелся у него и знаменитый папанинский блок, посвященный советской дрейфующей станции "Северный полюс". Блока этого у Чачина не было, и он с удовольствием выменял бы его у Ягодкина: у такого коллекционера наверняка имелись и дубликаты. "Вот и подходящий случай для знакомства, - думал Чачин, - а если повезет, то и для дальнейшего общения, даже если обмена не будет". Посетителей на выставке было мало, знакомых среди них Чачин не нашел, но внизу в курилке сразу же встретил двоих с кляссерами - Верховенского и Находкина. Особого восторга коллеги не проявили, но поздоровались по-дружески. - Тыщу лет! Где пропадал? - В Москве. Где ж еще. - И пустой пришел. Ничего нет для обмена? - Он на свою коллекцию полюбоваться пришел. - Моя коллекция висела и висит. Я на другие любуюсь. Мне папанинский блок покоя не дает. У вас нет случайно? - Чего нет, того нет. - У Ягодкина под стеклом красуется, - вздохнул Чачин. - Может, и дубликат есть. Сменять бы! - Нашел у кого. Корифеи с нашим братом не меняются. Он свои марочки по заграницам ищет. Привозят ему. - Пижоны, - сказал Чачин. - Какой любитель, если он настоящий, а не пижон, будет для чужого стараться? Я через месяц-другой поеду, так прежде всего для себя поищу что получше. - Куда поедешь? - В Стокгольм или в Западную Германию. - Лихо! В командировку? - Профессор путевку обещал. Удивление в глазах обоих собеседников. - Какой профессор? - Я его секретарем работаю. - Только тебе-то за границу зачем? Ты же русские марки собираешь. - А для обмена? - Тебя надо с Яшкой Шелестом познакомить. У него для обмена михельсоновский кляссер. - Какой кляссер? - не понял Чачин. - Есть такой здоровенный том. Михельсон: "Русская мысль и речь". Такой же толстенный кляссер у Шелеста. По всей Европе марок набрал. - Только Шелест сейчас в одесском порту сидит. Ему со всего Средиземноморья марки везут, - сказал Находкин. Чачин умышленно не проявил интереса к Шелесту. - Если найду что-нибудь стоящее в поездке, сам подыщу, с кем махнуться. - Его бы с Жоркой свести, - предложил Верховенский. - У него нюх на туристов в капстраны. Знаешь Жорку Челидзе? - Не знаю, - сказал Чачин, насторожившись: в первый же день повезло. - Да ты его, наверно, сто раз видел. Этакий Томин из "Знатоков". Его даже гаишники не штрафуют - так похож. - А где ж я его найду? - Угостишь пивом в Цепекио - сведем. Он днем всегда там торчит. В пивном баре Центрального парка культуры и отдыха было, как всегда, людно. Но свободный столик нашелся. Именно там и сидел похожий на артиста Каневского невысокий плотный грузин. - Знакомьтесь, - сказал Находкин. - Жора Челидзе - Сережка Чачин. Коллеги-марочники. - Гоги, - поправил его Челидзе, - хотя меня все здесь почему-то Жорой зовут. Я уже привык. Говорил он по-русски чисто, без акцента, как коренной москвич. - Я видел вашу коллекцию на выставке, - сказал он, пронзив Чачина чуть-чуть прищуренными глазами. - Ценные у вас эти земские марочки. Дорого платили, не секрет? - Он по году на марку наскребал, - хохотнул Находкин. - Ты лучше скажи ему, где в Западной Германии марки покупать. - Почему в Западной Германии? - поинтересовался Челидзе. Особого удивления он при этом не проявил. - Так он как раз туда собирается. Ничего, кроме вежливого интереса, Чачин не заметил. - В командировку? - Нет, простым туристом. - А когда? Чачин ответил, как и час назад Находкину. - Через месяц-другой. Когда группа оформится. Челидзе вежливо улыбался, не проявляя, впрочем, особого любопытства к беседе. Но ответить на вопрос Находкина он все же счел нужным: - Марки в Западной Германии можно покупать где угодно. Почтовые в любом газетном киоске, а коллекционные в специализированных магазинах. В каждом городе найдется магазинчик, рассчитанный на филателистов. Ну а более точные адреса найдем, когда выяснится ваш маршрут. Они есть и в каталогах, и в специальных журналах. Время терпит. - Почему это оно терпит? Или у вас его слишком много? - послышался позади грудной женский голос. К столу подходила девушка с оттенком явно не русской, скорее цыганской прелести в худощавом лице, с коротко подстриженными волосами и большими гранатовыми серьгами в ушах. - Что-то вас слишком много, мальчики, - сказала она, протискиваясь между стульями. Челидзе встал. - Самое главное, я здесь, Лялечка. И давно жду. Чачин тоже встал, пропуская девушку на место рядом с Челидзе. На своих очень высоких каблуках она была ниже его всего на несколько сантиметров, а он измерялся ста восьмьюдесятью с гаком. - Познакомьтесь, - сказал Челидзе, - Лялечка. Она же Оля. Фамилия несущественна, место работы тоже несущественно, а существенны только ее внешность и острый язык, с которым вы сейчас познакомитесь. - А что у вас существенно? - отпарировала она. - Жорку я знаю: он немногого стоит. А вы кто? Верховенский. Что-то из Достоевского? - Я только однофамилец его героя, синьора. Скромный однофамилец. - Инженер, наверно? - Угадали. - А я маляр, - сказал Находкин. Он был художником-плакатистом в одном из больших московских кинотеатров. - Ну, это уже интереснее. Когда-нибудь я приглашу вас побелить потолок у меня на кухне. А вы что молчите? - обернулась она к Чачину. - Вы не спрашиваете. - А если спрошу? - Разве это существенно, Лялечка? Кто есть кто. Здесь собрались рыцари одной страсти, поклонники одной богини, которой на Олимпе не было. - Это почтовой марки, что ли? Тоже мне богиня! Неужели нет на свете ничего интереснее? - Многое есть, Лялечка. Например, девушки. Утренние рассветы на университетской набережной, когда любимая рядом. Томление чувств. Трепет желаний. Хочется, хочется голубых лугов. Хочется, хочется стать быстрей постарше. Рано или поздно приходит к нам любовь, но лучше все-таки, если бы пораньше. - Пошловато. Ваше? - Нет, это я позаимствовал из популярной песни. - А поп-музыку любите? - Не очень. Я любитель старомодной классики. - Тогда мы вас перевоспитаем, - оживилась Лялечка. - Правда, Жора, его стоит перевоспитать? - Отчего же нет? Попробуем. - Ну а теперь начнем треп, мальчики, - резюмировала Ляля, явно считая молчание Челидзе знаком согласия с чачинским перевоспитанием. - Просто треп. За жизнь. Начали. И все начали. За жизнь так за жизнь. Ни о марках, ни о "закрытых компашках", ни о музыкальной старомодности Чачина. Никто его ни о чем не спрашивал, и он никого ни о чем не спрашивал. Просто смеялся, острил, читал Евтушенко и Ахмадулину, с удовольствием внимал комплиментам Ляли по адресу его голубых джинсов со звездно-полосатой нашлепкой на кармане, хохотал над анекдотами Находкина и даже с Жорой в общении был уже на "ты". А в душе его пела сказочная жар-птица удачи. Голоса ее за столом в пивном баре никто не слышал, но он непременно достигнет полковника Соболева, потому что удачу эту полковник предвидел и запрограммировал, выбрав именно Чачина для такого задания. В том, что есть все-таки великий бог телепатии, старший лейтенант уже не сомневался.

13

Великий бог телепатии, однако, на этот раз промолчал. Об удаче Чачина я узнал от него самого вечером на квартире у Саши Жирмундского. Мы слушали внимательно, не перебивая, а старший лейтенант все рассказывал и рассказывал - оживленно, несбивчиво, даже с какой-то подчеркнутой красочностью. Я замечаю иногда, как Жирмундский настораживается: видимо, о чем-то хочет переспросить, но сдерживается, позволяя Чачину без помехи закончить повествование. - Ты в университетской самодеятельности никогда не участвовал? - спрашивает Жирмундский. - Нет, а что? - удивляется Чачин. - Занятно рассказываешь. Профессионально. Вылитый Ираклий Андроников. - Смеетесь, Александр Михайлович, - смущается Чачин. - Рассказал как рассказалось. А вы почему улыбаетесь, Николай Петрович? - Твоей удаче, Сережа, - говорю я. - Твоему умению ее использовать, ну и, твоей способности так картинно о ней рассказать. Теперь все видно, что ясно и что неясно. - Прежде всего ясно, что Ягодкин за границу не ездит, - уточняет Жирмундский. - За границей обменивают марки его контрагенты. Что стоит провезти в бумажнике десяток новеньких или гашеных марок? Невинная вещь. Как значки - никакая таможня не придерется. Но в таком случае марки могут играть и другую роль. Это может быть и обмен информацией, специально закодированной, конечно. Во-вторых, за границей у них есть и адресат для обмена. Так? Чачин подтверждает: - Так. Челидзе обещал сообщить мне адрес, как только поездка будет оформлена. - Значит, Ягодкин может клюнуть на байку о поездке. Тут даже не возможность, а вероятность. - По-моему, Челидзе уже клюнул. Он словно подсчитывал, стоит ли использовать меня в этой поездке или не стоит. Оттого он сразу и не сообщил "обменного" адреса. Ждет визы Ягодкина. - Во-первых, интерес твоего Жоры мог тебе и почудиться. А во-вторых, если ты прав, Ягодкин может и не завизировать, - размышляет Жирмундский. - Зачем приобщать к игре новичка, когда есть игроки проверенные? Я тут же подключаюсь к разговору. - А почему бы и не приобщить, если новичок полезен? Чачина они, конечно, проверят, но проверка нам не страшна: он надежно прикрыт. Обрати внимание на то, что Чачина уже "перевоспитывают". Лялечке он понравился. - Джинсы мои ей понравились. Спецпошив к двухсотлетию Америки. Приятель в подарок привез. Так и сказала: они ей импонируют. - Ты ей импонируешь, мужичок. Не скромничай. Симпатичных молодых людей в этой компании, полагаю, не так уж много. С одним Челидзе не развернешься. Может быть, Шелест еще? Все равно мало! А Лялечка молодая. Ей "умные" разговоры в застолье скучны. - Так Шелест в Одессе сейчас. - Откуда знаешь? - Верховенский или Находкий, словом, кто-то из них сказал, что Шелест сейчас в одесском порту со всего Средиземноморья обещанных марок ждет. - Значит, это надо понимать так: Шелест, мол, ждет возвращения из средиземноморского рейса советского судна, на котором кто-то из команды или пассажиров привезет ему какие-нибудь марки. И может статься, что не для себя он ждет этих марок. Не только для себя. Особой уверенности в этом у меня, конечно, нет, но возможность такая не исключается. Вполне допустимо, что в Черноморском пароходстве найдется один-другой филателист, который не сочтет для себя трудным делом оказать столь пустяковую услугу Ягодкину. Ну, отвез новые советские марки, обменял их в каком-нибудь филателистическом магазинчике на марки Замбии или Гвинеи - плевое дело. Одолжение за одолжение. Ягодкин ведь не останется в долгу. Ну а у Ягодкина, как и положено, количество переходит в качество: чем больше контрагентов и чем чаще их сменяют, тем меньше опасность провала. - Кстати, как фамилия Лялечки? - интересуется Жирмундский. - Не Лаврова ли? - Ее зовут Ольга, но фамилии я не знаю, хотя и обменялся с ней телефонами. Когда Жирмундский, проводив Чачина, возвращается в комнату, я говорю: - Лаврову пока проверять сами не будем. Лучше всего поручить это Чачину. Особенно если зовут ее Ольга Андреевна. С Чачиным она будет откровеннее. Пусть Чачин к ней присмотрится. А начнем с Ермакова. - Может оказаться и так, что его отношения с Ягодкиным исчерпываются всего парой пластмассовых челюстей. - Может. Тем лучше и для него и для нас. А заводил прибережем напоследок. - Челидзе и Немцову? - Немцова может быть ключевым свидетелем: больно уж ее институт заманчив для любой иностранной разведки. Шелест, пожалуй, только комиссионер в марочном "бизнесе". А Челидзе и Родионов - это явные приближенные Ягодкина. Его фавориты. Я лично думаю, что к деятельности обоих примешивается уголовщина.

14

Ермаков прибывает ровно к одиннадцати утра. Пунктуальный человек. Время он выбрал сам как наиболее для него удобное. Но, судя по его внешнему виду, ему сейчас не до удобств. Графически его внешность можно было бы выразить как один большой вопросительный знак. - Садитесь, Иван Сергеевич, - говорю я, указывая ему на кресло. - Меня зовут Николай Петрович. Будем знакомы. - Не вижу повода для знакомства, - ершисто начинает он. - Повод есть, Иван Сергеевич. Живой повод. Есть среди ваших знакомых человек по имени Ягодкин Михаил Федорович? Ермаков, недоуменно моргая, вспоминает. Я вижу, что он не притворяется, действительно вспоминает. - Был, - наконец говорит он. - Почему же в прошедшем времени? - Потому что знакомство прекращено и более не поддерживается. - Вот и расскажите нам всю историю вашего знакомства, как оно началось и закончилось. Ермаков, с тем же недоумением пожав плечами, начинает рассказ: - Познакомились мы с ними в ресторане Внуковского аэропорта, когда оба одним рейсом летели в Одессу. Было это около года назад. Пообедали, разговорились. Я, каюсь, похвастался предстоявшей мне в этом же месяце служебной командировкой в Западную Германию, он скромно сказал, что в заграничные командировки не ездит, служба, мол, не связана с этим: работает стоматологом-протезистом в зубной поликлинике Киевского района. Я, честно говоря, обрадовался: давно ищу хорошего протезиста. А он сразу же пообещал мне, что сделает все, что нужно, по возвращении из Одессы. За три дня сделает так, что я с новыми зубами за границу поеду. И действительно сделал. До сих пор ношу как влитые. - Ермаков улыбается, обнажая жемчужно-белый оскал зубов. - А сколько он взял с вас? - интересуюсь я. - Представьте себе, ничего лишнего. По государственным нормам взял, счет в регистратуре выписали. Только об одном одолжении попросил: услуга, говорит, за услугу. Признался, что филателист он, давно уже собирает марки, преимущественно связанные с полярной тематикой. А в ФРГ, в К„льне, у него есть коллега-коллекционер, который советские марки собирает и которому он с оказией посылает новые, только что выпущенные. Почему с оказией, удивился я, не проще ли переслать заказным письмом по нужному адресу? Оказывается, что не проще. Были случаи, когда марки пропадали, и к адресату приходили пустые конверты. Я сослался на то, что в К„льне не буду, но его это не смутило. Он предложил мне послать марки по к„льнскому адресу из любого города ФРГ по тамошней внутренней почте. Он мне и марки дал вместе с адресом, новые советские марки, с портретами космонавтов, чистые, без единой отметины: я их внимательно осмотрел. Марки как марки, ничего подозрительного. - Адрес вы помните? - спрашиваю я. - Забыл и дом и улицу. Помню только адресата. Филателистический магазин Кьюдоса. Кьюдос, Кьюдос... Что-то знакомое в этом имени. Стоит порыться в делах. А он молчит. Только недоумение в нем сменилось растерянностью: видимо, он осознал смысл беседы. - Я понимаю, конечно... но вы, надеюсь, не обвините меня в том... - Мы вас ни в чем не обвиняем, Иван Сергеевич, - перебиваю я его. - Мы уже выяснили, что нужно. Можете спокойно возвращаться на работу. Давайте ваш пропуск. Он протягивает мне пропуск. - И не волнуйтесь, Иван Сергеевич, - добавляю я, подписав пропуск. - Не из-за чего вам волноваться. Полагаю, вы никому не сказали о вызове к нам? - Никому. Жена и дети на даче. Я один. Он уходит нетвердой походкой, словно чего-то недосказал, недопонял, не предугадал. Что я скажу о нем? Человек совершил ошибку, не вдумываясь в ее скрытый смысл. Доверился преступнику... Стоп! Мы еще не доказали, что Ягодкин преступник. Любое дознание - это логический процесс, в котором из верных посылок делается единственный непреложный вывод. У нас же спорные посылки и спорные выводы. Чтобы сделать их бесспорными, мы как бы опрокидываем дознание вверх тормашками и начинаем с несомненности и непреложности окончательного вывода. Для этого надо найти лишь такие же верные и бесспорные посылки.

15

Чачин знал, что найдет. Именно то, что было нужно полковнику Соболеву, - изнанку страсти Ягодкина-филателиста. Накануне вечером Чачину позвонила Лялечка и пригласила в гости к Ягодкину. При этом пояснила, что собираются все к восьми часам, а Чачин должен прийти на полчаса раньше потому, что Михаил Федорович хочет познакомиться с ним не при людях, а наедине. Но пусть Чачин не беспокоится. А войти в ягодкинский кружок стоит: там интересно и весело. Чачин и не беспокоился. Он заранее настроил себя как студент-отличник, приглашенный на беседу к профессору. И, знакомясь с Ягодкиным в передней - тот сам открыл ему дверь, - Чачин не суетился, скромно и почтительно назвал себя: "Чачин Сережа. Очень благодарен вам за приглашение, Михаил Федорович". И сказал это, не теряя самоуважения, с расчетом, что Ягодкин это поймет и оценит, как почтительный интерес неофита филателии к ее корифею, однако неофита, не оставляющего надежды этим корифеем стать. И Ягодкин, должно быть, именно так и понял его, когда, чуть улыбнувшись, сказал: - Спасибо, Сережа. Проходите прямо в кабинет. Кабинет выглядел скромно, без деревянных резных, костяных или керамических украшений, без бронзы и свечей в диковинных подсвечниках - только стенды с книгами, письменный стол и вертящаяся этажерка с энциклопедическими словарями: общим трехтомным, медицинским, географическим, литературным и даже дипломатическим, который Чачин до сих пор и в глаза не видывал. - Интересуетесь, где же коллекция? - усмехнулся Ягодкин, когда Чачин, неравнодушный к полкам с книгами, внимательно разглядывал переплеты. - Она вон на тех, двух полках за столом, видите кляссеры в желтых, кожаных переплетах? Но знакомиться с ней будете потом, а сейчас давайте знакомиться сами. Знаете, как филателисты говорят: "Познай самого себя, познай друга, а потом уже раскрывай перед ним свои сокровища". Впрочем, не только филателисты. Это я к нашей страсти восточную мудрость приложил. - Я часть вашей коллекции уже видел, - сказал Чачин. - У вас есть и то, чего мне не хватает, хотя серийность у меня другая. - А именно? - поинтересовался Ягодкин. - В серии Героев Советского Союза у меня не хватает кое-каких полярников. Может быть, у вас есть дубли? - Дубли есть, - усмехнулся Ягодкин, - только давайте не о дублях. И вообще не о марках - давайте о вас. Где учились, что кончили? - Филологический. - А как с работой? Чачин засмеялся. - Сейчас будете удивляться: филолог и вдруг на административной работе. Именно так. Секретарь-референт у одного профессора. - И за границу, значит, не по делам едете? - Не по делам. Скорее как отдохновение от дел. Это мне начальство прогулку устраивает. К западным немцам. Ягодкин вдруг задумался: сказать или не сказать? Именно так и понял его задумчивость Чачин. Потом, видимо, решил, что сказать пора. Пожевал губами и заметил как бы вскользь: - Будете в К„льне, я вам один адресок дам. Как филателист филателисту. Крохотный магазинчик - с виду и не приметишь. А внутри - марочная Голконда. Найдете какое-нибудь полярное сокровище - берите. Сменяемся с вами на любой интересующий вас дубль. Раздался звонок. Ягодкин побежал открывать. В передней послышались голоса, смех, что-то тяжелое поставили на пол. "Должно быть, продукты и вино", - подумал Чачин. А в кабинет заглянула волоокая Ляля. - Наш интеллектуал уже здесь. Сюда, ребятки. Среди гостей, кроме Жоры и Лялечки, было двое Чачину незнакомых. Одного из них все называли Филей. Он был мясист, жирен, нос так и лоснился от подкожного сала, а стриженная под бокс голова была посажена на квадратные плечи без всяких признаков шеи. Про таких обычно говорят: "Речами тих, зато очами лих". И, обведя очами накрытый стол, он только крякнул: "Ну и житуха у вас, кореши!" Это было единственно, что он сказал или, вернее, повторил несколько раз за весь вечер. Другой представился Чачину как Яша Шелест, именно Яша, а не Яков. А застолье было обильным и блистательным по своему географическому разнообразию. Московские жареные пирожки из кафе "Валдай" на Калининском, еще теплые, высились горкой возле наструганной сибирской рыбы, астраханская осетровая икра соседствовала с владивостокской кетовой, сардины из Марокко теснились рядом с исландской сельдью в винном соусе, а швейцарский сыр подпирал сбоку финскую колбасу. И бутылки с вином разбегались по столу, как знаки по географической карте. Шампанское из Абрау-Дюрсо и коньяк из Армении, массандровский портвейн и рижский бальзам, и даже пиво в круглых жестянках из магазина "Березка". Чачин зажмурился - не застолье, а банкет у Репетилова, где, как принято, "шумим, братец, шумим!". Он так и сказал об этом вслух, как в шутку, конечно, чтобы никого не обидеть. Но никто и не обиделся: "Горе от ума" здесь не помнили, а может быть, и не видели, за столом крутилась, как магнитофонная лента, бессмыслица восклицаний и тостов, плоских острот и анекдотов, иногда даже с матом - втихаря на ухо, отчего Лялечка взвизгивала и била рассказчика по рукам (чаще всего Жору) так, что он зачастую ронял нож или вилку. Действительно, "шумели, братец, шумели". Только Ягодкин молчал по-фамусовски, по-хозяйски: зачем же барину шуметь, пусть дворня радуется. Иногда Чачин ловил на себе его взгляд, внимательный и пытливый, будто он что-то оценивал или прикидывал. Чачин не вдумывался: пусть смотрит. Он лишь старался не захмелеть, дабы наслушаться и запомнить побольше. Лялечка дарила его вниманием с избытком, и это, по-видимому, заметил и Ягодкин, когда она, осмелев, поцеловала Чачина в щеку, что вызвало общий смех и театральное рычание Жоры Челидзе. Нельзя сказать, чтобы это не порадовало Чачина: Лялечка была в этот вечер очень эффектна, с модной прической - только что от парикмахера! - и большими бриллиантовыми серьгами в ушах. - Нравится девочка, а? - усмехнулся Ягодкин. - Не менее, чем ее серьги, - сказал Чачин. - Серьги действительно ей очень идут. У Жоры хороший вкус, - добавил Ягодкин, добавил как бы мимоходом, мельком, но явно с тем, чтобы Чачин понял, "кто есть кто", и Чачин это и подтвердил: - Жаль, что у вас сейчас только одна дама, и, увы, не моя. - Я не ревнив, - сказал Жора. Чачин не принял вызова и промолчал. А Лялечка тотчас же спросила у Ягодкина: - Кстати, действительно, по какой причине я одна вас развлекаю? А почему Раечки нет? - У нее совещание вечером, - сказал Ягодкин. Не подумав, Чачин не замедлил откликнуться: - Бедняжка! Мы тут шампанское пьем, а она где-то создает материальные ценности на благо Отечества. - Не затрагивайте больше этой темы, - шепнула ему в ухо Лялечка. - Слышите? Ягодкин тотчас же насторожился. - Шептунов на мороз, - сказал он, даже не скрывая повелительной формы обращения. - О чем это ты изволила шептаться с соседом? Лялечка не растерялась: - Я изволила сказать ему, что Рая гораздо красивее меня и что ему особенно стоит пожалеть об ее отсутствии. - Это можно было сказать и вслух. Ягодкин улыбнулся при этом, но даже улыбка не смогла вновь пустить в ход остановившуюся пластинку застольной бессмыслицы. Возникла пауза. И сейчас же ворвался в нее хрипловатый говорок Шелеста, казалось только и ждавшего случая рассказать всем то, что он не успел досказать сидевшему рядом Жоре. - Значит, так... И вам, Михаил Федорович, будет интересно послушать. О моей встрече с Кириллом в Одессе вы знаете: я вам марки от него привез. А сказал вам не все - не успел. Слесарь-водопроводчик помешал: в туалете у вас бачок протекал, ну а мне на работу надо было спешить. Срок командировки уже позавчера кончился... - Не тяни, - оборвал его Ягодкин. Но Шелеста это не смутило. Язык у него уже заплетался, он захмелел и, приговаривая, все время тыкал вилкой куда-то мимо тарелки. Ягодкин, как показалось Чачину, смотрел на все это с плохо скрытой тревогой, видимо, не решив: остановить болтуна или подождать, что он еще скажет. А Шелест, глотнув коньяка из недопитого бокала, продолжал за притихшим уже столом: - О чем я? О марках этих самых... Все восемь новеньких с белыми медведями теперь у вас. А я еще не сказал вам о механике. Да. С механиком Кирилл и ходил за ними. Кирилл обменивал, тот покупал. Одиннадцать штук из свободной Африки. Из Киншасы такая... пальчики будут лизать от зависти. И все оттуда... от Кьюдоса. Ягодкин оборвал его с непонятной злостью: - Не говори глупостей. В Марселе марками торгуют Женэ и Реньяк! - Все они одна шайка-лейка, - отмахнулся Шелест. - А я с Кириллом к этому механику пошел и перекупил их все за полсотни. О них мы с вами не договаривались, Михаил Федорович. - Ты обязан был передать мне все. Твои я тебе бы вернул. Но посмотреть их я должен был все до единой. Надеюсь, они еще у тебя? - Только девять штук, Михаил Федорович, - проговорил трезвеющий Шелест. - Две я уже сменял. - У кого? - Вы его не знаете. Дружок один факультетский. - Как найти его, знаешь? - Спрашивайте! - Тогда пройдем-ка в кабинет. Шелест нетвердой походкой пошел за ним. Филя на цыпочках подкрался к приоткрытой двери и заглянул в щель. За столом все молчали. - Требует все марки вернуть. Чтоб завтра же были у него, - объявил Филя по мере подслушивания. - Говорит тихо, но строго. Хи! Матом врезал. И это наш-то тихоня, Михаил Федорыч... - Отойди от двери, - сказал Жора. - Сейчас же. Слышишь? - Не глухой, - пробурчал Филя, но от двери отошел. А вслед за ним вышли и хозяин с Шелестом. Шелест шел покорно, опустив голову, и ни на кого не смотрел. - Извините, други мои, - сказал Ягодкин. - Произошло небольшое недоразумение. Сейчас наш общий друг будет вынужден покинуть нас. Он уже нагрузился, и с него хватит. Кроме того, у него есть неотложное дело. Но вечер был уже испорчен, и первой осознала это Ляля. Посмотрев на часы, она решительно встала из-за стола. - Боюсь, что и нам пора, Михаил Федорович. Час поздний. Вы с нами, Сережа, или... - Или, - резюмировал Ягодкин. - Сережу я отвезу сам. Мне тоже надо проветриться. Фильку дома оставляю: в Косино ему далеко, да он и не доберется. А вы, Ольга Андреевна и Георгий Юстинович, отчаливайте по домам на своем "Жигуленке". - Понравилась девочка? - спросил он у Чачина уже в машине, когда она сворачивала с улицы Дунаевского на Кутузовский проспект. Чачин неопределенно усмехнулся: то ли понравилась, то ли нет. И ответил неопределенно: - Я не собираюсь конкурировать с Челидзе. А почему она из Лялечки превратилась в Ольгу Андреевну? - Потому что так она именуется в паспорте. Лаврова Ольга Андреевна. А Лялечка - это уже ее собственное изобретение. Нечто вроде фирменной этикетки. Ну а что скажете о нашей компашке? Чачин ожидал этого вопроса и уже заранее продумал, как именно должен был ответить на него "джинсово-кожаный" интеллектуал. - Честно говоря, я разочарован, Михаил Федорович. Я ведь не для пирушки к вам приходил, а познакомиться с вашей коллекцией. К сожалению, знакомство не состоялось. А компания, что ж... компания нормальная. Марочники, скажем, как и врачи или писатели, люди разные. И, честно говоря, я лично не осуждаю вашего Шелеста. Какие-то марки привез вам, какие-то купил для себя. Что ж в этом дурного? - Есть свой этикет у нас, филателистов: не обменивай марок с кем попало, а если обмениваешь, предварительно покажи другу - вдруг он заинтересуется ими. Шелест приобрел марки не для себя - для обмена и не показал их мне. Вот что плохо. - А вы, оказывается, ревностный блюститель этикета, - засмеялся Чачин. - Хорошей коллекции не соберешь без хороших друзей. Они и подскажут вам, где у кого что найти, обменять или купить, и даже сами купят, если у вас не хватает наличных. Таким другом я и считал Шелеста. К сожалению, ошибся. - Он исправится, - сказал Чачин. - Надеюсь, - отрезал Ягодкин и переменил тему: - А когда вы рассчитываете оформляться? - Я уже оформился. На днях паспорт дадут. Все произошло гораздо быстрее, чем я думал. - Куда именно? - Сначала во Франкфурт-на-Майне, ну а затем по стране. Бонн, К„льн, Гамбург. Может быть, порядок следования будет и другой. Перед отъездом выяснится. Ягодкин долго молчал. Казалось, он раздумывал, приобщать ли Чачина к своим делам или отпустить его с миром. Но и чем рисковал уважаемый Михаил Федорович? Ничем не рисковал. Обычный неглупый мальчик едет в обычную туристскую поездку, каких у нас сотни. А Михаил Федорович ему доброе дело делает: филателистический адресок дает, где с хорошей рекомендацией скидку обеспечат. - К„льн - это меня устраивает, - наконец сказал Ягодкин, - да и вас тоже. В связи с этим у меня просьба. Будете в К„льне, зайдите в редакцию радиостанции "Немецкая волна". - Вы что?! - вскинулся Чачин. - Шучу, шучу, - улыбнулся Ягодкин, не отрывая глаз от виляющей впереди автомашины. - Я имею в виду марочный магазин Кете Кьюдоса. Адресок я вам скажу по телефону. Сейчас не помню. Склероз. Что бы спросил тут чистый коллекционер Чачин? Вероятно, то, что ждет от него Ягодкин. А Ягодкин ждал вопроса о том, что нужно ему от Чачина. Именно об этом тот и спросил. - Кьюдос - коллега многих собирателей, - пояснил Ягодкин. - Никогда мы друг друга не видели, а знаем все, что положено знать коллекционеру о коллекционере. Меня интересует полярная почта, а Кьюдос собирает, как и вы, советские марки. Я дам вам несколько таких марок, ну, скажем, блок "Союз" - "Аполлон" и еще кое-что. А вы обменяете их у Кьюдоса на мою тематику. Скотт, Пири, Нансен, Амундсен, арктическая и антарктическая Америка. Словом, подберете сами из того, что вам предложат. И учтите, что Кьюдос не жулик и рыночные цены марок знает как азбуку. - Так я и свои могу взять, - сказал Чачин. - У меня вагон дублей. - Берите, у Кьюдоса неплохая коллекция. Подыщите для обмена что-нибудь раннее, давно вышедшее из употребления. Такие марки выше котируются на мировом филателистическом рынке. А себе возьмете что приглянется. Советую новую Африку, у нас на нее все марочники клюют. А папанинский дубль я вам так отдам. Ни-ни, не капризничайте. Мы, рыцари одной страсти, от дружеских услуг не отказываемся. Надеюсь, и я могу рассчитывать на вашу дружбу. Так? - Безусловно, - подтвердил Чачин. Угрызений совести он не испытывал.

16

Вот он сидит опять предо мной и Жирмундским и рассказывает о том, что произошло на вечеринке у Ягодкина. Ничего нового для нас в этом рассказе нет, зато многое из наших предположений подтвердилось. Да, Лялечка оказалась Лавровой Ольгой Андреевной, модельершей из ателье мод. Да, Раечка, то есть Немцова Раиса Яковлевна, действительно участвует в той же "компашке". Да, Шелест ездил в Одессу для связи с кем-то из команды пассажирского теплохода, курсирующего между портами Средиземного моря. Этот "кто-то" оказался барменом, который и обменивал ягодкинские марки где-то в Марселе. Да, марки эти, видимо, средство связи Ягодкина со своими хозяевами за рубежом. Они были не кодом, а всего лишь способом передачи зашифрованных сообщений. Именно потому Ягодкин и хотел видеть все марки, привезенные Шелестом. Я специально узнавал у экспертов, можно ли незаметно для глаза нанести на марку зашифрованный текст. Сказали, что трудно, нужен, мол, специальный клей, но, вообще-то говоря, такая возможность не исключается. Видимо, Шелест не знал о такой возможности и рассматривал привезенные из Марселя марки лишь в зависимости от их ценности для коллекционера. Не подозревал это и Ермаков, посылая ягодкинские марки в К„льн по внутригерманской почте. Словом, выбранный курьером икс, игрек или зет не знает секрета новеньких советских марок, которые приходят таким способом из Москвы в К„льн. - Интересно, сколько было таких курьеров? - размышляю я вслух. - Двух мы знаем наверняка, третий наклевывается, - ухмыляется Жирмундский. - Интересно, сколько у него было таких курьеров? - Не так уж много, как тебе кажется. Давно ли работает Ягодкин для своей разведслужбы? Год с лишним? Срок для профессионала разведчика не малый, но Ягодкин-то профессионал липовый. И едва ли уж так велика отдача его как разведчика своим зарубежным хозяевам. Да они ее и не ждут так скоро. Подумай получше, для чего мог быть расконсервирован человек с такой необходимой, конечно, но не столь уже популярной профессией, как Ягодкин? Не крупный государственный или общественный работник, не специалист-ученый в какой-нибудь интересующей вражескую разведку области, даже не рядовой сотрудник, близкий к любой секретной информации, словом, не личность, разведке нужная в первую очередь. К тому же азам разведывательной службы он не обучен, опыта разведчика у него нет, он не шифровальщик и не радист и, вероятно, даже азбуки Морзе не знает... Так зачем же он понадобился Кьюдосу, Лимманису и компании? Полагаю, для очень простой задачи: подбирать нужный для его боссов человеческий материал. Людей, на которых мог бы опереться разведчик-профессионал. Такого разведчика пока посылать еще рано, потому что Ягодкин еще ничего путного для своих хозяев не сделал. Мошенники и аферисты годны только для связи или для крыши, а скрытые антисоветчики - к нескрытым Ягодкин даже приблизиться не посмеет - только для того, чтобы распространять и хранить подпольную эмигрантскую писанину. Но и таких он должен разыскивать, прощупывать и сообщать о своих удачах хозяевам, когда такие удачи реальны. А много ли было у него этих удач? Не знаю, но убежден, что немного. Настроения и планы Лялечки прощупает Чачин, но не думаю, что она годится на что-либо, кроме приманки для "дичи", если такая "дичь" подвернется. Что сделал Ермаков, мы уже знаем. На том же поприще подвизается и Шелест, если мы не узнаем о нем побольше. А Немцова, видимо, совсем не тот человек, который бы с успехом мог поработать на хозяев Ягодкина. Им нужны люди с другим интеллектуальным уровнем. Я не утверждаю, конечно, только предполагаю. - На каком же основании? - А ты что-нибудь узнал о Немцовой? - отвечаю я на вопрос вопросом. - Ничего предосудительного. Работоспособна, аккуратна и не болтлива. Идеальный секретарь для приемной директора... И никаких романов в институте: Мелик-Хаспабов этого не любит. Работой с секретными материалами занимаются там специальные отделы и специалисты с другим уровнем знаний и опыта. - Потому я и не подозреваю Немцову, - говорю я. - Возникла она в жизни Ягодкина еще до появления Лимманиса, и марочной консультации не требовалось, чтобы получить согласие на ее вербовку. Впрочем, Раечку я не отвергаю, и присмотреться к ней нужно. Меня же больше интересует Челидзе, он ближе всех к Ягодкину, и обязанности у него совсем другие, чем у Шелеста и Лавровой. Чачин смотрит уныло, я его понимаю: не узнал ничего нового, не сделал никаких открытий, к Раечке даже подхода у него нет, оберегает ее Ягодкин от излишних знакомств. Единственная надежда на то, что не откажется он от оказии в К„льн. Вот и Жирмундский о том же думает, скосил глаза, словно смущен или разочарован как человек, пришедший в театр на премьеру и вдруг увидевший вместо нее рядовой заигранный спектакль, случайно уцелевший в репертуаре. Вероятно, и майор считает, что мы по-прежнему далеко не продвинулись и в случае провала Чачина проиграем если не партию, то хотя бы дебют. Я спрашиваю себя, что ответить этим "прагматикам", не ведающим слово "предвидение"? И отвечаю: - У вас нет воображения, друзья мои. Не цените мелочей, которые подтверждают следствие, а ведь из мелочей слагается целое. Есть такая игра "джиг-со". Придумали ее в Америке в дни великого экономического кризиса тридцатых годов, когда безработным учителям, кассирам прогоревших банков, продавцам закрывщихся магазинов и уволенным университетским профессорам нужно было как-то коротать время в очередях на бирже труда. Делалось это так. Брали литографию с копии какой-нибудь классической итальянской или голландской картины, вроде "Тайной встречи" или "Ночного дозора", наклеивали ее на фанеру и разрезали на множество кусочков различной формы - треугольников, квадратов, параллелограммов, кружков и прочих порождений Евклидовой геометрии, а потом сваливали в коробку, как шашки. Из этой кучи деревяшек надо было собрать означенную картину. Большого терпения требовала эта работа, большой точности, и потому именно ее и назвали "джиг-со". По-русски это можно перевести, как "составная картина-загадка" или, чуточку изменив английское написание, еще короче: "сложи так". Вот и мы, ребятки, занимаемся таким же сложением. Сложили многое? Сложили. Так чего ж унывать? Оснований для этого нет. - Лаврову и Шелеста мы сложим, а вот Челидзе и Раечка пока не укладываются, - виновато замечает Жирмундский. Я улыбаюсь: дошло все-таки мое напутствие. - К Ягодкину пока не ходи, - говорю я Чачину. - Жди звонка, а позвонит он наверняка. Дома у тебя кто? - Отец и мать - куда надежнее, - смеется Чачин. - Отец - генерал в отставке. Мать на пенсии. Оба знают: никому ни слова о моей работе. Меня немножко беспокоит самоуверенность Чачина. Не рискнет так просто открыться Ягодкин первому встречному. Говорю об этом. Чачин тотчас же откликается: - Уже проверяли. Вчера днем, когда меня не было дома. К телефону подошел отец. Его спросили, молодой мужской голос с хрипотцой, можно ли зайти ко мне на работу и где именно я работаю. Говорит, мол, мой старый школьный товарищ, находится проездом в Москве и очень хотел бы повидаться. А отец в ответ: "Сережка в отпуску, проводит свой отпуск в Москве, и вы можете зайти к нему вечером". И при этом спросил: а какой именно товарищ мною интересуется? Ответа не последовало, положили трубку. - Значит, порядок, Сережа, - говорю я. - Начинай "роман" с Лялечкой. - Так она с Жоркой... - мямлит Чачин. - А ты отбей. Или не умеешь? Интеллектуально ты интересней Челидзе. Так, по крайней мере, мне бы хотелось думать, - подпускаю я шпильку. - Телефон сама дала. Вот и позвони. Пригласи в ресторан получше. С джазом каким-нибудь залихватским. Чачин согласился, но с кислым видом. В своей привлекательности для Лялечки он был совсем не уверен. А хотелось, видно, что хотелось...

17

Но Лялечка согласилась сразу. Даже ресторан выбрала: "Метрополь". Там, мол, и обслуживают лучше, чем в "Праге" или "Арбате", и зал большой, и танцевать удобно вокруг фонтана. Словом, первый редут был взят Чачиным сразу. Второй оказался укрепленнее. Разговор сначала не шел: выбирали меню, болтали о пустяках, Лялечка почему-то заговорила об осенних модах, вспомнила зачем-то Находкина и Верховенского. Имя Челидзе даже не было названо. Но Чачин не настаивал. Ужин предстоял долгий. - Вы женаты? - вдруг спросила Лялечка. - Нет, а вы? - Ну, меня надо спрашивать: замужем ли я, товарищ интеллектуал. Нет, к вашему счастью, не замужем. Можете делать предложение. Руки и сердца, как говорили в древности. - У друзей я девушек не отбиваю, - отпарировал Чачин. - Это у какого же друга? - У Челидзе, например. - Во-первых, Жорка вам не друг, друзей у него вообще нет, а во-вторых, я не собственность. Да и замуж выходить пока не собираюсь. Живу у родителей. Они у меня сейчас в Иране. Отец представитель Экспортфильма, мать дает уроки музыки в советской колонии. Вот и живу одна свободно и весело. Относительно весело, конечно, никому отчета не нужно давать. А в квартире все должно блестеть, ни пылинки: отец иногда налетает из Тегерана, не предупредив телеграммой, и очень сердится, если заметит следы вечеринок. Так что в гости ко мне не напрашивайтесь - это надо еще заслужить. - Постараюсь, - ответил Чачин, - а то у Ягодкина мне что-то не очень понравилось. - Почему? Обычно у него очень весело. Вино, закуски, сладости, застольная болтовня о том о сем - ни о чем. Анекдоты, сплетни, магнитофон. Это вам не повезло: два марочника друг с другом поцапались неизвестно из-за чего. Я эти марки терпеть не могу. Хотя забыла: вы тоже из оных. - И Челидзе марочник. - К сожалению. - А где он работает? - Нигде. Он свободный художник, как обычно себя именует. Еще, говорят, церкви реставрирует. Но работ его я не видела: в мастерскую к себе он не зовет. - У наших "свободных художников" обычно с деньгами негусто, а у Челидзе собственная машина, - с показной завистью сказал Чачин. - И притом "Волга", - подтвердила Лялечка. - Он купил ее у кого-то по случаю. Потом отремонтировал ее на станции технического обслуживания. А сейчас она блестит как новенькая и дает на трассе, когда гаишников нет, по сто шестьдесят. Вообще, удачливый человек Жорка. Вы с ним дружите - не прогадаете. А поссоритесь - остерегайтесь. Я и сама его боюсь иногда, если он не в духе. А человек полезный, уйму денег зарабатывает, и не только советских. - Валюта? - насторожился Чачин и тотчас же пожалел об этом. Но Лялечка не заметила промаха: - Бывает. - Откуда же у него валюта? - Откуда? - не без злорадства ухмыльнулась Ляля. - Не от верблюда, конечно, а от богатых родственников из Америки. И не у него, а у Ягодкина. - За что же такая милость? - За услуги. - Какие же услуги требуются врачу-протезисту? Ляля даже не думала, что это открытый допрос. Она рассказывала охотно, с вызовом: девчонка, а вот, пожалуйста, - могу многое рассказать. - Михаил Федорович не только протезист, он еще и видный коллекционер-филателист. Сие вам известно, конечно. А Жора Челидзе помогает ему пополнять коллекцию. Находит ему клиентуру, то есть людей, уезжающих за границу. Хороший зубной техник всем нужен - и таким, как вы, и помоложе вас, если зуб выбит. И тут, как говорится, услуга за услугу. Он - золотую коронку или мостик, а ему - почтовые марки из наиболее редкостных. Он вам и адрес назовет, где марку достать, и саму марку опишет. А у него валюты навалом. Чачин внимательно слушал, но интереса своего не показывал. Дожевывал цыпленка табака, лениво поглядывая на свою собеседницу. А Лялечка, отставив цыпленка, уже не умолкала. - С ним Жора меня и познакомил, когда наш Дом моделей уезжал на парижскую выставку. "Нужный человек, - сказал мне Жора, - он тебе будет полезен". Помню, я спросила: "А сколько лет этому человеку?" Жора сказал. Я засмеялась и ответила, что моим зубам без единой червоточинки зубной техник едва ли понадобится. "Но у него есть валюта, - сказал Жора, - смотри не прогадай". Так я и попала в поликлинику к Ягодкину. Он оказался не стариком, а просто пожилым человеком, вполне терпимым, - не для романов, конечно, хотя пассия у него красивее меня в десять раз, но для застольных встреч за ужином вполне на уровне. Тут-то он и попросил меня оказать ему небольшую услугу. Он, мол, коллекционер марок и обменивается ими со своими коллегами за рубежом. А посылать их почтой рискованно: письма из Советского Союза в капиталистических странах вскрываются, и конверт может прийти к адресату пустым. Поэтому он и просит провезти с собой одну из новых советских марок, скажем, в кошелечке, куда не будут заглядывать никакие таможенники, и послать ее письмом по такому-то адресу. Кажется, в Марсель какому-то Жэнэ или Жаннэ, не помню. За это он, мол, дает мне сто долларов, пятьдесят лично мне, а пятьдесят на покупку для его пассии всякого бабского барахла. Каюсь, я согрешила. И доллары провезла, и марку переслала. Обыкновенная, кстати, советская марочка, выпущенная ко Дню космонавтики. Чистенькая, новенькая, без единой пометки, ну и переслала я ее по указанному адресу. Пустяк для меня, а он полтинник отвалил. Джаз заиграл старое аргентинское танго, и Чачин без смущения пригласил девушку. Танцевать он умел. Все шло чин чином: Лялечка раскрылась, и можно было, перебросившись словами-пустышками, задать ей уже колючий вопрос. - А почему вы все-таки Лялечка, а не Оля? - спросил Чачин мимоходом для начала. - С детства прозвали. Вот и осталось. А вам что, не нравится? - Нет, почему? К вам идет. Не нравится мне одно: и стодолларовая бумажка Ягодкина, и ваши отношения с Челидзе. Да и связь его с Ягодкиным, честно говоря, непонятна. - Не думайте, что я продажная, - обиделась Лялечка. - Доллары я взяла, почему не взять, если дают. Подумаешь, марку переслала по какому-то адресу - тоже мне преступление. А Жорка обыкновенный хахаль, нежадный и неревнивый. И что его связывает с Ягодкиным, меня не интересует. Ездил куда-то недавно, говорит, на какую-то электростанцию под Москвой, и помчался Ягодкину докладывать. А мы с Раей Немцовой - это пассия Михаила Федоровича - как раз у него и были в гостях, пили кофе с ликером. Позавчера, что ли? Ну да, позавчера. Жорка ворвался небритый, темный, как ночь. "Ты бы хоть побрился, Жорка, - говорит ему Ягодкин, - неудобно ведь перед дамами". А тот еще более взъерошился и бряк: не до бритья, мол, теперь, Михаил Федорович, сорвалось дело - не вышло. "А ты у него был?" - спрашивает Ягодкин. "Конечно, был. Он отказался. Все, - говорит, - отрезано!" Мы в недоумении, сами понимаете, молчим, слушаем. А Жора Ягодкину: "Убрали бы вы этих баб, Михаил Федорович, не до гостей нам сейчас". Ягодкин сжал губы, посмотрел на нас, подумал, а потом вежливенько так сказал: "Вы бы и вправду прошли в соседнюю комнату, магнитофон включили, а нам с этим юным хамом надо поговорить как следует". Ну мы и ушли. А потом Ягодкин объяснил, что речь шла о продаже крупной суммы в долларах и что покупатель в последнюю минуту отказался. А паникует Жора напрасно: ничего ему не грозит, никаких долларов нет и не было. Потом ко мне Жорка пришел злющий-презлющий и говорит, что из-за Михаила Федоровича он в такое болото залез - не вылезешь. Ведь это он какому-то Еремину валюту возил, а не Ягодкин. "Тот, - говорит, - чист-чистехонек, от всего откажется, а мне, дураку, отвечать". - "За что ж тебе отвечать, - спрашиваю, - если твой Еремин долларов не взял?" - "Так ведь это я ему предлагал, - кричит, - я! Если он заявит куда следует, Ягодкин вывернется, а мне сидеть в лучшем случае за спекуляцию иностранной валютой. Ну, не найдут у меня никаких долларов, а пятнышко на репутации останется. И вообще, - говорит, - я у нашего Ягодкина в таком капкане сижу, что в пору хоть без ноги, да уйти". - "Куда ж ты уйдешь?" - спрашиваю. "А у меня брат, - говорит, - в Тбилиси. Мигом в горную Сванетию переправит. Захолустье отчаянное, но прожить можно, пока шухер с валютой не уляжется. И самое страшное, - говорит, - не валюта, а то, что я ее Еремину предлагал". Я, честно говоря, ничего не поняла, только Жорку с тех пор не видела. Может, и в самом деле на Кавказ сбежал. Лялечка залпом выпила рюмку ликера, отхлебнула кофе, и по тому, как зазвенела чашка о блюдце, можно было судить с взволнованности девушки. Даже щеки у нее запали. Выложилась, как говорится, до последних глубин души своей. - Знаете что, Сережа, - вдруг сказала она, стирая потеки под глазами, - расклеилась я что-то. Пойдемте отсюда. Неподходящее у меня сейчас настроение. Чачин молча встал. Он понял, что узнал все, что можно было узнать от Лялечки. Сорвалась с обрыва девочка и захлебывается. А девушка неплохая. Видимо, поняла, что связь с Челидзе была не просто временным увлечением, а чем-то более серьезным и страшным. - Только вы никому не говорите, Сережа, о том, что я вам сейчас рассказала. Не сдержалась, крашеная дура. - И, резко повернувшись, пошла к выходу. Когда Чачин, расплатившись с официантом, нашел ее в раздевалке, он вспомнил, что не ответил на ее просьбу. И даже обрадовался. Никаких обещаний он ей не давал и сегодня же доложит обо всем Жирмундскому.

18

Итак, появилась новая фигура - Еремин. Надо его найти и как можно скорее. А тут еще неожиданный звонок Линьковой. - Рад вас слышать, Елена Ивановна. Что-то случилось? - Случилось. Только что видела латыша, о котором вам тогда рассказывала. Он отпустил бородку, но я его все-таки узнала. Это тот самый Лимас, или Лимманнс, как его назвал Ягодкин. Они оба стояли вместе у подъезда гостиницы "Националь" и вместе же вошли в холл, когда я подошла поближе. Меня они не видели - это точно. - Сложи так, - говорю я Жирмундскому, передав ему суть услышанного от Линьковой, - и срочный розыск Еремина, и круглосуточное наблюдение за Ягодкиным. Нам теперь важно знать и учитывать каждый его ход в игре. И немедленно пошли кого-нибудь в "Националь". Пусть разузнает, какие иностранцы поселились за последние дни в этой гостинице и не было ли среди них худощавого человека с бородкой. Я не очень-то верю, что его зовут Лимманисом, но выяснить имя совершенно необходимо. Кстати, учти, что генерал через пару дней возвращается и мы должны быть во всеоружии. Ведь речь идет уже не о гипотетической версии, а о цепочке достоверных уличающих фактов. - Бу сде, - говорит Жирмундский. В кабинете его уже нет. А в приемной у меня ждет Шелест. Проходя к себе, я уже заметил его: растерянный, щуплый юноша с длинными прямыми волосами, в темном, видимо парадном, костюме и даже при галстуке, что совсем излишне при такой свирепой жаре. Но, прежде чем принять Шелеста, я вызываю по телефону Чачина. - Сережа, - говорю я без предисловий, - слушайте и запоминайте. Пора уже сообщить Ягодкину, что вы выезжаете за границу, скажем, послезавтра и что паспорт и виза у вас уже на руках. Поэтому пусть он передаст вам то, что хотел, завтра или в крайнем случае послезавтра утром. Затем встретитесь с ним, когда ему будет удобно, лучше на улице, на остановке троллейбуса или автобуса. От приглашения на дом уклонитесь: времени у вас, мол, в обрез. Если на свидании он попросит вас, допустим, из любопытства, что ли, показать ему ваш заграничный паспорт, скажите, что при себе у вас его нет, оставили дома. Возможно, или даже вероятно, он предложит вас подвезти, не отказывайтесь, но только до аэропорта. А у начальника аэропорта, куда вы пройдете через служебный вход, найдете Жирмундского. Ясно? Остается Шелест. Он входит решительно и спокойно - видимо, здравый смысл преодолел его растерянность, подсказав ему, что ничего больше свидетельских показаний в этих стенах от него не потребуют и, следовательно, тревожиться не о чем. Входит он молча, без приглашения садится в кресло у стола против меня и ждет. Мне это нравится. Можно быть официальным без излишних любезностей. - Шелест Яков Ильич? - начинаю я. - Точно. - Женаты? - Холост. - Живете с родителями? - Нет. Они мне выстроили однокомнатную квартиру на улице Руставели. - Где работаете? - По окончании Московского автодорожного института оставлен на кафедре. - Год рождения? - Тысяча девятьсот пятьдесят второй. - Есть личная автомашина? - Пока только о ней мечтаю. Средства не позволяют. На ставку младшего научного сотрудника автомашины не приобретешь. - Можно приработать. - Я и пытаюсь. Готов к любому поручению, не предусмотренному Уголовным кодексом. Не гожусь также для холуйства, подхалимажа, клеветы и доносов. Мальчик мне нравился все больше. Импонировала лаконичность и четкость его ответов, его непоказная самоуверенность и убежденность в своей правоте. Такой паренек, подумал я, ни увиливать, ни лгать не будет. - Вы член Общества филателистов? - спрашиваю я опять. - Давно. - Нас интересуют ваши отношения с одним из членов того же общества. Я имею в виду Ягодкина Михаила Федоровича. Шелест отвечает сразу же, не обдумывая ответ: - Отношения несложные. Работодатель и работник. Поручающий и порученец. В общем, помогаю ему пополнять его отличную, кстати, коллекцию. - Каким образом? - Во-первых, я сотрудничаю в журнале "Филателия СССР" и все сведения о новых почтовых марках получаю, так сказать, из первых рук. Знаком я и с рыночной стоимостью любой редкостной марки. Кроме того, я одессит, и в Одессе у меня в Черноморском пароходстве уйма знакомых. Есть среди них и мои коллеги по страсти к почтовой марке. Вот я и связал Ягодкина с одним таким собирателем, а именно с барменом теплохода "Колхида" Тихвинским, которого все называют просто Кир. У Ягодкина связи с некоторыми специализированными магазинами за границей. Он хотел послать несколько новых советских марок, в частности блок "Союз" - "Аполлон", и обменять их в Марселе на марки, посвященные Антарктической Америке и дрейфующим полярным станциям США. Кир это сделал, и марки я Михаилу Федоровичу привез, небесплатно, конечно. - И без инцидентов? - Вы проницательны, - смеется Шелест. - Инцидент был. Правда, не при передаче, а два дня спустя у него дома на вечеринке. Я захмелел и разболтал по дурости о том, что Кир ходил в Марселе в марочный магазин вместе с механиком теплохода, и о том, что он в этом же магазине купил для себя кучу разных экзотических марок. Узнав об этом от Кира, я нашел механика и перекупил у него десяток марок из Нигерии, Конго, Камеруна и Коморских островов. Две из них я уже здесь, в Москве, сменял на чудесную датскую марку, выпущенную к двухсотлетию американской Декларации независимости, номинальная стоимость 70 + 20 рэ, ну и я отвалил за нее какую-то толику. Так вот, когда я рассказал об этом, Ягодкин буквально рассвирепел. Оказывается, я обязан был показать ему все купленные и обмененные в Марселе марки, он не претендовал на них, но обязательно хотел их лицезреть. Ну, я привез их ему на другой же день, кроме тех двух, обмененных уже здесь, в Москве. - Марки со штемпелем или без? - Нет, все новехонькие. - Ну что ж, - говорю я, - будем считать, что о Ягодкине пока достаточно. А что вы скажете о Челидзе? Он ваш друг, кажется? - Друг? Вы хотите сказать: знакомый. Другом Челидзе может быть такой же подонок, как и он сам. - Интересно. А почему? - Прежде всего потому, что он человек неинтеллигентный и нечистый. Едва ли шибко грамотный. Когда-то застрял в шестом классе десятилетки, на том и остановился. Диктанта ему не давайте: стыдно будет читать. К географии он относится, как мадам Простакова, только вместо извозчиков гоняет на собственной автомашине. Якобы коллекционирует марки, но отличить Конго от Камеруна не сумеет. А почему нечистый? Потому что духовно нечистоплотный, готовый на любую подлость, на любое преступление, если оно покажется ему безнаказанным. - Где же он работает? - Говорит, что свободный художник, что-то лепит, что-то малюет. Церковники его иногда приглашают - платят здорово. В мастерской у него, по-моему, никто никогда не был, да и существует ли таковая, мне неведомо. А зарабатывает он не меньше, чем какой-нибудь завмаг. Мастер утилизировать потребности и чаяния современного мещанина. Может достать любой импорт: от французских духов до американских джинсов. И притом не только шмотки. Одному моему приятелю он достал, например, японский транзисторный телевизор "Шарп", а я, например, купил через него пишущую машинку "Оливетти". - А валютой не балуется? - Не знаю. Сертификатами он, правда, расплачивался как-то. Но сертификаты были не его, а ягодкинские. А вот тайна их союза для меня сокрыта. - Значит, союз все-таки есть? - Несомненно. Откуда, например, возникла Раечка - любовная страсть почтенного Михаила Федоровича? Ее где-то разыскал и подготовил для этой роли Жора. Откуда появилась Лялечка? Из того же источника. Оттуда же "Волга", и мебельный антиквариат, и редкие марочки. - А откуда валюта у Ягодкина? - Врать не хочу. Не знаю. Но слыхал, что где-то за рубежом у него есть родня, которая ему иногда что-то подбрасывает. Вот и нужен Челидзе, чтобы денежки где-то пристраивать. Странный он человек, товарищ полковник, порой даже и не поймешь, что и зачем ему нужно. На днях приходит ко мне и просит: напиши мне сценку какой-нибудь научной конференции при испытании, скажем, какого-то прибора. Нужно, мол, для одного розыгрыша. Он знает, что я научную фантастику люблю и физику знаю: все-таки специальный институт окончил. Напиши сценку как бы для радиопередачи: ничего не видно, а все слышно. А я, мол, на магнитную пленку перепишу. Подробности объяснения за мной, а гонорар полсотни. Ну какой же дурак откажется? Я и написал. Кратенький диалог на испытании прибора для определения состояния вещества в магнитном поле. Прочитал. Жора сказал: "Блеск", выложил полста и умчался. Ну зачем ему понадобилась эта псевдонаучная размазня? Голову сломаешь - не разгадать. - А это, - говорю я, - мы у самого Челидзе спросим. И в этот же момент в кабинет буквально врывается Жирмундский. Увидев Шелеста, замедляет шаги и рапортует: - Есть важное сообщение, товарищ полковник. Может быть, отложите пока ваш разговор? - А мы уже кончили. Давайте ваш пропуск, Яков Ильич. Только знаете... - Все знаю, товарищ полковник, - говорит Шелест. И когда он уходит, Жирмундский, не садясь, продолжает: - Я разыскал Еремина. - Где он? - Убит. Сбит машиной. Вот рапорт инспектора ГАИ. Читай. И я прочел. - "Я, инспектор Кунцевского ГАИ, старший лейтенант Горелов И. М., 20 августа в 12 часов 35 минут находился на съезде Минского шоссе у гостиницы "Мотель". В 12 часов 40 минут автомобиль ГАЗ-24 "Волга" с забрызганным грязью номером сбил пешехода, стоявшего у обочины на проезжей части. Убедившись, что к пострадавшему уже сбежались люди и первая помощь будет ему оказана, я начал преследование автомашины, которая, сбив человека, не остановилась. Включив сирену, я преследовал ее, шедшую со скоростью 160 км в час до 21-го км, где у поворота от населенного пункта "Переделкино" водитель ее, не успев затормозить, врезался в самосвал МАЗ-205 с гос. номером ЮБА 32-17. При столкновении нарушителя отбросило в сторону. Машина его загорелась, и водитель погиб. При осмотре тела были обнаружены документы - паспорт серия ХСА ј 522423, выданный 75 о/м г. Москвы 30 марта 1968 г., и водительские права серия ААА ј 324672 на имя Родионова Филиппа Никитича, механика станции технического обслуживания производственного объединения "Мосавтотехобслуживание" ј 12 на Хорошевском шоссе". - Что скажешь, Николай Петрович? - спрашивает Жирмундский. - Конечно, жаль человека, но еще более жаль свидетеля, показаний которого было бы достаточно, чтобы сразу же посадить Ягодкина на скамью подсудимых. А в угрозыске мне сказали, что у Родионова, кроме документов, нашли еще пятьсот рублей сотенными купюрами. Цена убийства, так, что ли? Я молчу. Сказать, что я удивлен, не могу. Я потрясен. Выбит из седла, как жокей на финише. Два возможных свидетеля выпали из следственного процесса. - Послезавтра возвращается генерал, - мельком вспоминает Жирмундский, - а с чем мы к нему придем? С Лялечкой и Шелестом? Маловато. Правда, отыскался латыш. Он действительно живет в "Национале". Только он не латыш и не Лимманис, а Отто Бауэр из Вены. Представитель торговой фирмы "Телекс". Судя по внешности, в точности соответствует описанию Линьковой. Но вполне вероятно, что будет отрицать знакомство с Ягодкиным. Тем более что Ягодкин за эти дни в "Национале" не появлялся. - У нас есть еще Немцова и Чачин, - говорю я.

19

Чачин звонит мне домой в половине десятого: - Я уже звонил вам, Николай Петрович, но телефон не отвечал. В управлении вас тоже не было. Рейс во Франкфурт-на-Майне в десять сорок. Как вы и предполагали, Ягодкин напросился меня отвезти в аэропорт. О паспорте не спрашивал. Проводит он меня только до Шереметьевского аэропорта. Я настоял, даже сказал вспыльчиво: я, мол, не маленький, меня даже родители не провожают, а если он мне в чем-то не доверяет, то может свои марки забрать: они у меня в бумажнике. Он пожурил меня за мальчишескую вспыльчивость и, по-моему, очень неохотно согласился. Поэтому полагаю, что он будет незаметно за мной наблюдать во время посадки. А я, как мы условились, постараюсь скрыться в толпе и служебным входом пройти в кабинет начальника аэропорта. Я уже договорился с товарищем майором, что он будет меня ждать за десять минут до посадки. Там же я и передам ему марки. Товарищ майор сказал, что отвезет меня домой прямо от служебного входа, а завтра я могу уже возвращаться в свой отдел. - Вношу поправку, Сережа, - говорю я. - Завтра вы целый день посидите дома. Никуда не выходите, двери не открывайте, к телефону не подходите. А на все справки о вас лично и по телефону пусть ваши родители отвечают, что вы уехали за границу. Вот так. Ну а завтра доложите своему начальству, что выполнили наше задание и откомандированы к себе в отдел. Жду Жирмундского. По моим расчетам, если отправка самолета не задержится, он будет у меня в первом часу. Жду, покуриваю, читать не хочется, и я мысленно подвожу итоги сделанного. Если добытая таким образом марка окажется шифровкой, это можно будет установить только завтра в экспертизе, и с докладом генералу все будет в порядке. В нем остается только один пробел - Немцова. Но и его мы завтра заполним. В десять минут первого прибывает Жирмундский. Никаких объяснений не требуется: они у него на лице, как некий вид лучезарности. Молча он протягивает мне марки. Их две - "Аполлон" - "Союз", новехонькие, с бесцветной клеевой поверхностью на обороте. Так же ни о чем не спрашивая, возвращаю марки майору, добавляя только: - Утром сразу же отдай Красовской. Пусть снимет клей. И если это шифровка, тотчас же шифровальщикам. Пусть поторопятся. Не думаю, чтобы шифр оказался таким уж сложным. Расшифруют и без источника. У Красовской уже все готово. Клей смыт, и в лупу на оборотной стороне каждой марки отчетливо видны миниатюрные цифры - почти прилегающие друг к другу пятизначные числовые ряды. Как я и предполагал: шифровка. Немедленно передаю ее шифровальщикам. Генерал будет после трех часов дня, а до этого мы успеем побывать у Немцовой. На работе ее сегодня нет: Жирмундский узнает об этом по телефону. Решаем не вызывать ее в комитет, а нагрянуть к ней на квартиру. Утром она наверняка дома. Так мы и делаем. И тут нас встречает полнейшая неожиданность. Мы только успеваем представиться, как Немцова говорит: - Проходите, товарищи, или граждане, как мне, наверное, нужно вас называть. Я вас давно уже поджидаю. И то, за чем вы приехали, вас тоже ждет - вон там, на столе. На круглом полированном столике посреди комнаты лежит плоская миниатюрная кассета с магнитной пленкой. Я еще недоумеваю, но Жирмундский сразу находится: - А давайте-ка мы присядем к столу, если позволите. И сами садитесь. И рассказывайте обо всем с самого начала. - Со знакомства с Ягодкиным? - Зачем? Сначала о себе, о своей работе. Я гляжу на Немцову и не вижу никаких следов беспокойства на ее строгом, красивом, не приукрашенном косметикой лице. - Зовут меня Немцова Раиса Григорьевна. Мне двадцать шесть лет. Работаю в институте секретарем директора. Никаких секретных материалов у меня на работе нет, или, вернее, они через меня не проходят. Для этого есть другие люди и другие виды хранения. - И Ягодкина это устраивало? - спрашиваю я, словно упоминание Ягодкина в нашем разговоре само собой разумеется. И Немцова не удивляется, сразу отвечает: - Нет, конечно. Он очень настаивал, чтобы меня допустили в круг этих людей. - Перед кем настаивал? - Передо мной, ясно. Ни с кем в институте он не был связан. - И что же вы ему ответили? - То, что я не физик, а у нас все сотрудники или доктора, или кандидаты наук. У директора даже стенографистки со специальным образованием. А у меня и высшего нет: с третьего курса пединститута ушла - замуж вышла. Когда же муж умер - он тоже в этом институте работал, - меня Анастас Павлович взял к себе личным секретарем. И никакой соучастницей Ягодкина я не стала вот до этой штуки. - Она небрежным жестом указывает на катушку с магнитной пленкой. И опять мы не спрашиваем, что это такое, ждем, что расскажет сама, а она говорит, говорит, говорит, словно хочет сразу выложить все, что скопилось в душе, о чем она думала и передумала. - Меня привлекла в Ягодкине не только его трогательная заботливость и даже не чисто мужской интерес ко мне как к женщине, хотя в доме у него я чувствовала себя неуютно рядом с ухоженной и красивой, но почему-то завидующей мне Лялечкой. Привлекло меня в Ягодкине его внимание к моей работе, даже к самым скучным в ней мелочам. Ну какой мужчина будет интересоваться тем, как проходит мой служебный день в институте, кто заходит к директору, кто даже просто проходит мимо меня. И я рассказывала и радовалась, что есть у близкого мне человека не только интерес к моей внешности или к одежде, хотя одевалась я всегда очень скромно, а интерес к мелочам моей жизни, о которой-то и рассказывать было некому. А Ягодкин все расспрашивал, и всем интересовался, и очень хотел, чтобы на работе меня оценили и допустили в свой ученый круг. Он даже книгу мне подарил - вон лежит так и нераскрытая. "Физика высоких энергий". Я в ней ни строчки понять не могу. Да Ягодкин и сам не стал читать, не моя, говорит, специальность. Вот, мол, прочтешь и будешь с ними на равной ноге. "Ну хоть по страничке в день читай, что совсем непонятно, пропустишь, но картина-то всей вашей работы тебе будет яснее, и с людьми легче сходиться будешь". Что и говорить, приятно было мне такое внимание, такое участие в моей личной жизни, только книжка эта не для меня писана. Но вот однажды случился у нас такой разговор... Она задумывается, приглаживая рукой свои светлые, чуть вьющиеся волосы, и я смотрю на ее тонкие и длинные пальцы и думаю: этим бы пальцам с тончайшими механизмами работать, а не пропуска подписывать и телефонную трубку поднимать, соединяя директора с городом. А ведь Ягодкин знал фон той среды, в которую стремился проникнуть, знал, кто есть кто в этой среде, и мечтал только о том, чтобы покорная ему Раечка сумела бы стать необходимым каналом связи. - Любопытный разговор, - продолжает она задумчиво. - Спросил он меня как-то: хорошо ли работают наши телефоны, не вызываем ли мы иногда телефонных мастеров для починки? Я ответила, что подобных случаев не помню. "А пропустили бы к вам такого мастера, если бы это понадобилось?" - "Конечно, пропустили бы". А он как-то, не смотря мне в глаза, говорит: не могла бы я устроить такой пропуск Челидзе под видом телефонного мастера? "А зачем? - спрашиваю. - Ведь обман это, и Челидзе не к чему глазеть на то, что его не касается". - "Ну какой же это обман, - говорит он. - Пустяк, придет человек и уйдет". Кстати, в телефонах Жорка разбирается не хуже профессионала. Отвернет гайку, заглянет внутрь аппарата и уйдет. "Не спорь, девочка, слушай старших и запоминай. Челидзе должен сам взглянуть на окружающую тебя обстановку. Он и придет к тебе завтра в половине третьего, а ты ему пропуск закажешь. Ничего плохого не будет, это я тебе обещаю". Ну, я и уступила, и Анастаса Павловича обманула, и пропуск Челидзе заказала, и его в кабинет пустила. Только он что-то быстро оттуда вышел, даже не бледный, а серый какой-то и, уходя, шепнул: "Будь завтра вечером дома, приду. И Ягодкину ни полслова". Мы с Жирмундским слушаем не перебивая. Картина выписывается действительно интересная. Что Челидзе собирался сделать с телефоном в кабинете директора, нам понятно, но мы ждем подробностей и не сомневаемся, что они будут не просто интересны - сенсационны! А она продолжает так же спокойно: видимо, уже все продумала и решила: - Челидзе действительно пришел через день вечером и принес эту кассету с пленкой. И то, что он сказал притом, было страшно. Оказывается, он должен был вмонтировать в телефонный аппарат Анастаса Павловича какое-то записывающее устройство, а включалось оно, когда я поднимала трубку у себя на столе. Ягодкин предупредил меня об этом: сними, мол, трубку, как только все соберутся в кабинете, подержи минуту, не больше, и клади на рычаг. Вот и все. Но Челидзе сказал, что ничего он не вмонтировал, не сумел при посторонних: кто-то стоял подле него и смотрел, что он делает. Ну и струсил, говорит, открыл аппарат и закрыл, объяснил, что все, мол, в порядке, и ушел. "А тебе говорю, что с меня хватит! А не то десятку заработаешь в колонии с усиленным режимом. Вот тебе кассета, я ее сам сработал на совесть: такой физик, как Ягодкин, охмуреет. А ты, - говорит, - скажешь Ягодкину, что из аппарата я ее вынул, когда ты меня на другой день снова вызвала и в кабинет пустила". И об этом вторичном визите Челидзе в институт у нас с Ягодкиным тоже было условлено. Да еще Жорка скривился и добавил: "Отдашь кассету Ягодкину - тебе хоть передышка будет, пока совсем не завербовал. Могу, - говорит, - и другой совет дать: если жизнь дорога, сразу с кассетой к чекистам иди, срок меньший дадут, а то ведь у Ягодкина и до вышки прямая дорога. Ведь он сам подневольный, а хозяева его за границей в какой-нибудь "Свободной Европе". Оттуда и приказы шлют, а он нас завербовывает. Я-то лично смываюсь, в колонию неохота, а жить можно везде, если умеешь. Здесь же хана всем, помяни мое слово. И за Ягодкиным следят, он уже сам это чует - только смыться ему некуда, и возьмут всех нас, голубчиков, за шиворот, если дураками будем. А я не дурак и в такую дыру залезу, что никому даже присниться не может". С этими словами он и ушел. Вот и жду, кто придет раньше - вы или Ягодкин. Слава богу, что пришли вы. Ну и забирайте, а вот и кассета. В общем, все. - Нет, не все, Раиса Григорьевна, - подытоживает Жирмундский. - О сроках пока говорить не будем - все у нас впереди. И забирать вас не будем, а кассету возьмем. Только где же записывающее устройство? - А он его в Москву-реку выбросил. Крохотный такой аппаратик, заграничный. Я-то его не видела, Челидзе рассказал. "Не хочу, - говорит, - чтобы эта гадость мне жизнь сократила, а то Ягодкин сам ее сократит с помощью своего Фильки". Ну а мне что Ягодкину сказать? Я ведь не актриса, сыграть не сумею. - Небольшую рольку все-таки придется сыграть, Раиса Григорьевна, - говорю я, постукивая пальцами по миниатюрной кассете. - Скажитесь больной, расстроенной, допустим, выговором начальства за то, что пускаете в кабинет посторонних. Словом, придумайте, это не так уж трудно. А на вопрос о кассете удивитесь, скажите, что Челидзе не заходил, в институте вторично не был и никакой кассеты с пленкой вам не передавал. Пусть Ягодкин поволнуется и сам поедет Челидзе разыскивать. - А если найдет? - Тогда и мы его у вас найдем. Ведь от Челидзе он опять к вам приедет. В общем, мы вам позвоним сегодня же.

20

В комитете секретарь сообщает нам, что генерал уже вернулся, находится у себя и ждет нас с докладом. Его перебивает телефонный звонок. - Александров звонит, Николай Петрович. Передаю трубку. Я слышу в трубке какое-то неясное бормотание. - Что с вами, товарищ лейтенант? Вы больны? Александров - это сотрудник, которому поручено наблюдение за Челидзе. Он явно чем-то напуган. - Неувязочка вышла, товарищ полковник. Виноват. Исчез Челидзе. - Как исчез? - Он прибыл домой в двадцать два сорок пять. Я засек время. Прибыл на своей "Волге". Машину оставил во дворе. Вошел в подъезд. Это с улицы. Живет он в однокомнатной квартире на четвертом этаже. Сразу же осветились оба окна - и на кухне и в комнате. Примерно через час - времени я не засек - та же "Волга" выехала со двора и с большой скоростью помчалась по улице. Из подъезда никто не выходил, и свет в окнах квартиры Челидзе продолжал гореть. Думаю, если машину угнали, рискну подняться и позвонить. Никто не открыл дверь. Позвонил еще раз. Тогда я толкнул дверь, а она открыта. И квартира пуста. Платяной шкаф настежь, ящик с рубашками выдвинут, часть носильных вещей отсутствует, ящики письменного стола тоже открыты - при поверхностном осмотре ни документов, ни денег не обнаружено. - Как же он мог бежать с четвертого этажа, если он, как вы утверждаете, не выходил из подъезда? - Окна комнаты были закрыты, но открыто окно на лестничной клетке. А рядом по стене дома проходит пожарная лестница. Правда, она обрезана на высоте трех метров от земли, но спрыгнуть оттуда нетрудно. - Вы будете строго наказаны, Александров, за то, что упустили Челидзе, - с трудом сдерживаюсь, чтобы не накричать на незадачливого сотрудника. Жирмундский криво улыбается. Он все уже понял. - Перехитрил нас Георгий Юстинович. - Немедленно объявите розыск Челидзе. - Он мог удрать и с фальшивым паспортом. - У нас есть его фотокарточка. Размножьте и разошлите. Мы не имеем права его упустить. Даже стыдно к генералу идти. К генералу действительно идти стыдно. Мы много сделали, но и многое проглядели. А генерал все помнит. И то, что кажется нам бесспорным, может вызвать не один и не два коварных вопроса. - Да еще шифровальщики копаются, - вздыхаю я. - Текст уже расшифрован, - подсказывает Жирмундский. По-видимому, цифровые комбинации не вызвали у них больших затруднений. Опыт шифровки, отличное знание лексики и семантики языка, привычный подбор наиболее часто встречающихся в языке букв, умение подбирать концы слов к их началам, а начала к концам создали в результате почти телеграфный без предлогов и знаков препинания, но, думаю, точный опус. "ИНЖЕНЕР ОТКАЗАЛСЯ ПРИШЛОСЬ УСТРАНИТЬ ИНСТИТУТЕ УЖЕ ЕСТЬ СВЯЗНОЙ ПОДГОТОВЛЯЕТСЯ ЗАПИСЬ ИСПЫТАНИЯ ПРИБОРА СОСТОЯНИЯ ВЕЩЕСТВА МАГНИТНОМ ПОЛЕ ПЛЕНКУ ПЕРЕДАМ ОТТО НЕОЖИДАННО ОБНАРУЖИЛ МНОГОКРАТНУЮ СЛЕЖКУ ЕСЛИ ПРОВАЛ ОТТО СОГЛАСЕН ВАРИАНТ ЗЕТ ХАРОН" - Все понятно, - говорю я. - Кроме одного. - Вариант зет. - Именно. - А может быть, вариант Челидзе? - Теоретически возможно, тем более что Отто согласен. Новый паспорт, новая личность. Какая-нибудь глухомань. Зубные техники везде нужны. Только практически трудно осуществимо. Не так оборотист, как Челидзе, и не так прыток. - Все равно у нас козырь для генерала. Даже не просто козырь, а козырной туз. - Жирмундского всегда заносит на поворотах. Меня тоже заносит. - Два туза. Шифровка и пленка. По предложению генерала я опускаю хорошо ему известную предысторию дела и начинаю с того, что уже было с ним обусловлено - с поисков "дружка-фронтовичка", загнанного Ягодкиным в исправительную колонию. Рассказываю о том, как нашел его с помощью МВД, и о трехдневном пребывании Ягодкина в плену у гитлеровцев, откуда, как известно, добровольно не отпускали. Кладу на стол и заявление Клюева, собственноручно им написанное. Генерал читает. Долго, внимательно, не поднимая глаз. - Любопытный документ, хотя и скомпрометированный. Ягодкин отвергнет его как месть за донос. - Донос как анонимка в суде не рассматривался. Клюев признался сам, считая, что в уголовном розыске до всего докопались. О Ягодкине отзывался с уважением и благодарностью, до последних минут нашего разговора не раскрывался. - Но ты же сказал ему о доносе. - Я показал ему анонимку, и он все понял. Я говорю решительно, убежденно, не взвинчиваясь. Я был следователем на допросе Клюева. А следователь всегда знает, когда человек лжет. Следователь - это психолог, хирург, вскрывающий скальпелем мысли тайное тайных - душу человеческую. Я знал, что Клюев говорил правду. - Вы забыли о человеческой совести, товарищ генерал. Даже разбойничья совесть не молчит, когда ее оскорбляют. Клюев не мстил, говорила оскорбленная совесть. Генерал улыбается. Он меня понял. - Обычно победителей не судят, Соболев. Ты прав. Продолжай. И я продолжаю. О поликлинике, о филателистах, о том, почему мы не допрашивали Челидзе и Родионова, о самых обыкновенных советских марках, путешествующих в складках чужих бумажников, об удаче Сережи Чачина. Чачинский маскарад веселит генерала. - В замшевой куртке, говоришь? И в голубых штанах? И волосы до плеч? - Ну, не до плеч, конечно. Но стричься я ему запретил и усы заставил отращивать. Стиляга по всем статьям. - Хотел бы я посмотреть на этого красавчика. - Могу предъявить его в наличии. Он в отделе у Маркова. - Его не предъявлять, а награждать нужно. На-граж-дать! Ясно? И не ждите для этого торжественных дней. - Будет сделано, товарищ генерал. Так мы доходим до зашифрованной марки. Генерал читает и перечитывает полученный от шифровальщиков текст. Лицо хмурится. - Что значит "пришлось устранить"? - спрашивает он. Голос его заморожен до предела. Скрепя сердце собираюсь ответить, но меня перебивает Жирмундский: - Разрешите доложить, товарищ генерал. И рассказывает все о Еремине и о его гибели на Минском шоссе. - Потеряли свидетеля? - кричит генерал. - Человека вы потеряли, майор. А человеческая жизнь дороже любых свидетельских показаний. И ведь это ваш промах, полковник. И не промах, а вина. Ви-на! - Мы его не сразу нашли. Исходные данные невелики... - Исходные данные... О человеке разговор, а вы: исходные данные... Прозевали маневр врага. Надо было искать Еремина, а за остальными поглядывать. Генерал прав. Чекист на операции должен предвидеть все. Ведь мы имеем дело не с трусливым человечком, испугавшимся в плену пытки и со страху предавшим Родину, а с коварным и злобным хищником, готовым продать Родину трижды, если ему трижды заплатят. Сейчас он загнанный на охоте волк, не пожалевший ни одной человеческой жизни, если можно спасти свою драгоценную. Хозяева его щедры и беспринципны, так он и сделает все, что от него потребуют. Мне даже думается, что он не жалеет о содеянном там, на фронте, во время отступления из Минска. Чем он лучше Фильки Родионова? Тот убивает за пятьсот рублей, этому платят тысячи. Перспективный агент, ухитрившийся прожить безнаказанно более тридцати лет в шкуре безобидного врача-протезиста. Ты выследил волка, Соболев, и ты его поймаешь, но ты не имеешь права на ошибку и заслуживаешь бесспорного за нее наказания. - О наказаниях будем говорить потом, - словно откликается на мою мысль генерал. - И не здесь. Продолжайте доклад, полковник. Что значит "вариант зет"? - Мы еще этого не выяснили, товарищ генерал. - А "связной в институте" и "магнитная запись испытания прибора"? - Разрешите воспользоваться вашим магнитофоном. Это та самая запись, которую Челидзе привез Немцовой. Генерал согласно кивает. Я вкладываю в магнитофон катушку с магнитной пленкой и включаю запись. Слышен шум голосов, кто-то заканчивает фразу, ему отвечает другой, тут же присоединяется третий. Сколько человек беседуют, сказать трудно. Голоса повторяются, иногда с промежутками, иногда сразу, один за другим: "...обычная вакуумная камера, стекло и металл. ...смысл эксперимента в том, что с помощью направленного взрыва сжимается пространство, в котором локализовано магнитное поле. ...ясно, конечно: взрыв сжимает контур связанного с ним поля. ...значит, импульсный разгон? ...в общем-то, испытание в производственных условиях производится при более высоких температурах. ...а что получится? ...выход в интервал больших полей может дать качественный скачок в состоянии вещества. ...сколько эрстед? ...подождите, когда магнитное поле достигнет расчетного значения. ...а в результате? ...полупроводники становятся металлами, а металлы - полупроводниками". Голоса потише, почти шепот: "...в общем-то, малоубедительно. ...а ты чем занят? ...предполагаю следующий ход Карпова в его телевизионном матче". Кто-то кричит: "...не мешайте, товарищи! ...считаю: пять, четыре, три, два один... нуль! ...посмотрел бы на шкалу показателей. ...в сущности, та же вакуумная камера, магнитное кольцо и та же сверхдистиллированная вода". Смешок: "...святая вода! ...поле как бы ряд параллельных ладоней, поставленных то по вертикали, то по горизонтали. ...а уровень радиации? ...прошу не мешать!" Молчание. Пленка идет без слов, кто-то кашляет. Потом снова включается голос: "...в лабораторных условиях температура средней кинетической энергии молекул достигнет десяти, может быть, даже двенадцати тысяч. ...подсчеты потом. ...давление такого поля - это миллионы атмосфер. ...а изменение внешней среды? ...глупый вопрос. Какой? Ведь испытывается давление в магнитном поле". Повторяется шепот: "...поехал. ...а ты нашел ход Карпова?" Пленка обрывается. Ведь катушка миниатюрна и вместе с записывающим устройством предназначена для вмонтирования в обыкновенный телефонный аппарат. Все мы недоуменно молчим. Переглядываемся. Общее психологическое состояние, в каком мы находимся, я бы точно назвал растерянностью. - Может, еще раз пропустим? - осторожно предлагает генерал. - Зачем? - пожимает плечами Жирмундский. - Все мы знаем, что это липа. - Я не физик, - говорю я. - Физику забыл со школьных лет, да тогда нас такой и не учили. Все мы знаем о физике только то, что читаем в газетах, названия да имена. Эйнштейн, Дирак, атом, вакуум, протон, нейтрон, позитрон. И если не отталкиваться от липы, то кто из нас, прочитав этот диалог в какой-нибудь книге, усомнился бы в его правдоподобии? Жирмундский пытается возразить: - Я бы рискнул. Почему испытания проходят в кабинете, а не в лаборатории? - А если кабинет, скажем, соединен с лабораторией? Бывают же такие совмещения, - предполагает генерал и продолжает: - А что, если эту дезу вернуть Ягодкину? Ведь он знает о физике не больше нас. - Он передаст ее Отто Бауэру. В точности, как в шифровке, - отвечает майор. - Вы думаете, Бауэр знает физику лучше? А экспертов здесь под рукой у них нет. Есть смысл, майор, выпустить дезу с Бауэром, определенно есть. Пошлите ее Немцовой с нарочным, сговоритесь по телефону, подскажите ей, как вести себя с Ягодкиным. Ну а мы посмотрим, как развернутся события. Жирмундский, забрав пленку, уходит. Мы остаемся вдвоем с генералом. Один на один. И я предвижу все, что он мне сейчас скажет. И он говорит именно то: - У тебя две ошибки, Соболев. И серьезные. Еремин и Родионов. Убийцу, конечно, не жалко, но живой он был бы нужнее нам, чем мертвый. - У меня три ошибки, Иван Кузьмич. - Я обращаюсь к нему так, потому что мы вдвоем и разговор неофициальный. - Третья - Челидзе. Мои сотрудники упустили его. - Сбежал? - Вчера ночью. Или заметил слежку, или испугался встречи с Ягодкиным. А может, и то и другое. Не выходя из подъезда, через окно в лестничной клетке спустился по прилегающей к стене пожарной лестнице и удрал на своей машине. - Объявлен розыск? - Да. Уже размножена и разослана его фотокарточка. - Найдем. - Генерал неожиданно снисходителен. - Главное сделано: то, что ты предвидел, ты и доказал. Количество фактов перешло в качество. Косвенные улики легли по прямой... Если Бауэр клюнет на приманку, мы охотно пожелаем ему успеха в доставке дезы по адресу. Воображаю рожи его хозяев, когда их эксперты обнаружат липу. Когда возьмешь Ягодкина? - Сегодня Немцова отдаст ему катушку с пленкой. Завтра он передаст ее Бауэру. Тогда и возьмем. - Слушай... а если не брать? Если поиграть с ним и с его хозяевами? Я думаю об этом. - Бессмысленно, товарищ генерал. Ягодкин сам себя проиграл. Кто ему станет верить после этой пленки? - Ты прав. Стало быть, действуй...

21

В кабинете меня поджидает Жирмундский. - Как генерал? Все еще рассержен? - Нет, доволен. Даже очень доволен. Правда, с оговорками. Еремина он нам не простит. Да мы и сами себе не простим... Жирмундский согласно кивает. Что ж поделаешь: наша вина. - Отослал Немцовой катушку? - Тотчас же. И с ней поговорил. - Не подведет? - Нет. Сделает, что требуется. Жду ее звонка. Я молчу с чувством охотника, выследившего добычу. Нервы как струны. Даже в голове отзвук. Звенит. - А как с Челидзе? - Послал Булата в Тбилиси. Он там всю Грузию подымет. Тем более что у Челидзе брат в Тбилиси. Зачем-то перебираю на столе какие-то папки. Заглядываю в блокнот, хотя и знаю, что ничего в нем не записывал. Время течет медленно-медленно, как жидкий мед. Десять минут, двадцать, час... Говорить не хочется. Наконец-то долгожданный звонок. - Соболев слушает. Здравствуйте, Раиса Григорьевна... Был, говорите, сейчас же ушел? И катушку взял? Хорошо. Спешил? Ясно зачем. Немедленно звоните, как только опять появится. Очень важно, каким он появится. Вы поняли, Раиса Григорьевна? Прекрасно. Жду. Жирмундский ни о чем не спрашивает. Он все понял. - Я думаю, он в "Националь" поехал. - Я тоже. Будут вместе прослушивать. Хорошо бы, Александров додумался позвонить. Нам очень важно знать, с каким настроением он вышел от Бауэра. Александров звонит через час: - Я из "Националя". Ягодкин вышел красный, потный и, по-моему, очень довольный. И сейчас же в бар. Пьет коньяк прямо у стойки. - Кто в машине? Вы и Зайцев? Не упустите. Он может поехать к Немцовой. Если он задержится у нее, там и берите. Уйдет рано, проследите куда. Если за город, предупредите по линии, чтобы задержали машину. Все. Трудно ждать, ничего не делая. Но мы ждем. Проходит минут сорок, а звонка от Немцовой нет. Куда же поехал Ягодкин? Где он сейчас? Узнал я об этом не сразу. Может быть, час-два прошло... Но долгожданный звонок Немцовой сразу насторожил. Говорит она хрипло, с одышкой, с трудом подбирая слова: - Только что ушел Ягодкин. Пробыл около часу, не больше. Но какой же мразью он оказался! Говорю непонятно, потому что нижняя губа у меня разбита: уходя, он ударил меня кулаком в лицо... - Как это случилось? - Я почти кричу. - Даже говорить не хочется... Пришел, насквозь коньяком пропахший, швырнул пиджак на диван, да так швырнул, что бумажник вылетел, и сказал, что идет в ванную: ему надо, мол, принять душ, побриться и привести себя в порядок. Пока он мылся, я подняла бумажник, открыла его и увидела немецкий паспорт на имя какого-то Отто Бауэра, чужие, несоветские деньги и билет на самолет до Вены на сегодня в восемь тридцать вечера. Когда он вышел из ванной, я подаю ему бумажник и спрашиваю: "Почему у тебя немецкий паспорт с твоей карточкой, на чужое имя и чужой билет на авиарейс до Вены?" Так он даже позеленел от злости. Ткнул бумажник в карман и схватил меня за горло. "Я тебя задушу, - говорит, - сволочь, научу, как в чужих карманах шарить". А потом кулаком в лицо ткнул и ушел. Я тут же вам и звоню. - Вот что, Раиса Григорьевна, - говорю я, - никуда не улетит ваш Ягодкин с чужим паспортом. Мы им займемся. А вы закройте дверь на все замки и никому не открывайте, кто бы ни позвонил. Я вам сам позвоню утром, а до моего звонка никуда не выходите. Мало ли что может случиться. - Что там произошло? - волнуется Жирмундский. - Сегодня в двадцать тридцать Ягодкин вылетает в Вену с паспортом Отто Бауэра. - А фото? - В паспорт вклеена фотография Ягодкина. Видимо, это и есть "вариант зет". Если агенту угрожает опасность разоблачения, загнать его куда-нибудь в глубинку с паспортом на другое имя. А вышло, что не в глубинку, а на Запад, в царство "инакомыслия". И каким образом это вышло? Зачем хозяевам Ягодкин за границей - без знания языков, без опыта разведчика? Марками в киоске торговать? Чепуха! Не мог Бауэр подарить ему свой паспорт с авиабилетами в придачу, если сам сегодня собирается в Вену. Тут что-то другое. Почему молчишь? - Есть мыслишка, Николай Петрович. Может быть, Ягодкин просто украл у Бауэра его билет и паспорт. А дома свою карточку вклеил. Могло так случиться? Могло. А где это было, неважно. В баре ли, где вместе выпивали и Бауэр, расплачиваясь, оставил на стойке бумажник, а Ягодкин его подобрал или дома, где Бауэр, скажем, повесил пиджак на спинку стула. Всегда можно украсть документ, если знаешь, где он лежит. - Но ведь Ягодкин знал, что Бауэр перед поездкой в аэропорт, не найдя бумажника с деньгами и документами, обязательно позвонит портье, а тот дежурному ближайшего отделения милиции, - недоумеваю я. - Ведь это же неминуемый провал и арест в аэропорту. На что же рассчитывал Ягодкин? - Бауэра он знает лучше нас, Николай Петрович. И не позвонит тот ни портье, ни в милицию. Незачем. И новый паспорт, и билет на самолет ему все равно выдадут в посольстве с отсрочкой на день. Спросишь, для чего ему спасать провалившегося агента? Так ведь как агент Ягодкин с украденным паспортом для него все равно потерян. В глубинку теперь его уже не загонишь, а его арест в Москве может быть источником непредвиденных неприятностей для самого Бауэра. Так пусть уже занимается им венская полиция. Я соглашаюсь. Возможно, Жирмундский и прав. До завтрашнего утра Бауэр не будет беспокоить ни милицию, ни посольство. А если мы ошибаемся, Ягодкин все равно будет задержан или нами, или угрозыском. Бауэр знает, что Ягодкин "засвечен". Не сегодня-завтра его арестуют. Что он будет говорить на допросах? Кого назовет? Многих, многих - Ягодкин не из молчунов. И о Бауэре поведает, о скромном иностранце. И вот результат: Отто Бауэр - персона нон грата. Черта с два он получит когда-нибудь въездную визу в СССР. А значит, прощай, карьера связника... Нет, Бауэр предпочтет поиграть в растеряху-иностранца в надежде, что Ягодкину удастся улететь в Вену. А уж там им займутся как следует. Там Бауэр в самых ярких красках опишет коварство бывшего разведчика, докатившегося до воровства. - Есть еще и третий вариант, - размышляет Жирмундский. - Бауэр сам прибудет в аэропорт. - Исключено, - говорю я. - Возможность нашего вмешательства может быть им предугадана. А тогда зачем ему рисковать? Вероятно, он все-таки надеется, что Ягодкин улетит. - А не упустим? - За его машиной следуют Зайцев и Александров. Надеюсь, они уже догадались, куда он направляется. До вылета еще полтора часа. Тут и моя "Волга" успеет. Жирмундский явно недоволен, что мы едем не вместе. - А нельзя ли воссоединиться? - Нельзя. Нас там и без тебя трое. А ты нужен здесь. И не отходи от стола. Через какие-нибудь четверть часа Александров или Зайцев тебе просигнализируют. Скажи им, что, если я почему-либо опоздаю к авиарейсу на Вену, пусть берут его без меня. Прямо у трапа. Но, вероятнее всего, я успею. У меня в запасе час с лишним. Я даже не беру оружия. Ни стрелять, ни сопротивляться Ягодкин не будет. Поймет, что игра проиграна, и будет рассчитывать на свою изворотливость или на недостаточность наших улик. Ведь загадки Чачина он не разгадал и о расшифрованном тексте его сообщения на марке не знает. Август сейчас, как июль, - сухой и жаркий. В городе двадцать восемь градусов. Но от ветра, врывающегося в полуоткрытое окно машины, мне хорошо и прохладно. Навстречу бегут желтые огни фар, путевые знаки, высокие фонари над дорогой, чернеющая в сумерках придорожная трава и неизменный кусок шоссе впереди, где-то всегда обрезанный темнотой. Что ж, Ягодкин не улетит, он даже не подымется по трапу, я тут же попрошу его отойти в сторону - и, наконец, делу венец. Только надо успеть вовремя. А вот и аэропорт. Я проделываю все необходимые формальности, ставлю машину, где ей положено ждать, и прохожу через служебный вход в помещение аэровокзала. Я не люблю вокзальной обстановки, разношерстной пассажирской толчеи, суетни у касс и окошек для справок, у буфетных киосков с теплым лимонадом и зачерствевшими бутербродами. Кресла для пассажиров всегда заняты, присесть негде, а у меня еще полчаса свободного времени. Встречи с Ягодкиным я не боюсь: меня трудно узнать в роговых очках с дымчатыми стеклами, в модной шляпе с широкими полями и в светлом плаще, купленном в Бухаресте прошлым летом. Впрочем, для маскировки я еще покупаю у входа букет с гладиолусами. Люди чаще глядят на цветы, а не на человека с букетом. Он их внимания не привлекает, ну встречает кого или провожает, не все ли равно. Так я прохожу мимо сидящих, что-то читающих, что-то жующих, о чем-то болтающих или скучно молчащих людей. Сразу же нахожу Александрова. Он сидит на диване с "Огоньком" в руках, открытом на странице с кроссвордом. Вероятно, Ягодкин где-то близко. Александров меня не узнает, косит глазом на гладиолусы и возвращается к своему кроссворду. "Столица Венесуэлы, столица Венесуэлы..." - бормочет он еле слышно. - Каракас, - подсказываю я, также не повышая голоса. Он оборачивается ко мне, узнает и уже готов вскочить с официальным приветствием. - Сидеть! - тихо говорю я. - Ягодкин близко? - Через три ряда, напротив. Сидит вполоборота к нам. Закрылся газетой. - А где Зайцев? - Он ведет наблюдение с другой стороны. Я смотрю на часы. Минут через десять объявят посадку. Я почти шепотом говорю о том Александрову. - Мы еще не знаем, на какой рейс у него билет, - отвечает он. - Александр Михайлович приказал ждать вас. - Все правильно. На посадке в толпе пассажиров возьмите его в клещи. Один впереди, другой сзади. Не рядом, конечно. Он вас еще не приметил? - Думаю, нет. Все время читает газету. А вы где будете? - Я встречу его у трапа. Вы подойдете туда же. Лавируя между ожидающими, прохожу на летное поле. Почему я намеревался задержать Ягодкина лишь в последние минуты перед посадкой? Проще было бы арестовать его тут же, в пассажирском холле. Но я хотел взять его, как говорится, с поличным, официально зафиксировав его попытку бежать за границу. Ведь само по себе его пребывание в аэровокзале еще не свидетельствовало об этом. Ведь он мог признаться, что действительно украл бумажник у Бауэра и действительно вклеил в его паспорт свою фотокарточку, но бежать раздумал, собирался уже уехать домой, заменить в паспорте свою карточку бауэровской и вернуть этот паспорт его законному владельцу вместе с просроченным билетом на самолет. Все-таки одним преступлением будет меньше, а другие, мол, надо еще доказать. Нет, я рассчитал все точно: арест при посадке на самолет был хорошим ходом. Король заматован. Все! Только не король он, не король, не годится тут шахматная терминология. Я стою у трапа рядом со стюардессой - очень картинной и обаятельной, как в любом киноэпизоде, где такие вот стюардессы встречают пассажиров у самолета. Она смотрит на меня почти с восхищенным любопытством: мое служебное удостоверение свою роль сыграло. - Вы не полетите с нами, товарищ полковник? - спрашивает она. - Нет, не полечу. Мне тут одного пассажира требуется встретить. - С цветами? - Цветы - это для вас, Лидочка. Я только ждал этого вопроса, чтобы вручить вам букет. - Спасибо. Только, между прочим, я не Лидочка, а Валя. - Простите, Валечка. Тут я с одной стюардессой летал, на вас похожей. Так ее звали Лидочкой. Ну и сболтнул по-стариковски. - Какой же вы старик? Полковник он и есть полковник. Да и совсем молодых полковников не бывает. - А космонавты? - улыбаюсь я. - Так то космонавты, а не просто военные... - Она ищет слова, которые могли бы, не обидев меня, объяснить в ее понимании разницу между просто полковником и полковником-космонавтом. - Да, и работа у них не просто военная и не просто воздушная, как у наших пилотов, а специальная, особая и очень-очень трудная. - У нас, Валя, тоже специальная и нелегкая, хотя мы и не летаем в космос, - вздыхаю я. - А кто этот ваш пассажир, не секрет? - Секрет, Валя. А увидеть его вы, конечно, увидите. К самолету уже подходят первые пассажиры. Много наших, советских, но в основном иностранцы. Ягодкин подходит к трапу вслед за платиноволосой Гретхен в белых расклешенных брюках. В руках у него мягкий клетчатый чемодан, весь оклеенный иностранными этикетками. Глаза, как и у меня, прикрыты дымчатыми очками. В сущности, такой же примитивный маскарад, как и мой. На Гретхен я не смотрю, но перед Ягодкиным протягиваю руку, преграждая ему путь на лестницу. - Варум? - спрашивает он по-немецки, явно не узнавая меня. - Отойдем в сторонку, Михаил Федорович, - говорю я негромко, но непреклонно. Он еще не понял или делает вид, что не понял. - Их бин Отто Бауэр. Я есть иностранный турист, - настаивает он, ломая русский язык. - Не будем мешать пассажирам, Михаил Федорович. И не надо шуметь. Ведь мы с вами давно знакомы. Я беру его под руку, сбоку вырастает лейтенант Александров, а чуть позади Зайцев. Ягодкин уже узнал меня и как-то оседает. Он не сопротивляется, только еле-еле идет, ни о чем не спрашивая. Да и не о чем говорить, когда все уже ясно. Так мы доходим до ожидающей нас машины. - Сегодня допрашивать вас не буду, Михаил Федорович, - поясняю я арестованному, - у вас есть еще время подумать до завтра. Только учтите, что нам уже все известно. Абсолютно все. А вы, товарищи, - обращаюсь я уже к своим лейтенантам, - доставьте его прямо в камеру, майор Жирмундский все оформит. Ну а я доберусь на вашей машине. - Она на стоянке, - рапортует лейтенант. Из аэропорта звоню Жирмундскому: - Все сыграно как по нотам, Саша. Взяли прямо у самолета, в очереди на посадку. Сейчас его увезли Зайцев и Александров. Оформи все, что нужно, и езжай домой. - Не нравится мне твой тон, Николай Петрович. Голоса победителя не слышу. Тон у меня действительно минорный, но я просто устал на следственном марафоне. И не дошел до финиша, осталось еще несколько метров. Ведь Еремин убит, а Челидзе еще не найден. И сопротивляться Ягодкин будет отчаянно. - А мы еще не победили, товарищ майор. И завтра самое трудное - первый допрос.

22

Утро следующего дня начинается у меня с телефонных звонков. Сначала звоню Немцовой. - Раиса Григорьевна? Соболев вас приветствует. Ни вчера вечером, ни ночью вас никто не потревожил, нет? Отлично. Теперь можете спокойно входить и выходить когда вам вздумается. Никаких неожиданностей не будет: Ягодкин арестован. Челидзе струсил, и это вас спасло. Ну а если бы он не струсил? Вы бы наверняка могли стать соучастницей Ягодкина. Сначала невольной, а потом завербованной. В ответ я слышу всхлипывания и бессвязный лепет, из которого можно понять, что Челидзе или арестован нами, или сбежал. - А откуда это вам известно? - спрашиваю я. - Ни вчера вечером, ни сегодня утром его телефон не отвечает. - Незачем вам тревожиться о Челидзе, - говорю я. - Пройдет время, и он сядет на скамью подсудимых рядом с Ягодкиным. Вызываю по внутреннему телефону Жирмундского. Я знаю, о чем спросить Жирмундского, и он знает, о чем я спрошу. Поэтому сразу же, как ЭВМ, выдает готовый ответ: - В милицию я уже звонил. Заявление Бауэра получено. И тут же передано в МУР одновременно с просьбой посольства. - Соедини меня с угрозыском, - говорю я. Трубку подымает старший инспектор Маликов, с которым я уже встречался в связи с делом Гадохи. Оказывается, он меня помнит и потому позволяет себе пошутить: - Третье дело вам сдаем, товарищ полковник. Отрадно. Могу еще парочку подбросить. - Не помню второго, - говорю я. - А дело об убийстве на Минском шоссе. Его у нас забрал ваш помощник. Кстати, и первое и второе мы бы закрыли: там нет даже подозреваемых. Один сгорел, второй, угробив машину, сам же разбился. Только в третьем деле надо вора искать. Посольство требует, да поскорее. - Уже нашли, - усмехаюсь я. - Кто? - Мы же и нашли. Так что передавайте дело. Облегчаем вашу работу. Обмен любезностями завершает переговоры. А дело закрыть нельзя. Ни первое, ни второе, ни третье: они все опечатаны одной сургучной печатью. И одного из ее хозяев мы уж знаем. Отто Бауэр. Коммерсант. Представитель мюнхенской фирмы "Телекс" с ее филиалом в Вене. И Бауэр не подставное лицо, у него есть действительно торговые дела в Москве: справка Внешторга подтверждает безупречность его коммерческой репутации. Он действительно покупает и продает то, что нужно его хозяевам. Но то, что у него есть и другие хозяева, знаем пока только мы. Знаем, но доказать не можем. И привлечь к ответственности не можем. Правда, катушку с магнитофонной записью мы у него, может быть, и найдем, но запись подтвердит только розыгрыш Челидзе и Шелеста. А Бауэру мы даже экспертизы физиков предъявить не сможем. Он посмеется и скажет: нашел где-то на улице, прослушал дома и оставил у себя, как любопытную диковинку. В чем же его обвинишь? В шифрованной переписке на почтовых марках он не участвовал, с Ягодкиным, скажем, незнаком, а имя Отто так же популярно в Германии, как у нас Владимир или Олег. Даже если признается Ягодкин, Бауэр может хладнокровно все отрицать. Никаких очевидцев их знакомства ни у нас, ни у Ягодкина нет. Свидетельство Линьковой неубедительно. В первый раз она видела его только мельком накануне превращения Ягодкина в филателиста. На прошлой неделе также мельком заметила его в подъезде гостиницы "Националь" на улице Горького. На официальном допросе она может сказать только то, что Бауэр чем-то напоминает Лимманиса, как его называл тогда Ягодкин, но категорически утверждать, что это одно и то же лицо, она, конечно, не будет. Случайная встреча со случайным человеком. Показания Ягодкина? Врет, врет, какие сомнения!.. Так что никаких оснований для того, чтобы задержать Отто Бауэра накануне его возвращения в Вену у нас не имеется. Да и пусть улетает он со своей липовой записью. Второй или третий раз уже не приедет, когда узнает, кто и где нашел его документы, - это он знает, и, пожалуй, этого он боится. Но сие уже не наша компетенция. - Значит, ни документов, ни билета на самолет ему не возвращаем? - спрашивает Жирмундский, когда я излагаю ему свои соображения о Бауэре. - А зачем? Они пойдут в дело Ягодкина вместе с западногерманской валютой, а новый паспорт и билет он получит в посольстве. - Следующего приезда не будет, - резюмирует Жирмундский. - Особенно после того, как их экспертиза проверит запись. - Запись ему простят, - говорю я, - не всегда разведчик знает современную физику. А вот за то, что крупно ставил на Ягодкина, накажут. Но выбросить не выбросят: хорошо, подонок, знает русский язык. Я смотрю на часы. Уже полдень. Пора начинать генеральную репетицию. Жирмундский просит разрешения присутствовать на допросе. Разрешаю, конечно. Ведь он прошел со мной весь долгий путь от Гадохи до Ягодкина, знает все мелочи дела и всегда может подсказать нужный вопрос. Звоню по внутреннему телефону. - Ягодкина на допрос. Ягодкин появляется, садится на стул напротив меня.

23

- Можно закурить, гражданин следователь? Я протягиваю ему сигареты. Он закуривает с наслаждением давно не курившего человека. Глаза еще спокойнее и не дрожат руки. Значит, допрос будет трудный. - Я вас предупреждал, что все знаем о вас? - Предупреждали. Только ваше "все" - это мое "ничего". Меня могли бы уличить только факты. А у вас всего один: чужой паспорт и попытка бегства. Не могу не признать: бы-ло! Ягодкин хорошо знает Уголовный кодекс. Статья о попытке бегства за границу - это одно, а статья об антисоветской деятельности в интересах иностранной разведки нечто совсем другое. И наказания разные. Мне уже ясно, что Ягодкин будет признавать только то, что будет неопровержимо доказано. Но от любого преступления, как от камня, брошенного в воду, расходятся круги... - Как очутились у вас документы Бауэра? - спрашиваю я. - Нашел в вагоне метро на скамейке рядом. Соседей не помню. Близ какой станции, тоже не помню. - Зачем же вы вклеили свою карточку в чужой паспорт? - Затем, чтобы воспользоваться им как своим. - И авиабилетом до Вены? - Неумный вопрос. Все затем, чтобы удрать за границу. - Разве у нас вам так плохо жилось? - Всегда ищешь лучших возможностей в жизни. У нас две личные автомашины - это уже предлог для вмешательства ОБХСС, а за границей - только признак зажиточности. - А Бауэр не способствовал вашему побегу? - Только косвенно, как владелец паспорта. - Может быть, вы все-таки с ним знакомы? - Ни разу не видел. - Неправда. Вы связаны с Бауэром, и ваша попытка к бегству - это в его кодовой системе переосмысленный вами "вариант зет"! Хороший удар. У Ягодкина в глазах искорки ужаса. Но злая воля берет верх, искорки гаснут. Лицо снова маска невозмутимости. - Что значит "переосмысленный"? - медлит он, подавив невысказанное. - То, что вам надлежало скрыться где-нибудь на периферии, а вы предпочли бежать за границу с паспортом Бауэра. - А при чем здесь "вариант зет"? Я вас не понимаю. - Откуда же, вы думаете, мы взяли эти два слова? - Не интересуюсь. - Ладно, к вопросу о "варианте зет" мы еще вернемся, а пока ответьте на вопрос из вашей военной биографии. - Она чиста, как стеклышко, протертое замшей. Сначала отступали, потом наступали, два раза был ранен, отлеживался в госпиталях, потом догонял свою часть. В плену не был, без вести не пропадал. Можете проверить. Да уж проверяли, наверно... - Мы проверили: все совпадает. Но интересует нас лишь один эпизод вашей фронтовой биографии. Ваше отступление из Минска. - А что тут интересного? Хаос, сумятица, смятение чувств. Отступали мы по болоту, обходя прорвавшуюся по шоссе танковую колонну противника. Под ногами кочки, торфяные озерца, осока, грязь, в которой не только человек, танк утонет. А кругом мгла, туман, ольшаник, простреливаемый и с воздуха и с шоссе. Гибли люди без счета. Ну а мне повезло: уцелел. Только одной контузией и отделался. - А кто с вами рядом был, не упомните? - Разве теперь вспомнишь. Натыкались друг на друга в поисках ушедших частей, бывало, что и шли вместе, а потом теряли друг друга, особенно во время бомбежек. С одним, можно сказать, два дня до смерти шли: так на руках у меня и богу душу отдал. Старая рана открылась, шов лопнул. А я даже как звать его позабыл. - А Клюева не помните? Бывшего штрафника из вашей роты? И опять в глазах его вспыхивают искорки страха. И тут же гаснут: сильной воли человек. - Не припоминаю. - Нет, Ягодкин, помните. И он вас четверть века помнил. И в Москве вас нашел, чтобы посчитаться за старые дела-делишки. Ведь мы знаем об этом визите и о его последствиях тоже. - Жив еще старый ворюга. Такого вспоминать - только себя компрометировать. - А он о вас помнит. - Басни. - Вот и прочтите одну из них. - Я передаю ему копию заявления Клюева. Ягодкин читает, не подымая глаз, только руки дрожат - вот-вот разорвет он этот листок бумаги, только сознание подсказывает, что не надо на него так реагировать. Читает он долго, я думаю, перечитывает каждую строку по нескольку раз, размышляя, как обесценить этот документ. Наконец наши взгляды встречаются - мой уверенный и его озлобленный взгляд попавшего в капкан волка. - Не так все было, гражданин следователь. Оклеветал он меня так, что и сказать нечего. Оболгал начисто. - Почему же? - Со злобы. От зависти. Я на свободе, а он лес в колонии рубит. Я не говорю Ягодкину об анонимке: в деле она не рассматривалась, Клюев и так все признал. Но об анонимке вспомнил сам Ягодкин. - Я знаю, что здесь только вы задаете вопросы, гражданин следователь. Вы спрашиваете, я отвечаю. Но разрешите и мне задать вам вопрос. - Спрашивайте. - Вы знакомились с делом Клюева? - Конечно. - Не было ли в этом деле указующего письма без подписи обо всех его преступлениях перед законом? - Анонимное письмо в суде не рассматривалось. - Это я написал его. Перечислил все им содеянное. Я вижу ход Ягодкина и куда он ведет. Ягодкин мог бы отвести обвинение Клюева как месть за его заявление в угрозыск. - Возможно, следствие не придало ему большого значения, - говорю я. - И кем бы ни был Клюев, срок его заключения рано или поздно закончится. А свидетельство его о вашем пребывании в плену у немцев и о вашем согласии работать на их разведку все равно остается таким же уличающим вас свидетельством, даже если бы он был соучастником вашего преступления. Он опять меняется у меня на глазах. Не суетится, не ерничает, не пытается ничего опровергнуть. Только говорит снова медленно-медленно, как будто все уже решил. - О чем плакать? - вздыхает он. - Было. И плен, и вербовка. Взяли подписку и отпустили через несколько дней на том же участке фронта. Но ведь не работал же я на гитлеровскую разведку. Всю войну прошел с боями, наградами и чистой совестью. Никого не продал, не предал. О Клюеве не говорю: дезертир он и ворюга, и жалеть его не за что. А то, что он сказал обо мне, - правда. Но ей уже больше тридцати лет, можно было бы и простить. - Простить можно, если бы не напомнили. Ведь есть когда-то подписанное обязательство. В угаре наступления, в огне первых боев о вас просто забыли, а вот через три десятка лег все-таки вспомнили. Нашлась где-то в архивах гитлеровских преемников ваша подписочка. И не тронули бы вас из-за нее: только мужество надо было иметь, мужество признания, а вы шантажа испугались. Все у вас было: работа, в которой вы были мастером, семья, которую могли бы и не разрушать, перспектива честной, незапятнанной жизни. Но вот приезжает из Мюнхена или К„льна некий господин Бауэр, представитель уже не гитлеровской разведки. И честная жизнь гражданина Ягодкина кончается. Появляются доллары, кляссеры с редкими марками, да и расплата не слишком трудная: всего-навсего сколотить вокруг себя группу своих людей, которым весело хочется жить, не утруждая себя хождением на работу, и на которых мог бы опереться уже более опытный, чем вы, другой специально засланный вашей разведслужбой агент. Тут пригодились бы и бывшие уголовники, и просто жадные до денег люди, и злобные антисоветчики, готовые на все, чтобы порадовать хозяев. К счастью для нас, времени у вас было мало, не успели вы расширить "компашку", да и довериться вы могли только двум, полученным в наследство от вашего "однофамильца" из Марьиной рощи. Один просто ловкий мошенник, валютчик и спекулянт, другой нераскрывшийся бандит, способный на любое преступление за пару сотенных. Наследство небогатое, хотя трюк с однофамильцами как прикрытие роль свою сыграл. Только надо было так случиться, что первый Ягодкин был совсем не Ягодкин, а Гадоха, один из моих старых знакомых. Вот отсюда-то и начался новый ваш след, как изменника Родины, подлеца и убийцы. Да, да, убийцы, потому что на ваших руках кровь убитого по вашей указке советского человека. А начнем мы с вашего развода, с ваших первых знакомств, с поисков связных, которые могли бы перевезти за границу на вид совсем новенькие советские марки, а на самом деле марки с зашифрованным на обороте текстом и затем покрытые непрозрачным бесцветным клеем. - Это только ваша гипотеза, гражданин следователь, - снова очень спокойно возражает Ягодкин. - Я действительно посылаю своим зарубежным друзьям новые советские марки, но никаких манипуляций с ними не происходит. Марки так и остаются марками, а не способом секретной связи с заграницей, в чем вы меня обвиняете. - Почему же вы, посылая марки, не пользуетесь обычной почтовой связью? - вмешивается в допрос Жирмундский. - Потому что не хочу рисковать. Письма из СССР, рассуждаю я, могут подвергаться перлюстрации на любом европейском почтамте - я не говорю, конечно, о социалистических странах - и если их вскрывает тоже филателист и коллекционер, любая, вложенная в эти письма советская марка может легко исчезнуть. Тут уж никакие заявления в полицию не помогут. Мы переглядываемся с Жирмундским, и я понимаю его предостерегающий взгляд: пока не говорить о Чачине и о расшифрованном нами тексте на обороте переданной ему почтовой марки, приберечь главное наше доказательство. Что ж, прибережем. Тем более что деятельность Ягодкина на поприще советской филателии далеко не исчерпана. - Значит, вы признаетесь в том, что ваш интерес к филателии и связанным с нею обменным операциям с зарубежными коллекционерами возник у вас с приездом в Москву и визитом к вам господина Бауэра? - суммирует свой вопрос Жирмундский. - Нет, не признаюсь. - Но у нас есть свидетельство вашей бывшей жены. - Она может свидетельствовать только о том, что было в действительности. Действительно, я купил у богатого иностранца его редкую коллекцию марок. Естественно, я не собирал ее, но у филателистов не спрашивают, приобретал ли он свою коллекцию оптом или поштучно. Значение имеют сами марки, а не их бывшие собственники. Кстати, бывшего собственника купленных мною марок звали не Бауэром. - Ну, Лимманисом, как вы назвали его вашей жене. У гастролеров из иностранных разведок обычно десяток разных фамилий. - О своей профессии он мне не рассказывал. Речь шла только о марках. - Странно не это. Странно то, что пополняли вы свою коллекцию главным образом из зарубежных источников. - Европейский марочный рынок богаче нашего. - А связных для гастролей на этом рынке подыскивал вам Челидзе? - Об этом спросите его самого. Вы хотите спросить, почему сертификатами расплачивался Челидзе? - Допустим. - Потому что мне так было удобнее. Он избавлял меня от лишних хлопот. - Это он для вас пытался завербовать инженера Еремина? - Завербовать? Для меня? Не пугайте, гражданин следователь. В первый раз слышу эту фамилию. - Не лгите, Ягодкин. Челидзе с ним вел переговоры от вашего имени. Ведь Еремин шел к нам, чтобы рассказать об этом. Вот тогда он и был сбит, а точнее, убит вашим автомехаником. - Почему моим? Родионов обслуживал на станции десятки автомашин. И кстати, как мне рассказали, сбил случайно, пытался удрать от погони и в результате погиб сам в автомобильной аварии. - Но он ехал в машине с поддельным городским номером, а кроме того, в его бумажнике нашли несколько новеньких сотенных купюр, которыми кто-то мог заплатить за убийство Еремина. - И этот "кто-то" я? - Это выяснится на допросе Челидзе. Связь с Родионовым вы поддерживали через него. Ягодкин брезгливо морщится. Ведь он, по-видимому, уже осведомлен о побеге Челидзе. - Вот и копайте эту грязь без меня. С таких подонков она ко мне не пристанет. Исчезновение Челидзе позволяет Ягодкину вилять. Вероятно, он и далее будет пользоваться этим исчезновением, ускользая от самых "опасных поворотов" допроса. Что ж, попробуем все-таки остановить его на таком повороте. - С Немцовой вас познакомил Челидзе? - Возможно. - Отсюда и ваша близость к ней? - Нельзя игнорировать женщину с таким обаянием. Ни один холостяк не прошел бы мимо. - А почему вы так интересовались ее работой в области, мягко говоря, весьма далекой от ваших профессиональных забот? - Откуда вам это известно? - От самой Немцовой. Зачем, например, вы послали в ее институт под видом телефонного мастера того же Челидзе? - Она что-то путает. Вероятно, это была его инициатива. - Для чего? - Спросите у Челидзе. Я не смешивал своих и его интересов. Жирмундский снова подмигивает мне: пора, мол, переходить к Чачину. Я предоставлял ему инициативу. Жирмундский тут же переходит к допросу. - Как вам удалось спровоцировать Чачина? - При чем здесь провокация? От Челидзе я узнал, что Чачин едет в Западную Германию. Пригласил познакомиться, почему-то был уверен, что у нас обоих имеются обменные марки. Так и оказалось, даже уговаривать не пришлось. Коллекционер всегда поймет коллекционера. И хотя Чачин сам собирает советские марки, кто ж откажется от зарубежных новинок - для обмена хотя бы. Лично я послал Кьюдосу две новехонькие советские марки "Союз" - "Аполлон", ну а Чачин из своих мог обменивать любые дубли. - Взамен вы ничего не получите, - говорит Жирмундский. - Обе ваши марки у нас. И кладет перед Ягодкиным фотоснимок обоих марок с цифровой записью и листок бумаги с расшифрованным текстом. Ягодкин, не нагибаясь к столу, читает. Руки опять дрожат, а лицо, как в кино, крупным планом отражает все охватывающие его эмоции. Сначала только испуг, сознание того, что мы все о нем уже знаем, потом вдруг появляется отчаянно сопротивляющаяся мысль: не все, мол, еще потеряно, он еще может подняться. - Для меня это такая же новость, как и для вас. Марки для обмена доставил Челидзе. Я только передал их Чачину. А зашифрованный и замаскированный клеем текст не на моей совести. Предъявляйте обвинение Челидзе. Ягодкин знал, что его шаг отчаянный, надеялся, что Челидзе мы не нашли, что скрылся он глубоко и надолго. - Здесь сказано: инженер от вербовки отказался, пришлось устранить. А ведь вербовал его не я, а Челидзе. Я его и в глаза не видал. И устранил его Родионов не по моему приказанию, а по директиве Челидзе... Да и связной в институте - я даже не знаю, о каком институте идет речь, - не мой агент, а Немцова была связана с Челидзе теснее, чем со мной. Неужели же все-таки ускользнет от нас Ягодкин, скрывшись за спиной "альтер эго"? Ведь доказать мы можем только два его преступления: попытку с чужим паспортом бежать за границу и тайную вербовку его гитлеровской разведкой в первые дни войны. Но доказать, что побег был заплланирован и подготовлен самим Бауэром, мы не можем, а на гитлеровскую разведку он не работал ни в первые, ни в последние дни войны. Все остальное он отрицает, подставляя под удар исчезнувшего Челидзе. "Допрос Челидзе! А где мы найдем сейчас его точку на карте? Прочесать всю горную Сванетию? Сколько времени это потребует? Месяц, год, полтора, два? А если он не в горной Сванетии? Какие у нас данные, кроме разосланной фотокарточки?" Телефонный звонок прерывает мои раздумья. Странный телефонный звонок в минуты молчания, когда решается судьба человека. Я апатичен, Жирмундский морщится, Ягодкин вздрагивает: а вдруг это тот самый звонок, который ставит точку в его последнем слове защиты? Прав Ягодкин: это именно тот звонок! Я машинально подымаю трубку. Звонит Булат из Тбилиси. - Только что взяли Челидзе на даче его брата за городом. Не успели они сплавить его в Сванетию. - В Москву, - выдавливаю я с трудом застревающие в горле слова, - сейчас же в Москву. Предусмотрите все: охрану, доставку, передвижение по городу. И, не глядя на Ягодкина, нажимаю кнопку звонка на столе. Входит дежурный. - Уведите обвиняемого. На Ягодкина я уже не смотрю. Мне все равно теперь, как он выглядит, как реагирует на звонок, о чем размышляет. Жирмудский наклоняется над столом. - Откуда? Кто? - В Тбилиси арестован Челидзе. Теперь все! Конец. Точка. "Джиг-со". Спортивная картинка-загадка, представлявшая когда-то груду распилениых мелких кусочков, уже собрана до конца. "Сложи так" - говорит нам ее название, если заменить в нем не очень мешающие фонетике буквы. По крайней мере для иностранца.

__________________________________________________________________________
Абрамов С. А. А 16. Опознай живого. - М.: Мол. гвардия, 1979. - 256 с., ил. - "Стрела". Тираж 100 000 экз. Цена 1 р. 10 к. В новый сборник молодого писателя С. А. Абрамова вошли две повести: "Опознай живого" и "Сложи так", рассказывающие о борьбе советских чекистов с агентами иностранных разведок, заброшенными на территорию нашего государства. ИБ ј 1728 Редакторыї В. Фалеев, С. Лазаревич Художникї К. Фадин Художественный редакторї Б. Федотов Технический редакторї И. Соленов Корректорыї Г. Васил„ва, Н. Павлова
__________________________________________________________________________ Текст подготовил Ершов В. Г. Дата последней редакции: 04.04.2002 О найденных в тексте ошибках сообщать по почте: vgershov@chat.ru Новые редакции текста можно получить на: http://vgershov.lib.ru/ Сергей Абрамов
Стена
Дом был огромный, кирпичный, многоэтажный, многоподъездный, дом-бастион, дом-крепость, с грязно-серыми стенами, с не слишком большими окнами и уж совсем крохотными балконами, на которых не то чтоб чаю попить летним вечерком - повернуться-то затруднительно. Его возвели в конце сороковых на месте старого кладбища, прямо на костях возвели, на бесхозных останках неизвестных гражданок и граждан, давным-давно забытых беспечной родней. Впрочем, о кладбище ведали ныне лишь старожилы дома, а их оставалось все меньше и меньше, разлетались они по новым районам столицы, разъезжались, съезжались, а то и сами тихонько отходили в иной мир, где всем все равно: стоит над тобой деревянный крест, глыба гранитная с золотой надписью либо означенный автором дом.
К слову, автор провел в том доме не вполне безоблачное детство и теперь легко припоминает: никого из жильцов ни разу не беспокоили всякие там мертвые души, всякие там тени, загробные потусторонние голоса. Пустое все это, вздорная мистика, вечерние сказки для детей младшего дошкольного возраста. Да и то сказано: _жить живым_... Крепостным фасадом своим дом выходил на вольготный проспект, на барский проспект, по которому носились как оглашенные вместительные казенные легковушки, в чьих блестящих черных капотах дрожало муштрованное московское солнце. Ноблес оближ, говорят вольноопытные французы, положение, значит, обязывает... Зато во дворе дома солнце ничуть не робело, гуляло вовсю, больно жгло спины мальчишек, дотемна игравших в футбол, в пристеночек, в доску, в "третий лишний", в "чижика", в лапту и еще в десяток хороших игр, исчезнувших, красиво выражаясь, в бездне времен. Мальчишки загорали во дворе посреди Москвы ничуть не хуже, чем в деревне, на даче или даже на "знойном юге, мальчишки до куриной кожи купались в холодной Москве-реке, куда с риском для рук и ног спускались по крутому, заросшему репейником и лебедой обрыву; а летними ночами обрыв этот использовали для своих невинных забав молодые влюбленные, забредавшие сюда с далекой Пресни и близкой Дорогомиловки. Короче, чопорный и мрачно-парадный с фасада, с тыла дом был бедовым расхристанным шалопаем, да и жили в нем не большие начальники, а люди - _разночинные_, кто побогаче жил, кто победнее, кого-то, как пословица гласит, щи жидкие огорчали, а кого-то - жемчуг мелкий, разные были заботы, разные хлопоты, а если и было что общее, так только двор.
Здесь автору хочется перефразировать известное спортивное выражение и громко воскликнуть: о, двор, ты - мир! Автор рискует остаться непонятым, поскольку нынешнее, вчерашнее и даже позавчерашнее поколения мальчишек и девчонок выросли в аккуратно спланированных, доступных всем ветрам, архитектурно-элегантных кварталах, где само понятие "двор" больно режет слух, а миром стал закрытый каток для фигурных экзерсисов, или теплый бассейн, или светский теннисный корт, или, на худой конец, тесная хоккейная коробка, зажатая между английской и математической спецшколами. Может, так оно и лучше, полезнее, продуктивней. А все-таки жаль, жаль...
А собственно, чего жаль? Прав поэт-современник, категорически заявивший: "Рубите вишневый сад, рубите! Он исторически обречен!" Позже, в пятидесятых, в исторически обреченном дворе построили типовое здание школы, разбили газоны, посадили цветы и деревья, понаставили песочниц и досок-качелей, а репейную набережную Москвы-реки залили асфальтом и устроили там стоянку для личных автомобилей. Цивилизация!

В описываемое время - исход восьмидесятых годов века НТР, май, будний день, десять утра - во двор вошел молодой человек лет эдак двадцати, блондинистый, коротко стриженный, невесть где по весне загорелый, естественно - в джинсах, естественно - в кроссовках, естественно - в свободной курточке, в этаком белом куртеце со множеством кармашков, заклепочек и застежек-"молний". Тысячи таких парнишек бродят по московским дневным улицам и по московским вечерним улицам, и мы не замечаем их, не обращаем на них своего занятого внимания: Привыкли. Молодой человек вошел во двор с проспекта через длинную и холодную арку-тоннель, вошел тихо в тихий двор с шумного проспекта и остановился, оглядываясь, не исключено - пораженный как раз непривычной для столицы тишиной. Но кому было шуметь в эти рабочие часы? Некому, некому. Вон молодая мама коляску с младенчиком катит, спешит на набережную - речного озона перехватить. Вон бабулька в булочную порулила, в молочную, в бакалейную, полиэтиленовый пакет у нее в руке, а на пакете слова иностранные, бабульке непонятные. Вон из школьных ворот вышел пай-мальчик с нотной папкой под мышкой, Брамса торопится мучить или самого Людвига Ван Бетховена, отпустили пай-мальчика с ненужной ему физкультуры. Сейчас, сейчас они разойдутся, покинут двор, и он снова станет пустым и словно бы не настоящим, нежилым - до поры... - Эт-то хорошо, - загадочно сказал молодой человек и сам себе улыбнулся.
Вот тут-то мы его и оставим - на время.
В таком могучем доме и жильцов, сами понимаете, - легион, никто никого толком не знает. В лучшем случае: "Здрасьте-здрасьте!", - и разошлись по норкам. Это раньше, когда дом только-только построили, тогдашние новоселы старались поближе друг с другом познакомиться: добрый дух коммунальных квартир настойчиво пробовал прижиться и в отдельных. Но всякий дух - субстанция непрочная, эфемерная, и этот, коммунальный - не исключение, выветрился он, испарился, уплыл легким туманом по индустриальной Москве-реке. Не исключено - в Оку, не исключено - в Волгу, где в прибрежных маленьких городах, как пишут в газетах, все еще остро стоят квартирные проблемы. А в нашем доме сегодня лишь отдельные общительные граждане прилично знакомы были, ну и, конечно, пресловутые старожилы, могикане, вымирающее племя. Старик из седьмого подъезда жил в доме с сорок девятого года, въехал сюда крепким и сильным мужичком - с женой, понятно, и с сыном-школьником, до того - войну протрубил, потом - шоферил, до начальника автоколонны дослужился, с этой важной должности и на пенсию отправился. Сын вырос, стал строителем, инженером, в данный конкретный момент обретался в жаркой Африке, в дружественной стране, вовсю помогал слаборазвитым товарищам чего-то там возводить - железобетонное. Жена старика умерла лет пять назад, хоронили на Донском, в старом крематории, старушки соседки на похороны не пошли: страшно было, сегодня - она, а завтра кто из них?.. Короче, жил старик один, жил в однокомнатной - в какую сорок лет назад въехали - квартире, сам в магазины ходил, сам себе готовил, сам стирал, сам пылесосом орудовал. Стар был.
Судя по краткому описанию, старика следует немедленно пожалеть, уронить скупую слезу на типографский текст. Однако автор панически боится мелодрамы, слез не терпит и просит воспринимать печальные факты стариковской жизни философски и не без здорового юмора. В самом деле, никто ни от чего не застрахован и, как не без иронии утверждает народная мудрость, все там будем...
Он лежал в темном алькове на узкой железной кровати с продавленной панцирной сеткой, укрытый до подбородка толстым ватным одеялом китайского производства. Старику было знобко этим майским утром, старику хотелось горячего крепкого чаю, но подниматься с кровати, шаркать протертыми тапками в кухню, греть чайник - сама мысль о том казалось старику вздорной и пугающей, прямо-таки _инопланетной_. У кровати на тумбочке, заваленный дорогостоящими импортными лекарствами, стоял телефонный аппарат, пошедший вулканическими трещинами: бывало, ронял его старик по ночам, отыскивая в куче лекарств какой-нибудь сустак или адельфан. Можно было, конечно, снять трубку, накрутить номер... Чей?.. Э-э, скажем, замечательной фирмы "Заря", откуда за доступную плату пришлют деловую дамочку, студентку-заочницу - вскипятить, купить, сварить, постирать, одна нога здесь, другая - там: "Что еще нужно, дедушка?" Но старик не терпел ничьей милости, даже оплаченной по прейскуранту, старик знал, что вылежит еще десять минут, ну, еще полчасика, ну, еще час, а потом встанет, прошаркает, вскипятит, даже побриться сил хватит, медленно побриться вечным золингеновским лезвием, медленно одеться и выйти во двор, благо - лифт работает. Но все это - потом, позже, обождать, обождать... Старик прикрыл глаза и, похоже, уснул, потому что сразу провалился в какую-то черную бездонную пустоту и во сне испугался этой пустоты, космической ее бездонности испугался - даже сердце прижало. С усилием, с натугой вырвался на свет божий и - уж не маразм ли настиг? - увидел перед собой, перед кроватью странно нерезкого человека, вроде бы в белом, вроде бы молодого, вроде бы улыбающегося. - Кто здесь? - хрипло, чужим голосом спросил старик. Пустота еще рядом была - не оступиться бы, не усвистеть черт-те куда - с концами. - Вор, - сказал нерезкий, - домушник натуральный... Что ж ты, дед, квартиру не запираешь? Или коммунизм настал, а я проворонил? Пустота отпустила, спряталась в кокон, затаилась, подлая. Комната вновь обрела привычные очертания, а нерезкий оказался молодым парнем в белой куртке. Он и впрямь улыбался, щерился в сто зубов - своих небось, не пластмассовых! - двигал "молнию" на куртке: вниз - вверх, вниз - вверх. Звук этот - зудящий, шмелиный - почему-то обозлил старика. - Пошел вон, - грозно прикрикнул старик. Так ему показалось, что грозно. И что прикрикнул. - Сейчас, - хамски заявил парень, - только шнурки поглажу... - Никуда он вроде и не собирался уходить. - Болен, что ли, аксакал? - Тебе-то что? - старик с усилием сел, натянул на худые плечи китайское одеяло. Он уже не хотел, чтобы парень исчезал, он уже пожалел о нечаянном "Пошел вон", он уже изготовился к мимолетному разговору с нежданным пришельцем: пусть вор, пусть домушник, а все ж живой человек. Со-бе-сед-ник! Да и что он тут хапнет, вор-то? Разве пенсию? Нужна она ему, на раз выпить хватит... - Грубый ты, дед, - с сожалением сказал парень, сбросил куртку на стул и остался в синей майке-безрукавке. - Я к тебе по-человечески, а ты с ходу в морду. Нехорошо. - Нехорошо, - легко согласился старик. Славный разговорчик завязывался, обстоятельный и поучительный, вкусный такой. - Но я же тебя не звал? - Как сказать, как поглядеть... - таинственно заметил парень. - Слушающий да услышит... - замолчал, принялся планомерно оглядывать квартиру, изучать обстановку. Обстановка была - горе налетчикам. Два книжных шкафа с зачитанными, затертыми до потери названий томами - это старик когда-то собирал, читал, перечитывал, мусолил. Облезлый сервант с кое-какой пристойной посудой - от жены-покойницы осталась. Телевизор "Рекорд", черно-белый, исправный. Шкаф с мутноватым зеркалом, а в нем, в шкафу - старик знал, - всерьез поживиться вряд ли чем можно. Ну, стол, конечно, стулья венские, диван-кровать, на стене - фотки в рамках: сам старик, молодой еще, жена - тоже молодая, круглолицая, веселая, сын-школьник, сын-студент, сын-инженер - в пробковом шлеме, в шортах, сзади - пальма... Ага, вот: магнитофон с приемником японской марки "Шарп-700", вещь дорогая, в Москве редкая, сыном и привезенная - сердечный сувенир из Африки. На тыщу небось потянет... - Своруешь? - спросил старик. Глаза его - когда-то голубые, а теперь выцветшие, блеклые, _стеклянные_ - застыли выжидающе. Ничего в них не было: ни тоски, ни жадности, ни злости. Так, одно детское любопытство. - Ты, дед, и впрямь со сна спятил, - парень вдруг взмахнул рукой перед лицом старика, тот от неожиданности моргнул, и из уголка глаза легко выкатилась жидкая слеза. - Не плачь, не вор я, не трону твое добро. Мы здесь по другой части... - и без перехода спросил: - Есть хочешь? - Хочу, - сказал старик. - Тогда вставай, нашел время валяться, одиннадцатый час на дворе. Или не можешь? Обветшал? - Почему не могу? - обиделся старик. - Могу. Он спустил ноги с кровати, нашаркал тапочки, поднялся, держась за стену. - Орел, - сказал парень. - Смотри не улети... Сам оденешься или помочь? - Что я тебе, инвалид? - ворчал старик и целенаправленно двигался к стулу, где с вечера оставил одежду. - Ты мне не инвалид, - согласился парень. - Ты мне для одного дела нужен. Я к тебе первому пришел, с тебя начал, тобой и закончу. Понял? Старик был занят снайперской работой: целился ногой в брючину, боялся промазать. Поэтому парня он слушал вполуха и ничего не понял. Так и сообщил: - Не понял я ничего. - И не надо, - почему-то обрадовался парень. - Не для того говорено... Старик наконец справился с брюками, одолел рубаху, теперь вольно ему было отвлечься от сложного процесса утреннего одевания, затаенная доселе мысль вырвалась на свободу: - Слушай, парень, раз ты не вор, то кто? Может, слесарь? - Если не вор, то слесарь. Логично, - одобрил мысль парень, но от прямого ответа уклонился: - А ты что, заявку в домоуправление давал? Унитаз барахлит? Краны подтекают? Это мы враз... И немедля умчался в ванную, любезно совмещенную с сортиром, и уже гремел там чем-то, пускал воду, чмокал в раковине резиновой прочищалкой, которая, по всей вероятности, имеет определенное название, но автор его не знает. В чем кается. Старик, малость ошарашенный космическими скоростями гостя, постоял в раздумьях, стронулся с места, добрался до ванны, а парень-то все закончил, краны завернул, "чмокалку" под ванну закинул. - Шабаш контора, - сказал. - Погоди, шальной, - старик не поспевал за действиями парня, а уж за мышлением его - тем более, и от того начинал чуток злиться: торопыга, мол, стрекозел сопливый, не дослушает толком, мчит, сломя голову, а куда мчит, зачем? - Я тебе о кранах слово сказал? Не сказал. В порядке у меня краны, зря крутил. У меня вон приемник барахлить начал, шумы какие-то на коротковолновом диапазоне, отстроиться никак не могу. Сумеешь, слесарь? - На коротковолновом? Это нам семечки! - победно хохотнул парень и тут же слинял из ванной, будто и не было его. В одной фантастической книжке - старик помнил - подобный эффект назывался нуль-транспортировкой. Да и как иначе обозвать сей факт, если старик только на дверь глянул, а из комнаты уже доносился ернический говорок парня: - А ты, отец, жох, жох, короткие волны ему подавай... Небось вражеские голоса ловишь, а, старый? А ты "Маячок", "Маячок", он на длинных фурычит, и представь - без никакой отстройки... - Дурак ты! - легонько ругнулся старик. - Балаболка дешевая... - опять тронулся догонять парня, даже о чае забыл - так ему гость голову заморочил. Шел по стеночке - по утрам ноги плохо слушались, слабость в них какая-то жила, будто не кровь текла по жилам, а воздух. - Вражеские голоса я слушаю, как же... Я против них, гадов, четыре года, от звонка до звонка, ста километров до Берлина не дошел... Буду я их слушать, щас, разбежался... Делать мне больше нечего... - Извини, отец, глупо пошутил, - парень стоял у тумбочки, а на ней, на связанной женой-покойницей кружевной салфетке, чистым стереоголосом орал подарок из Африки, бодрым стереоголосом певца-лауреата сообщал о его любви к созидательному труду. - А хочешь - так, - парень чуть тронул ручку настройки, и лауреата сменил целый зарубежный ансамбль, и тоже - безо всяких шумов, без хрипа с сипом. - Или так, - и радостная дикторша, обнадежила: "Сегодня в столице будет теплая погода без осадков, температура днем восемнадцать - двадцать градусов". - Неужто починил? - изумился старик. - Фирма веников не вяжет, - сказал парень и выключил приемник. - Еще претензии имеются? - Вроде нет... - А раз нет, сядем. Разговор будет, - парень уселся на венский стул верхом, как на коня, из заднего кармана джинсов достал сложенный вчетверо листок бумаги, развернул его. Листок - заметил старик - весь исписан был. - Сядь, сядь, нет правды в ногах, нет ее и выше. Слушай сюда... Твоя фамилия Коновалов, так? Точно, слесарь, подумал старик, усаживаясь на диван, иначе откуда ему фамилию знать? - Ну, - подтвердил. - Павел Сергеевич? - И тут попал. - Я тебе, Пал Сергеич, буду фамилии называть, а ты отвечай: слышал о таких или не слышал. Первая: супруги Стеценко. - Это какие же Стеценко? - призадумался старик. - Из второго подъезда, что ли? "Жигуль" у них синий, да... Этих знаю. Сам-то он где-то по торговой части, товаровед, кажется, из начальников, а жена - учительница, химию в нашей школе преподает. Моя Соня-покойница поговорить с ней любила. - Про химию? - Почему про химию? Про жизнь. - Хорошие люди? - Обыкновенные. Живут, другие не мешают... Соня как-то деньги дома забыла, а в овощном помидоры давали, так химичка ей трешку одолжила. - Вернули? - Трешку-то? А как же! В тот же день. Соня и сходила. - Значит, говоришь, другим не мешают? - Не мешают. А чего? Вон, трешку одолжили... - Большое дело, - то ли всерьез, то ли с издевкой сказал парень и что-то пометил на листке шариковым карандашиком. - Подавший вовремя подает вдвое... Ладно, поехали дальше. Пахомов Семен, пятьдесят седьмого года рождения, Пахомова Ирина, шестьдесят первого. Старик оживился: - Сеньку знаю. Сеньку все знают. Я еще мать его помню, Анну Петровну, святая тетка была. Муж у нее по пьяному делу под машину попал - ну, насмерть. В шестьдесят первом вроде?.. Ага, тогда Сеньке как раз четыре стукнуло... Анна его тянула-тянула, на трех работах работала, уборщицей. А что? Тяжко, конечно, а ведь под две сотни в месяц выходило. Это теперь двести целковых - тьфу, а тогда - ба-альшие деньги. Сенька не хуже других одевался, ел, пил... - Пил? - быстро спросил парень. - Лимонад. Это потом он за крепкое взялся. За крепкое - крепко... - старик засмеялся неожиданному каламбуру, но парень вежливо перебил: - Короче, Пал Сергеич, время ограничено. - У меня не ограничено, - будто бы обиделся старик, а на самом деле ничуть не обиделся: просто так огрызнулся, для проформы, чтоб не давать спуску нахальному слесарю. - И у Сеньки не ограничено. Он, как выпьет, сразу во двор. И ля-ля, и ля-ля - с кем ни попадя. Известно: у пьяного язык без костей. Ирка за ним: "Сеня, пойдем домой, Сеня, пойдем домой". Где там! - Бьет? - Ирку-то? Этого нет. Любит ее до потери пульса. Сам говорил... - И все знают, что пьет? - Знают. - И ни гу-гу? - А чего гу-гу? Нынче он куда меньше засаживает, государство позаботилось, позакрывало шалманы-то. - А если б не государство, так и помалкивали бы? - Чего ж зря встревать? - Позиция... - протянул парень и опять карандашом на бумажке черкнул. - Так. Следующий. Топорин Андрей Андреевич. - Хороший человек, - быстро сказал старик. - Солидный. Профессор. Книги по истории пишет. Я, когда покрепче был, за их "Волгой" ухаживал: масло там, клапана, фильтры. Сейчас не могу, силы не те... А он, Андрей Андреевич, хоть и ровесник мой, а живчик, сам машину водит, лекции читает... Я вот тоже историей интересуюсь, так он мне свою книгу подарил, с надписью, - старик сделал попытку встать, добраться до книжного шкафа и предъявить парню означенный том, но парень интереса не проявил. - На фиг мне его книга, - грубо заявил. - Сиди, отец, не прыгай, у меня еще вопросы есть. Внука его знаешь? - Павлика? Вежливый, здоровается всегда... - И все? - А что еще? Ему под двадцать, мне под восемьдесят, здоровается - и ладно. - Ладно так ладно, - засмеялся парень, сложил листок, сунул в карман, встал. - Все. Допрос окончен. Вы свободны, свидетель Коновалов. - Погоди, постой, - старик неожиданно резко - собеседник славный, похоже, утекал! - вскочил, цапнул парня за локоть. - Ты из милиции, точно! - Ну ты, дед, даешь! - парень легко высвободил локоть. - Сначала вор, а теперь милиционер. Вот слесарь - это еще туда-сюда, давай на слесаре остановимся. И тебе понятно, и мне спокойно... А ты времени не теряй, завтракай - и во двор. Дыши кислородом, думай о возвышенном. Хочешь - об истории. Вот тебе, кстати, тема для размышлений: почему при Екатерине Второй люди ходили вверх головой? - засмеялся шутке и к выходу направился. Но вдруг притормозил, посмотрел на вконец растерянного старика. Сказал серьезно: - Да, про мелочишку забыл. Ноги у тебя болеть не станут. И сердчишко малость притихнет. Так что пользуйся, живи, не жалей себя. Себя жалеть - пустое дело. Вот других... - не закончил, открыл рывком дверь. Старик совсем растерялся - и от царских обещаний парня, и, главное, от того, что он уходил, спешил, уж и на лестничную площадку одной ногой вторгся. Любой вопрос: чем бы ни задержать - лишь бы задержать! Успел вслед - жалобно так: - Может, ты доктор? - А что? - парню, похоже, домысел по душе пришелся. - Может, и доктор. Чиним-лечим, хвастать нечем... - и вдруг сжалился над стариком: - Не горюй, отец, еще увидимся. Я же сказал: с тебя начал, тобой и закончу. - Чего начал-то? - Чего начал, того тебе знать не надо, - наставительно сказал парень. - А почему с тебя - объясню. Хороший ты человек, Пал Сергеич. - Ну уж, - почему-то сконфузился старик, хотя и приятна была ему похвала парня. - Хотя оно конечно: жизнь прожил, зла никому не делал... Старик вспомнил Соню-покойницу. Это ее слова, в больнице она умирала, понимала, что умирает, тогда и сказала старику: "Жизнь прожила, зла никому не делала". - Зла не делать - это пустое. Это из серии: "Моя хата с краю", - сказал парень. - Я тебя. Пал Сергеич, хорошим потому назвал, что ты и о добре не забывал. - Это когда же? - искренне удивился старик. - О каком добре? Ты чего несешь? - Что несу - все мое, - хохотнул парень. - Не морочь себе голову, отец, живи, говорю, - и хлопнул дверью. Был - и нет его. Ну, точно нуль-транспортировка! Старик по инерции шагнул за ним - звать-то, звать его как, не спросил, дурак старый! - уперся руками в закрытую дверь и вдруг ощутил, что стоит прочно, уверенно стоит, не как давеча, когда ноги, как мягкие воздушные шарики, по полу волочились. А сейчас - как новые, не соврал парень. Притопнул даже: не болят - и все.

Время к одиннадцати подкатило, у школьников образовалась переменка - короткая, на десять минут всего. Но и десять минут - срок, если его с толком провести. В школьном дворе, отделенном от общего зеленым реечным забором, октябрятская малышня гоняла в салки, потные от обилия знаний пионеры играли в интеллектуального "жучка", похожие на стюардесс старшеклассницы в синих приталенных пиджачках чинно гуляли, решали, должно быть, проблемы любви и дружбы - любовь приятней дружбы, какие уж тут сомнения! - а их великовозрастные однокашники, не страшась педсоветов, привычно дымили "Явой" и "Столичными". Можно сказать, изображали взрослых; Но сказать так - значит соврать, ибо они уже были _взрослыми_, ладно - не по уму, зато - по виду. Этакие дяденьки, по недоразумению надевшие кургузые форменные куртки.
Конечно же, автору никак не нравится, что подрастающее поколение, надежда нации, с юных лет травит себя вредным для здоровья никотином. Но как, посоветуйте, с этим бороться? Отнимать сигареты? Новые купят, карманные деньги у всех водятся. Пороть? Попробуй справься с такими, уложи их поперек лавки! Читать лекции о вреде курения? Они такими лекциями по горло сыты, ни одну на веру не принимают, а понадобится - сами произнесут и сигареткой переложат. Демагогия - грустный знак времени... Помнится автору, отец поймал его, тринадцатилетнего, за тайным курением, скандалить не стал, а взял сыночка "на слабо", заставил его выкурить целую пачку, двадцать сигарет "Новость" подряд. Результаты были ох как печальны, не стоит о них... Но это - мера негуманная, несовременная, никак не совместима с нынешним понятием о правильном воспитании! Так что вот вам проблема - почище любви и дружбы.
Парень вышел из подъезда, немедленно заметил курильщиков, оккупировавших лавочку возле песочницы, и подошел к ним. - Здорово, отцы, - сказал парень, как красноармеец Сухов из любимого нашими космонавтами фильма "Белое солнце пустыни". Поскольку "отцы", как и в фильме, не ответили, а лишь окинули парня ленивыми, не без высокомерия, взглядами, он продолжил: - Капля никотина убивает лошадь. - А две капли - инвалидную коляску, - скучно сообщил один, самый, видать, остроумный. - Шли бы вы, товарищ, своей дорогой... - Дорога у нас одна, - не согласился парень. - К светлому будущему. Там и встретимся, если доживете... Но я не о том. Знаете ли вы некоего Топорина Павла? - Зачем он вам? - спросил остроумный, аккуратно гася сигарету о рифленую подошву кроссовки "Адидас". - Инюрколлегия разыскивает, - доверительно сказал парень. - Такое дело: умерла его двоюродная бабушка, миллионерша и сирота. Умерла в одночасье на Бермудских островах и завещала внучатому племяннику хлопоты бубновые, пиковый интерес. Курильщики изволили засмеяться, шутка понравилась. - Ну, я Топорин, - сказал остроумец в кроссовках. - К дальней дороге готов. - Не спеши, наследник, - охладил его парень. - У тебя впереди физика и сдвоенная литература. Классное сочинение на тему: "Чужого горя не бывает" - о коммунистической морали. Генеральная репетиция перед выпускными экзаменами. И в это время над двором прокатился раскатистый электрический звон. Перемена закончилась. - Откуда вы тему знаете? - спросил, вставая, Топорин Павел. И приятели его с детским все-таки удивлением смотрели на залетного представителя Инюрколлегии. - По пути сюда в роно забежал, - усмехнулся парень. - Иди, Павлик, учи уроки, слушайся педагогов, а в три часа жду тебя на этом месте. Чтоб как штык. - В три у меня теннис, - растерянно сказал Павел. Ошарашил его загадочный собеседник, смял сопротивление наглым кавалерийским наскоком, а главное - заинтриговал, зацепил _тайной_. - Теннис отменяется, - парень был категоричен. - Тем более что корты сегодня заняты: мастера "Спартака" проводят внеплановую тренировку. Все, - повернулся и пошел прочь, не дожидаясь новых возражений. А их и не могло быть: звонок прозвенел вторично, а школа - не театр, третьего не давали.
А старик Коновалов тем временем съел калорийную булочку, густо намазанную сливочным маслом, запил ее крепким чаем, подобрал со стола в горстку крошки арахиса, кинул в рот, прожевал пластмассовыми надежными кусалками. Потом пошел в комнату на новых ногах, вынул из ящика серванта тетрадь в клеточку, карандаш, надел пиджак - и к выходу. Зачем ему понадобились письменные принадлежности, он не ведал. Просто подумал: а не взять ли? И взял, ноша карман не тянет. Автор понимает, что выражение "пошел на ногах" звучит совсем не по-русски, но трудновато иначе определить механику передвижения Коновалова в пространстве: ноги и впрямь казались ему чужими, приставленными к дряхлому телу для должной устойчивости и скоростных маневров. У Сеньки Пахомова был бюллетень. Простудился Сенька у себя на стройке, смертельно просквозило его на девятом этаже строящегося в Чертанове жилого дома, продуло злым ветром толкового каменщика Сеньку Пахомова, когда его бригада бесцельно ждала не подвезенный с утра цементный раствор. Температура вчера была чуть не до сорока градусов, мерзкий кашель рвал легкие, и не помогла пока ни лошадиная доза бисептола, прописанного районной врачихой, ни банки, жестоко поставленные на ночь женой Иркой. Ирка ушла на работу рано, мужа не будила, оставила ему на тумбочке у кровати таблетки, литровую кружку с кислым клюквенным морсом и веселый журнал "Крокодил" - для поднятия угасшего настроения. Да, еще записку оставила, в которой обещала отпроситься у начальницы с обеда. Отпустит ее начальница, ждите больше, тоскливо думал Сенька, безмерно себя жалея. Решит небось вредная начальница почтового отделения, в котором трудилась Ирка, что снова запил, загулял, забалдел парнишка-парень, шалава молодой, что не домой надо Ирке спешить, не к одру смертному, а в вытрезвитель - умолять милицейских, чтоб не катили они телегу в Сенькино стройуправление. Одно утешало Сеньку: в бригаде знали о его болезни, он с утра себя хреново почувствовал, сам бригадир ходил с ним в медпункт и лично видел раскаленный Сенькиным недугом градусник. "Лечись, Семен, - сказал ему на прощание бригадир, - нажимай на лекарства, а то, сам знаешь, конец квартала на носу". Приближающийся конец квартала волновал Сеньку не меньше, чем бригада. Бригада тянула на переходящий вымпел, попахивало хорошей квартальной премией, и то, что один боец выпал из боевого строя, грозило моральными и материальными неприятностями. Вопреки мнению старика Коновалова, Сенька Пахомов любил не только пить фруктовое крепленое, но и растить кирпичную кладку, что, к слову, делал мастерски - споро и чисто. У него, если хотите знать, даже медаль была, блестящая медалька "За трудовую доблесть", полученная три года назад, когда - тут следует быть справедливым! - Сенька пил поменее. Да ведь это как поглядеть - поменее, поболее! Раньше просто было: заначил от Ирки трешку, сходил в "Гастроном" напротив, взял "фаустпатрон" и принял содержимое его на свежем воздухе, где-нибудь на Москве-реке. А теперь где этот "патрон" достать? На весь район одна точка спиртным торгует, полдня в очереди промаяться надо. А время откуда взять? От работы не оторвешь, вечером - не успеешь до семи. Только бюллетени и помогали: печень у Сеньки всерьез пошаливала, камни, что ли, в ней наблюдались. Придешь в поликлинику, поплачешься, тут тебе сразу три дня - на размышление... Правда, после таких бюллетеней печень и вправду прихватывало, но Сенька меру знал, медициной не злоупотреблял: пару аллохолин в рот - и на трудовой подвиг, план стране давать. Ирку, конечно, жалко. Ирке эти бюллетени тяжко давались, но терпела пока, мучилась и терпела. Сенька иногда думал: неужто до сих пор любит она его? Думал так и сам себе не очень верил, смутно понимал: терпит его из-за Наденьки. Да и то сказать: получал Сенька прилично, до двухсот пятидесяти в месяц выходило. Плюс Иркины девяносто - сумма! Квартальная премия нужна была позарез: свозить Наденьку на лето в Таганрог, к теплому морю, к Иркиным родителям. Сенька, постанывая, выколупнул из обертки две таблетки бисептола, запил теплым морсом, стряхнул градусник и сунул его под мышку, заметив время на будильнике: тридцать пять минут первого... И в тот же момент в дверь позвонили. Сенька нехорошо матюкнулся, не вынимая градусника, пошел открывать: неужто кого из дружков принесло? Нашли время, сейчас ему только до выпивки, о ней и подумать сейчас тошно. Пока шел до двери - искашлялся. И то дело: пусть дружки незваные знают, что Семен Пахомов не сачкует, а взаправду заболел. Но за дверью оказался не очередной _алкореш_, а совсем чужой, незнакомый парень в белой куртке и в джинсах, по виду - не то из управления, из месткома, не то адресом ошибся. - Чего надо? - невежливо спросил Сенька. - Есть дело, - таинственным шепотом сказал парень. - Болен я, - сообщил Сенька, но заинтересованно спросил: что за парень такой? Что за дело у него? Да и не из алкашей вроде, нормальный такой парень, чистенький, ухоженный. - Это нам не помешает, - весело заявил парень. - Это даже к лучшему. А ты не болтайся голый, дуй в постель, а дверь я замкну. Вошел в квартиру, чуть подтолкнул вперед Сеньку, обхватил его за талию, как раненого, и повел, приговаривая: - Сейчас мы ляжем, сейчас мы полечимся... - Пить не буду, - твердо, как сумел, сказал Семен. - И я не буду, - с чувством сообщил парень. - Оба не будем. Коалиция! Семен лег обратно в постель - на правый бок, на градусник, а парень заходил по комнате от окна к Сенькиному одру, ловко, как слаломист, обходя стол и стулья. Минутная стрелка на будильнике подползла к цифре 9. - Вынимай, - сказал парень. Сенька не стал удивляться тому, что парень угадал время, у Сеньки никаких лишних слов не было, чтобы чему-нибудь удивляться; он вытащил градусник, глянул на него и мрачно, с надрывом, произнес: - Фигец котенку Машке. - И не фигец вовсе, - не согласился парень, не глядя, однако, на градусник. - Тридцать семь и семь, нормальный простудифилис, вылечим в минуту. - Х-ха! - не поверил Сенька и от этого "х-ха" зашелся кашлем, весь затрясся, как будто в груди у него проснулся небольших размеров вулкан. Парень быстро положил руки Сеньке на грудь, прямо на майку, слегка надавил. Кашель неожиданно прекратился, вулкан стих, притаился. Сенька кхекнул разок для проформы, но парень строго прикрикнул: - Цыц! - И, приподняв ладони, повел их над майкой - сантиметрах так в пяти, двигал кругами: правую ладонь - по часовой стрелке, левую - против. Сеньке стало горячо, будто на груди лежали свежие, только из аптеки, горчичники, но горчичники жгли кожу, а жар от ладоней парня проникал внутрь, растекался там, все легкие заполнил и даже до живота добрался, хотя живот у Сеньки не болел. Парень свел ладони прямо над сердцем, и Сенька вдруг почувствовал, что оно притормаживает, почти останавливается, и кровь останавливает бег, свертывается в жилах, и меркнет белый свет в глазах, и только жар, жар, жар - вон и одеяло, похоже, задымилось... - Хватит... - прохрипел Сенька. - Пожалуй, хватит, - согласился парень и убрал руки. Сердце вновь пошло частить, но ровно и весело; жечь в груди перестало, да и болеть она перестала, руки-ноги шевелились, в носу - чистота, никаких завалов, дышать легко - жив Семен! - Все, - подвел итоги парень. - Ты здоров как сто быков, пардон за рифму. - А температура? - воспротивился Сенька. - Тридцать семь и семь! - Тридцать шесть и шесть не хочешь? - Хочу. - Бери, - разрешил парень. - Ставь градусник, Фома неверующий. Десять минут у меня есть. Соглашаясь с ощущениями, Сенька, человек современный, хомо, так сказать, новус, больше доверял точным приборам, не поленился снова поставить градусник, хотя и понимал, что парень не соврал. Спросил: - Ты экстрасенс? Спросил больше для порядка, потому что и так ясно было: парень обладал могучим биополем и умело с ним управлялся. Почище знаменитой Джуны. - В некотором роде, - туманно отговорился парень. - Нет, ты скажи, - настаивал упорный Сенька, - тайно практикуешь или при институте каком? - Слушай, Сеня, - раздраженно сказал парень, - ты анекдот про мужика, который такси ловил, слыхал? - Это какой? - Мужик у вокзала такси ловит. Подъезжает к нему частник, говорит: "Садись, довезу". А мужик машину оглядел, спрашивает: "Где же у тебя шашечки?" Ну, частник ему в ответ: "Тебе что" шашечки нужны или ехать?" Сенька засмеялся. - Ты это к чему? - Про тебя анекдот. Много будешь знать, скоро состаришься. - Не хочешь говорить - не надо, - Сенька был человеком понятливым, про государственные тайны читал в многочисленных отечественных детективах, пытать парня не стал, а вынул градусник, глянул - точно, тридцать шесть и шесть. В момент температура упала! - Иди сюда, - сказал парень. Он стоял у окна и глядел во двор. Сенька подошел и встал рядом: хоть всего и третий этаж, а двор - как на ладони. А погода-то, погода - прямо лето! - Завтра на работу пойду, - сообщил Сенька. - Вряд ли, - задумчиво произнес парень. - Завтра не успеешь. - Это почему? - Ну, во-первых, у тебя бюллетень, и врачиха только послезавтра явится. Явится она, а дома никого, больной испарился. Ее действия? - Обозлится. - Точно. И бюллетень не закроет. В результате - прогул без оправдательного документа. Какая там статья КЗоТа? - Я к ней сегодня схожу. - Можешь, - кивнул парень, - но только не станешь. За добро добром платить надо. Я тебя на ноги поставил - досрочно, а ты мне помоги. - Я-то пожалуйста, - сказал Сенька, - но ребята без меня зашиваются. Может, я тебе вечером помогу, после работы? - Вечером тоже, Сеня. А скорей - ночью. Дел невпроворот, успеть бы... - Что за дела? - Двор видишь? - Не слепой. Я его наизусть знаю, ночью с завязанными глазами пройду - не споткнусь. - А надо, чтоб споткнулись, - непонятно сказал парень. Сенька рассердился. - Слушай, не темни, чего делать-то? Парень посмотрел на Сеньку, будто прикинул: поймет - не поймет? Решился: - От твоего подъезда и до двенадцатого надо построить сплошную кирпичную стену. - Через весь двор? - Сенька даже засмеялся. - Слушай, друг, а ты самого себя лечить не пробовал? - Я не шучу. - Я тоже, - твердо сказал Сенька. - Ты меня вылечил - спасибо. Могу заплатить, могу какую-нибудь халтурку сварганить. Это по-честному. А не хочешь, так и иди себе, дураков здесь нет. - Дураков здесь навалом, - парень не обиделся, говорил спокойно и даже ласково. Как с ребенком. - Хочется, чтоб они поняли свою дурость. - И для этого стену? - И для этого стену... Помимо всего прочего... Нет, парень был определенно со сдвигом по фазе. Видно, экстрасенсорные способности сильно сказываются на умственных. С такими надо осторожненько, слыхал Сенька, не возражать им, во всем соглашаться. Чтоб, значит, не раздражать. - А что прочее? - вежливо спросил Сенька. - Прочее - не по твоей части. Ты - стену. - В два кирпича? - Сенька был - сама предупредительность. - Лучше в три. Прочнее. - Можно и в три. - Сенька лихорадочно соображал, как бы отвлечь парня, добраться до телефона, накрутить 03, вызвать медицинский "рафик" с крепкими санитарами. - А высота какая? - Два метра. - Стропила понадобятся. - Все будет. - А кирпича сколько уйдет - тьма! - О кирпиче не волнуйся. Сколько скажешь, столько и завезем. - А сроки? - Ночь. Сегодняшняя ночь. Парень по-прежнему задумчиво смотрел в окно, и Сенька потихоньку начал отступать к телефону, бубня: - За такой срок никак не успеть. За такой срок только и сделаем, что разметку... - Стой! - парень резко повернулся, шагнул к Сеньке и положил ему руки на плечи. Сенька вдруг обвис, обмяк, как паяц на ниточке, а парень смотрел прямо в глаза и тихо, монотонно говорил: - Сегодня в полночь ты выйдешь во двор и начнешь класть стену. Ты будешь ее класть и не думать о времени, ты будешь ее класть там, где она давно стоит, только ты ее не видишь, и никто не видит, а ты ее построишь, и это будет всем стенам стена. Все! - парень убрал руки, и Сенька плюхнулся на к месту подвернувшийся стул. В голове было пусто, как после крепкого похмелья. И гудело так же. Потом откуда-то из глубины выплыла хилая мыслишка, потребовала выхода. - А люди? А милиция? Заберут ведь... - Не твоя забота, - высокомерно сказал парень. - Никто не заберет. Все законно, на казенных основаниях... А сейчас ляг и спи, - взял сумку, повесил через плечо. - Да, Ирке ни слова. Государственная тайна, сам знаешь. В полночь я тебя встречу. Чао! И ушел. Дверью хлопнул. А Сенька вдруг понял, что если не заснет немедленно, в ту же минуту, то умрет без возврата, разорвется на мелкие части - не собрать, не склеить. Плюхнулся в кровать, укрылся с головой одеялом и напрочь отключился от действительности.

Во двор въехал оранжевый самосвал "КамАЗ", груженный кирпичом. Шофер, совсем молодой парнишка, притормозил, высунулся из кабины, спросил прохожего ровесника в белой куртке: - Куда ссыпать? - Сыпь на газон, - ответил парень, - не поколется. - Так трава ведь... - засомневался шофер. - Трава вырастет, - уверил парень, - а кирпич нам целый нужен. - Тоже верно, - сказал шофер, подал самосвал задом, потянул в кабине какую-то нужную рукоятку, и красный кирпич с шумом рухнул на газон. Куча образовалась приличная. - И так вдоль всего двора, - пояснил парень и пошел себе, не дожидаясь остальных машин.
Старик Коновалов вышел из профессорского подъезда, посмотрел на электрические часы на фронтоне школы: полпервого уже натикало. Пора бы и перекусить поплотнее, но старик Коновалов в данный текущий момент твердо знал, что не до перекусов ему, не до личных забот. Его вроде бы что-то вело, и на сей раз привело к куче кирпича, выросшей на свежем газоне. Старик Коновалов прямо по газону отмерил от нее четыре шага и встал по стойке "вольно". Здесь, точно знал он, нужно будет ссыпать кирпич со следующей машины.
Алевтина Олеговна Стеценко плотно сидела дома и проверяла тетради десятиклассников, немыслимую гору тетрадей с контрольными задачами по химии. Работа была объективно не из веселых, механическая и оттого занудная, но к завтрашнему уроку следовало подвести итоги, сообщить результаты, и Алевтина Олеговна терпеливо, хотя и не без раздражения, брала с горы тетрадку за тетрадкой, перелистывала, проглядывала, черкала где надо красной шариковой ручкой, выводила оценки. По всему выходило, что будущих химиков в школьном выпуске не ожидалось. Добралась до тетради Павлика Топорина, толкового мальчика, отличника и общественника, внимательно прошлась по цепочке формул, все же зацепила ошибку. Подумала секунду - править, не править? - не стала разрушать общую картину, вывела внизу аккуратную красную пятерку. Поторопился мальчик, проявил невнимательность, с кем не бывает, так зачем и ему и себе портить настроение перед экзаменом?.. От доброго поступка настроение улучшилось, да и гора непроверенных контрольных стала заметно ниже. Алевтина Олеговна не очень любила ставить двойки, не терпела конфликтов, никогда не стремилась вызывать в школу родителей отстающих учеников, справедливо считала: кто захочет, тот сам попросит помощи, после уроков останется. А не захочет - зачем заставлять? Главное - желание, главное - интерес, без него не то что химии не постичь - обыкновенного борща не сварить. К слову, сейчас ее гораздо больше контрольной волновал варившийся на плите в кухне борщ, любимое кушанье любимого мужа Александра Антоновича, да и всерьез занимало мысли недошитое платье, наиэлегантнейшее платье модного стиля "новая волна" - из последней весенней "Бурды". Платье это Алевтина Олеговна шила для невестки, женщины капризной и требовательной, но шила его с удовольствием, потому что вообще любила эту работу, считала ее творческой - в отличие от преподавания химии...
Итак, Алевтина Олеговна проверяла тетради, когда в дверь кто-то позвонил. Алевтина Олеговна отложила шариковую ручку, пошла в прихожую, мимоходом оглядела себя в настенном, во весь рост, зеркале - все было в полном ажуре: и лицо, и одежда, и душа, и мысли - открыла дверь. За оной стоял приятной наружности совсем молодой человек, почти мальчик, в модной белоснежной куртке. - Добрый день, - вежливо сказал молодой человек и слегка склонил голову, что выдавало в нем хорошее домашнее воспитание. - Я имею честь видеть Алевтину Олеговну Стеценко? - Это я, - согласилась с непреложным Алевтина Олеговна, более всего ценившая в людях куртуазность манер. - Чем, простите, обязана? - Ничем! - воскликнул молодой человек. - Ничем вы мне не обязаны, уважаемая Алевтина Олеговна, и это я должен просить у вас прощения за приход без звонка, без предупреждения, даже без рекомендательного письма. Так что простите великодушно, но посудите сами: что мне было делать?.. Алевтина Олеговна не успела прийти в себя от напористой велеречивости, без сомнения, куртуазного незнакомца, как он уже легко втерся между ней и вешалкой, как он уже закрыл за собой дверь, подхватил Алевтину Олеговну под полную руку и повел в комнату. Заметим, в ее _собственную_ комнату. И что характерно: все это не показалось Алевтине Олеговне нахальным или подозрительным; она с какой-то забытой легкостью поддалась властному и вкрадчивому напору обаятельнейшего юноши, может, потому поддалась, что ее уже лет десять никто не цапал за локоток, не обдавал терпким запахом заграничного одеколона "Арамис", не тащил в комнату, пусть даже, повторим, в ее _собственную_.

Народная поговорка гласит: в сорок пять баба - ягодка опять. Или что-то вроде... Ну-ка, сорокапятки, кому из вас не хочется ощутить себя ягодкой, а?.. Молчание - знак согласия.
Молодой человек бережно усадил Алевтину Олеговну на диван и сам сел напротив, на стул. - Дорогая Алевтина Олеговна, - начал он свой монолог, - вы меня совсем не знаете, и вряд ли я имею право льстить себя надеждой, что вы меня когда-нибудь узнаете лучше, но разве в этом дело? Совсем необязательно съедать пресловутый пуд соли, чтобы понять человека, чтобы увидеть за всякими там це два аш пять о аш или натрий хлор то, что скрыто в глубине, что является затаенной сутью Личности - да, так, с большой буквы! - увидеть талант, всегдашней сутью которого была, есть и будет доброта. Да, да, Алевтина Олеговна, не спорьте со мной, но талант без доброты - не талант вовсе, а лишь ремесленничество, не одухотворенное болью за делаемое и сделанное, ибо только боль, только душевная беззащитность, я бы сказал - обнаженность, движет мастерством, а вы, Алевтина Олеговна - опять не спорьте со мной! - мастер. Если хотите, от бога. Если хотите, от земли. Тут молодой человек вскочил, пронесся мимо вконец ошарашенной потоком непонятных фраз Алевтины Олеговны, исчез из комнаты, в мгновенье ока возник вновь, сел и буднично сообщил: - Борщ я выключил, он сварен. - Но позвольте... - начала было Алевтина Олеговна, пытаясь выплыть на поверхность из теплого, затягивающего омута слов, пытаясь обрести себя - серьезную, умную и рациональную учительницу химии, а не какую-нибудь дуру с обнаженной душой. С обнаженной - фи!.. Но молодой человек не дал ей выплыть. - Не позволю, не просите. Вы - мастер, и этим все сказано. Я о том знаю, мои коллеги знают, коллеги моих коллег знают, а об остальных и речи нет. - Какой мастер? О чем вы? - барахталась несчастная Алевтина Олеговна. - Настоящий, - скучновато сказал молодой человек, сам, видать, утомившийся от лишних слов. Разве конкретность непременна? Мастер есть мастер. Это категория физическая, а не социальная. Если хотите, состояние материи. - А материя - это я? - Даже в своей пугающей ошарашенности Алевтина Олеговна не потеряла, оказывается, учительской способности легко иронизировать. Вроде над собой, но на самом деле над оппонентом. - Вы, молодой человек, простите, не знаю имени, тоже мастер. Зубы заговаривать... - Грубо, - сказал молодой человек. - Грубо и не женственно. Не ожидал... Хотя вы же химик, представительница точной науки! Прекрасно, конкретизируем сказанное!.. Вы могли бы украсить собой любой Дом моделей - раз. Вы могли бы стать гордостью общественного питания - два. Вы прекрасно воспитали сына - значит, в вас не умер Песталоцци - три. И поэтому вы - замечательный школьный преподаватель химии, хотя вот уже двадцать с лишним лет не хотите себе в том сознаться. - Я плохой преподаватель, - возразила Алевтина Олеговна. - Мне скучно. Отметим: с тремя первыми компонентами она спорить не стала. А молодой человек и четвертому подтверждение нашел. - Виноваты не вы, виновата школьная программа. Вот она-то скучна, суха и бездуховна. Но саму-то науку химию вы любили! Вы были первой на курсе! Вы окончили педагогический с красным дипломом! Вы преотлично ориентируетесь во всяких там кислотах, солях и щелочах, вы можете из них чудеса творить!.. - Тут молодой человек проворно соскочил со стула, стал на одно колено перед талантливым химиком Алевтиной Олеговной. - Сотворите чудо! Только одно! Но такое... - не договорил, зажмурился, представил себе ожидаемое чудо. - Скорее встаньте, - испугалась Алевтина Олеговна. Все-таки ей уже исполнилось сорок пять, и такие порывы со стороны двадцатилетнего _мальчика_ казались ей неприличными. - Встаньте и сядьте... Что вы придумали? Что за чудо? Поймите: я не фокусник. Заинтересовалась, заинтересовалась серьезная Алевтина Олеговна, а ее последняя реплика - не более чем отвлекающий маневр, защитный ложный выпад, на который молодой человек, конечно же, не обратил внимания. - Нужен дым, - деловито сообщил он. - Много дыма. - Какой дым? - удивилась Алевтина Олеговна. И надо сказать, чуть-чуть огорчилась, потому что в тайных глубинах души готовилась к иному _чуду_. - Обыкновенный. Типа тумана. Смешайте там что-нибудь химическое, взболтайте, нагрейте - вам лучше знать. В цирке такой туман запросто делают. - Вот что, молодой человек, - сердито и не без горечи заявила Алевтина Олеговна, вставая во все свои сто шестьдесят три сантиметра, - обратитесь в цирк. Там вам помогут. - Не смогу. Во всем нашем доме нет ни одного циркового. А вы есть. И я пришел к вам, потому что вы - одна из тех немногих, на кого я могу рассчитывать сразу, без подготовки. Я ведь не случайно сказал о вашей душе... - При чем здесь моя душа? - При том... - молодой человек тоже поднялся и осторожно взял Алевтину Олеговну за руку. - Рано утром вы придете в школу, - он говорил монотонно, глядя прямо в глаза Алевтине Олеговне, - вы придете в школу, когда там не будет никого: ни учителей, ни учеников. Вы откроете свой кабинет, возьмете все необходимое, вы начнете свой главный опыт, самый главный в жизни. Пусть ваш туман выплывет в окна и двери, пусть он заполнит двор, пусть он вползет в подъезды, заберется во все квартиры, повиснет над спящими людьми. Вы сделаете. Вы сможете... У Алевтины Олеговны бешено и страшно кружилась голова. Лицо молодого человека нерезко качалось перед ней, как будто она уже сотворила туман, чудеса начались с ее собственной квартиры. - Но зачем?.. - только и смогла выговорить. - Потом поймете, - сказал молодой человек. Взмахнул рукой, и туман вроде рассеялся, голова почти перестала кружиться. - Все, Алевтина Олеговна, сеанс окончен. Жду вас у подъезда ровно в пять утра, - и молниеносно ретировался в прихожую, крикнув на прощание: - Мужу ни слова! Хлопнула входная дверь. Алевтина Олеговна как стояла, так и стояла - этакой скифской каменной бабой. Глянула на письменный стол с тетрадками, потом - на обеденный с недошитым платьем. Медленно-медленно, будто в полусне, пошла в кухню - к газовой плите. А молодой человек, оказывается, не соврал: борщ и впрямь был готов.

Когда пресловутый молодой человек проходил по двору, старик Коновалов по-хозяйски принимал уже пятую машину с кирпичом. Хорошо ему было, радостно, будто вернулись счастливые деньки, когда он, солидный и авторитетный, командовал своей автоколонной, в которой, кстати, и "КамАЗы" тоже наличествовали. И тетрадка, кстати, пригодилась: Коновалов в ней ездки записывал. - Осаживай, осаживай! - кричал он шоферу. - Ближе, ближе... Сыпь! И очередная кирпичная гора выросла на аккуратном газоне, заметно уродуя его девственно-зеленый, ухоженный вид. Коновалов увидел парня, споро подбежал к нему - именно _подбежал_! - и торопливо спросил: - Путевки шоферам подписывать? - А как положено? - поинтересовался парень. - Положено подписывать. И ездки считать. Они же сдельно работают... - Подписывай, Пал Сергеич, - разрешил парень. - И считай. Но чтоб комар носа не подточил. - Понимаю, не впервой, - и помчался к "КамАЗу", откуда выглядывал шофер, тоже на удивление юный работник. А парень дальше пошел. Исторический профессор Андрей Андреевич Топорин в текущий момент читал лекцию студентам истфака, увлекательно рассказывал любознательным студиозам о Смутном времени, крушил Шуйского и с одобрением отзывался о Годунове. - У меня вопрос, профессор, - поднялся с места один из будущих столпов исторической науки. - Валяйте, юноша, - поощрил его Топорин, любящий каверзные вопросы студентов и умеющий легко парировать их. - Имеем ли мы право термин "Смутное время" толковать в ином смысле? То есть не от слова "смута" - в применении к борьбе за престол, и только к ней, а как нечто неясное, непонятное, до сих пор толком не объяснимое? - Термин-то однозначен, - усмехнулся Топорин, прохаживаясь перед рядами столов, - термин незыблем, как своего рода опознавательный знак его величества Истории. Но вот понятие... Обложившись словами-знаками, мы зачастую забываем исконные значения этих слов. Да, смутный - мятежный, каковым, собственно, и был доромановский период на Руси. Но вы правы, юноша: смутный - значит зыбкий, нерезкий, неясный. Если хотите, непонятный... Но тогда взглянем пошире: а что в истории человечества предельно ясно? Факты, голые факты. Был царь. Был раб. Был друг и был враг. Была война, которая продолжалась с такого-то года по такой-то. И прочее - в том же духе. А каков был этот царь? А что думал раб? И был ли друг другом, а враг врагом?.. Это уже область домыслов, а она, юноша, всегда смутна. Человеческие отношения и сегодня для нас самих полны смутности. Я уже не говорю о родной планетке - о любой семье такое сказать можно. Сму-та... - поднял палец к небу, будто изрек нечто исторически важное. Спохватился. - Но все это софизм и демагогия. История - наука точная и по возможности опирается на те самые голые факты, которые мы с вами обязаны одеть в строгие одежды не домыслов, но выводов. Мы, историки... - тут он вгляделся в задавшего вопрос студента - коротко стриженного блондина в белой спортивной куртке. - А вы, собственно, откуда, юноша? Что-то я вас не припомню... - А я, собственно, с параллельного курса, - скромно ответил юноша. - Я, собственно, не историк даже, а скорей социолог-философ. Меня привлекла к вам гремящая слава о ваших лекциях. - Ну, н-ну, полегче, - строго сказал Топорин, хотя упоминание о славе сладко польстило профессорскому самолюбию. - Мы с вами не на светском рауте, поберегите комплименты для женского пола... Ладно, бездельники, на сегодня закончим, - подхватил "дипломат"-чемоданчик и пошел к двери. Легко пошел, _спортивно_, ничем не напоминая старика Коновалова, который, как мы помним, был его ровесником. Но - теннис трижды в неделю, но - сорокаминутная зарядка плюс холодный душ по утрам, но - строгий режим питания, и вот вам наглядный результат: Коновалов - дряхлый старичок-боровичок, а профессор Топорин - пожилой спортсмен, еще привлекательный для не слишком молодых дам типа... кого?.. Ну, к примеру, типа Алевтины Олеговны. И студенты споро потянулись на перемену. И философ-социолог тоже влился в разномастную толпу сверстников.
Давайте не станем гадать: был ли вышеупомянутый любознательный студент нашим знакомцем из опять же вышеописанного двора. Давайте не станем обращать внимания на явное совпадение примет: цвет волос, куртка, джинсы, возраст, наконец... История, как утверждал знаменитый профессор Топорин, должна опираться на голые факты. А они таковы. Старик Коновалов запарился. Даже новые ноги гудели по-старому. Хотелось есть. А машины шли и шли, красные кирпичные курганы равномерно вздымались вдоль всего двора, старику Коновалову до чертиков надоело давать любопытным жильцам туманные объяснения по поводу массового завоза дефицитных стройматериалов. И ладно бы жильцы, а то сам домоуправ, строгий начальник, подскочил: что? зачем? кто распорядился? Старик Коновалов отговорился: мол, указание свыше, мол, в райисполкоме решили, мол, будут возводить детский городок, спортплощадку, бильярдный зал. Но домоуправ не поверил, помчался звонить в райисполком, но до сих пор не вернулся. Либо не дозвонился, либо что-то ему там путное сообщили, либо другие важные дела отвлекли. Парень в куртке подошел к усталому старику. - Пора шабашить, отец. - А кирпич? - сознательная душа Коновалова воспротивилась неплановому окончанию работ. - Без тебя справятся. Да и осталось-то с гулькин нос. Пойди перекуси. Есть что в холодильнике? - Как не быть. Слушай, а может, вместе?.. Суп есть куриный, курицу прижарим... - Спасибо, отец, я не голоден... - парень ласково обнял старика, прижался щекой к щеке, пошептал на ухо: - А после обеда поспи. Подольше поспи, ночь предстоит трудная, рабочая ночка, - отстранился, весело засмеялся. - Не заснешь, думаешь? Заснешь как миленький. И сон тебе обещаю. Цветной и широкоформатный, как в кино.

Ирку Пахомову начальница с обеда отпустила. Ирка купила в "Гастрономе" четыре пакета шестипроцентного молока, завернула в аптеку за горчичниками и явилась домой - кормить и лечить больного супруга. Больной супруг спал, свернувшись калачиком, дышал ровно, во сне не кашлял. Ирка попробовала губами лоб мужа, слегка удивилась: холодным лоб оказался. Позвала тихонько: - Сеня, проснись. Сенька что-то проворчал неразборчиво, перевернулся на другой бок, сбил одеяло, выпростав из-под него худые волосатые ноги. Ирка одеяло поправила, легко погладила мужа по взъерошенному затылку, решила не будить. Больной спит - здоровье приходит. Эту несложную истину Ирка еще от бабушки знала, свято в нее верила. Сенька зря сомневался: Ирка любила его и по-бабьи жалела, до боли в сердце иной раз жалела, до пугающего холодка в животе, и уж конечно, не собиралась навеки бросать, уезжать с Наденькой в теплый Таганрог, к старикам родителям. А что пьет - так ведь мно-о-го меньше теперь, с прежним временем не сравнишь, а зато когда трезвый - лучше мужа и не надо: и ласковый, и работящий, и добрый. И еще - очень нравилось Ирке - виноватый-виноватый...
Издавна в России считалось: жалеет - значит любит. О том, кстати, заявила в известной песне хорошая народная певица Людмила Зыкина.
А между тем время к трем подбиралось, пустой с утра двор стал куда многолюднее. Как отмечалось выше - да простится автору столь казенный оборот! - "проблема кирпича" сильно волновала жильцов, вечно ожидающих от местных властей разных сомнительных каверз. То горячее водоснабжение посреди лета поставят "на профилактический ремонт", то продовольственный магазин - "на капитальный", то затеют покраску дома в веселые колера, и они, эти колера, логично оказываются на одежде, на обуви, и, как следствие, на полу в квартирах. Веселья мало. А тут - столько кирпича сразу!.. Старика Коновалова раскусили быстро: примазался пенсионер к _мероприятию_, мается от безделья, занять себя хочет. Пусть его. Но домоуправ-то, домовой - он все знать должен!.. Рванули к домоуправлению, а там - замок. И лаконичная табличка, писанная на пишмашинке: "Все ушли на овощную базу". Кое-кто, конечно, в райисполком позвонил - но и там о предполагаемом строительстве ничего не слыхали. Правда, обещали подъехать, разобраться. И тогда по двору пополз слух о неких парнях в белых куртках, которые-то и заварили подозрительную кашу. То ли они из РайАПУ, то ли из Промстройглавка, то ли из Соцбытремхоза. Где истина - кто откроет?.. А один юный пионер голословно утверждал, что рано утром на Москве-реке, в районе карандашной фабрики приземлилась небольшая летающая тарелка, из которой высадился боевой отряд инопланетян в белых форменных куртках и с походными бластерами в руках. Но заявление пионера никто всерьез не принял, потому что ранним утром пионер спал без задних ног, начитавшись на ночь вредной фантастики. Но тут старик Коновалов, умаявшись руководить, ушел домой, грузовики с кирпичом во двор больше не заезжали, и жильцы мало-помалу успокоились, разошлись по отдельным квартирам. Известная закономерность: гражданская активность жильца прямо пропорциональна кинетике общественных неприятностей. Если возможная неприятность _потенциальна_, то есть ее развитие заторможено и _впрямую_ жильцу не угрожает, то он, жилец, успокаивается и выжидает. Иными словами, активность превращается в свою противоположность. В этом, кстати, причина многих наших бед. Надо душить неприятность в зародыше, а не ждать, пока она, спеленькая, свалится тебе на голову. Именно в силу означенной закономерности парень в белой куртке, никем не замеченный, встретился в три часа с Павликом Топориным. А может, потому его не заметили, что он, хитрюга, снял куртку, остался в майке, а куртку свернул и под мышку устроил. Маскировка. Но у парня, похоже, было другое объяснение. - Парит, - поделился он метеорологическим наблюдением, садясь на скамейку рядом с Павликом. - Как бы грозы не было. - А и будет, что страшного? - беспечно спросил Павлик. - Гроза - это шум. А мне нужна тишина. - Мертвая? - Павлик был в меру ироничен. Но парень иронии не уловил или не захотел уловить. - Не совсем, - ответил он. - Кое-какие звуки возможны и даже обязательны. - Это какие же? - продолжал усмехаться Павлик. - Плач, например. Стон. Крик о помощи. Проклятья. Мало ли... - Ни фига себе! - воскликнул Павлик. - Вы что, садист-любитель? - Во-первых, я не садист, - спокойно разъяснил парень. - Во-вторых, не любитель, а профессионал. - Профессионал - в чем? - Много будешь знать - скоро состаришься, - банально ответил парень, несколько разочаровав Павлика. И в самом деле: несомненный флер тайны, витающий над незнакомцем, гипнотическая притягательность его личности, остроумие и вольность поведения - все это сразу привлекло Павлика, заставило отменить важный теннис, а может - в дальнейшем - и кое-какие милые сердцу встречи. А тут - банальная фразочка из репертуара родного деда-профессора. Ф-фу! Но парень быстро исправился. - Первое правило разведчика слыхал? - спросил он. И, не дожидаясь ответа, огласил: - Не знать ничего _лишнего_, - голосом последнее слово выделил. - Что считать лишним, сеньор Штирлиц? - Павлик позиций не сдавал, считал обязательным слегка покалывать собеседника - кем бы он ни был. - Все, что не относится к заданию. - К какому заданию? К чьему? - К моему. А какое - сейчас поймешь. Ну-ка, пройдемся, - встал и пошел вдоль школьного забора к выходу на набережную. Павлику ничего не оставалось делать, как идти следом. Поверьте, он никогда бы не поступил так, если б не обыкновенное юношеское любопытство. И что ж тут постыдного - удовлетворить его? Удовлетворим - и в разные стороны, никто никому ничем не обязан... Если, конечно, помянутое задание не окажется адекватным желанию самого Павлика. Так он счел. Поэтому пошел за парнем. И ходили они вдоль по набережной минут эдак сорок. А о чем говорили?.. Здесь автор позволяет себе применить до поры "первое правило разведчика"...

Сеньке Пахомову снился обещанный сон. Будто сидел он, здоровый и трезвый, на жестком стуле, мертво привинченном к движущейся ленте не то эскалатора, не то какого-то специального транспортера. Движение горизонтальное, плавное, неторопливое, поступательное. Ветерок навстречу - теплый, слабый до умеренного, приятный. Как на Москве-реке утром. А справа, слева, наверху, внизу - всюду, куда взгляд достает! - такие же транспортерные ленты с такими же стульями, а на них - люди, люди, люди... И все двигались горизонтально, плавно, медленно и поступательно - туда же, куда и Семен. В ту же неизвестную, скрытую в сизом тумане сторону. Где-то я читал про такую катавасию, подумалось Семену, где-то в зарубежной фантастике. Может, у Лема?.. Но не вспомнил, не отыскал затерянное в вязкой памяти худпроизведение, да и лень было напрягать мозг, совсем недавно еще подверженный высокой температуре и гриппозным бациллам; просто расслабился Семен - везут, и ладно! - ехал себе, глазел по сторонам, искал знакомых. А вот, кстати, и знакомые! На соседней ленте, метрах в пяти от Семена, плыла вперед строгая учителка Алевтина Олеговна, аккуратно сложила на круглых коленях пухлые руки - спина прямая, взгляд целенаправлен в туманную даль. - Алевтина Олеговна! - радостно заорал Семен, даже со стула привстал, - это ж я, Семен Пахомов!.. Но Алевтина Олеговна не услышала его, да и сам Сенька себя не услышал, как будто и не орал он вовсе, а лишь подумал о том. Хотя - голову на закланье! - в голос вопил... Странное какое явление, решил он задумчиво. Видать, тишина во сне стала тугой и плотной, _материальной_ тишина стала. Как вата. А над Алевтиной Олеговной ехал на стуле тихий пенсионер Коновалов, с которым Семену доводилось, бывало, пропустить в организм пузырек-другой, но - давно, в доуказные времена, теперь-то Коновалов спиртного в рот не берет, бережет организм... А вон и профессор Топорин Андрей Андреевич стульчик себе облюбовал, знатный, обеспеченный человек, наяву на личной "Волге" раскатывает, а здесь - как все, здесь, так сказать, - на общественном транспорте... А там почему два стула рядом? Кому подобные привилегии? Никак Павлуха Топорин, профессорский внучек, супермен и джентльмен, красавец-здоровяк, юный любимец юных дам. Сенька не раз встречал его темными вечерами то с одной прекрасной дамой, то с другой, то с пятой-десятой. И тоже помалкивает, деда не замечает, и не крикнет: мол, куда едем, дед? А может, тишина не дает?.. Сенька подставил ладонь: _тишина_ ощутимо легла на нее, потекла между пальцами, холодила. Облизнул губы: вкус у _тишины_ был мятный, с горчинкой, колющий - как у всесоюзно известных лечебных конфет "Холодок". А на других лентах смирно ехали другие знакомцы Семена - милые и немилые соседи по дому, _содворники_, если можно так выразиться. Вон - чета артистов-эстрадников из первого подъезда. Вон - братья-близнецы Мишка и Гришка, работяги с "Серпа и молота" - из двенадцатого. Вон - вся семья Подшиваловых, папа-писатель, мама-художница, дети-вундеркинды, дед - ветеран войны - из третьего. Вон - полковник из пятого подъезда, тоже с женой, она у него завклубом где-то работает. А дальше, дальше плыли в спокойствии чинном прочие жители родного Сенькиного дома, плыли, скрываясь в тумане, будто всех их подхватил и понес куда-то гигантский конвейер - то ли на склад готовой продукции, то ли на доработку - кому, значит, гайку довинтить, кому резьбу нарезать, кому шарики с роликами перемешать. Интересное кино получается: все с семьями, все, как в стихах, с любимыми не расстаются, а он один, без Ирки! И Алевтина без своего благоверного. Почему такая несправедливость? Оглянулся Сенька - вот тебе и раз! Позади, в нижнем ярусе, едут двумя сизыми голубками его Ирка и Алевтинин очкастый, сидят рядышком, хорошо еще - тишина близкому контакту мешает! Как это они вместе, они ж не знакомы?.. Хотел было Сенька возмутиться как следует, встать с треклятого стула, спрыгнуть на нижний ярус, физически разобраться в неестественной ситуации, но кто-то _внутри_ словно бы произнес - спокойно так: не шебуршись понапрасну, Семен, не трать пока силы, пустое все это, ненастоящее, не стоящее внимания. А где стоящее, поинтересовался тогда Семен. И тот, внутри, ответил: впереди.
И успокоился Сенька во сне, перевернулся с боку на бок, ладошку под щеку удобно положил.
А туман впереди рассеивался, и стало видно, что все транспортеры стекаются к огромной площади, похожей на Манежную, стулья с лент неизвестным образом сближаются, выстраиваются в ряды, будто ожидается интересный концерт на свежем воздухе. Сенькин стул тоже съехал в соответствующий ряд, прочно встал - справа Алевтина Олеговна концерта ждет, слева - пенсионер Коновалов. Какой же концерт в такой _тишине_, удивился Сенька, да и сцены никакой не видать... Но тут впереди возник репродуктор-великан, повис над толпой на ажурной стальной конструкции, похожей на пролет моста, кто-то сказал из репродуктора мерзким фальцетом: - Раз, два, три, четыре, пять - проверка слуха... И после секундной паузы приятный, хотя и с некоторой хрипотцой, бас произнес непонятный текст: - Все, что с вами произойдет, - с вами давно произошло. Все, что случится, - случилось не сегодня и не вчера. То, что строили, - строили сами, никто не помогал и никто не мешал. А не нравится - пеняйте на себя. Впрочем... - тут бас замолк, а мерзкий фальцет вставил свое, явственно подхихикивая: - Погодите, строители, не расходитесь. Еще не все. А пока - гимн профессии, - и пропел без всякого присутствия музыкального слуха, фальшивя и пуская петуха: - Я хожу одна, и что же тут хорошего, если нет тебя со мной, мой друг... Но в репродукторе зашипело, зашкворчало, громко стрельнуло. Усилитель сдох, ошалело подумал Сенька. - Прямо апокалипсис какой-то, - возмущенно сказала Алевтина Олеговна. - Я в этом фарсе участвовать не хочу. - Выходит, можно разговаривать! - обрадовался Сенька, вскочил с места, закричал: - Ирка, Иришка, ты где? - А ну сядь, - одернул его за трусы старик Коновалов. - Сказано же: еще не все. Но Сенька ждать не хотел. Он начал пробираться вдоль ряда, наступая на чьи-то ноги, опираясь на чьи-то плечи, слыша вслед ворчанье, кое-какие ругательства, в том числе и нецензурные. Но плевать ему было на отдавленные ноги, на соседей его недовольных, Сенька и наяву не слишком-то с ними церемонился - подумаешь, цацы! - а во сне и подавно внимание не обращал. - Ирка! - орал он как оглашенный, - отзовись, где ты? Но не отзывалась Ирка, не слышала мужа. Наверное, занес конвейер ее невесть куда - может, в бельэтаж, а может, и вовсе на галерку. А туман опять сгустился, укрыл спящих, отделил их друг от друга. Туман буквально облепил Сенькино лицо, туман стекал холодными струйками по щекам, по шее, заплывал под майку - она вся промокла насквозь. Сенька, как пловец, разгребал туман руками, а он густел киселем, и вот уже мучительно трудно стало идти, а кричать - совсем невозможно. - Ирка! Ирка! - Сенька выдавливал слова, и они повисали перед лицом - прихотливой туманной вязью, буквы налезали одна на другую, сплетались в узоры, а нахальные восклицательные знаки норовили кольнуть Сеньку - и все в глаза, в глаза. Он отщелкивал восклицательные знаки пальцами, они отпрыгивали чуток - и снова в атаку. А голос из репродуктора грохотал: - Ищите друг друга! Прорывайтесь! Не жалейте себя! Выстроенное вами да рухнет!.. И опять фальцетик нахально влез: - Ой, не смогут они, ой, сил не хватит, ой, обленились, болезные, привычками поросли... - Ирка! - прохрипел Сенька. А тот, тайный, внутри его, сказал тихонько: - Неужто не сможешь, Сеня? А ну, рвани! И Сенька рванул. Разодрал руками сплетенные из тугого тумана слова, нырнул в образовавшуюся брешь, судорожно вдохнул мокрой и горькой слизи, выхаркнул ее в душном приступе кашля...

И увидел свет...
И ослеп на мгновение от резкого и мощного света, но не успел испугаться, потому что сразу же услышал внутри себя удовлетворенное: - Теперь ты совсем здоров.
Сенька поверил тайному и открыл глаза. В комнате горела люстра, а Ирка сидела на стуле перед кроватью и плакала. Слезы текли у нее по щекам, как туман в Сенькином сне. - Ты чего? - Сенька по-настоящему испугался, во сне не успел, а тут - сразу: уж не случилось ли что? - Почему рев? - Сенечка... - всхлипывала Ирка, - родной ты мой... - Кончай причитать! Живой я, живой. - Да-а, живой... - ныла Ирка. - Ты меня во сне звал, так кричал страшно... Я тебя будила, трясла-трясла, а ты спишь... - Проснулся. Все. Здоров, - Сенька сел на кровати, огляделся. - Где мок штаны? - Какие штаны? Какие штаны? Лежи! У тебя температура. - Нету у меня температуры. Сказал: здоров. - Так не бывает, - слезы у Ирки высохли, и поскольку муж выказывал признаки малопонятного бунта, в ее голосе появилась привычная склочность. - А ну ляг, говорю! - Ирка, - мягко сказал Сенька, и от этой мягкости, абсолютно чуждой мужу, Ирка аж замерла, затаилась. - Ирка-Ирка, дура ты моя деревенская, ну, не спорь же ты со мной. А лучше собери что-нибудь пожевать, жрать хочу - умираю. Наденька где? - В садике. Я ее на ночь оставила. Ты же больной... - В последний раз оставляешь, - строго заявил Сенька. - Ребенок должен регулярно получать родительское воспитание. Этой официальной фразой Сенька добил жену окончательно. - Хочешь, я схожу за ней? - растерянно спросила она. - Сегодня не надо. Сегодня я буду занят. - Чем? - растерянность растерянностью, а семейный контролер в Ирке не дремал. - Магазины уже закрыты. - При чем здесь магазины? - Сенька разговаривал с ней, как будто не он болен, а она, как будто у нее - высокая температура. - Некогда мне по магазинам шататься, некогда и незачем. Все, Ирка, считай - завязал. - Ты уж тыщу раз завязывал. - Посмотришь, - не стал спорить Сенька, взял со стула джинсы и начал натягивать их, прыгая на одной ноге. И это нежелание доказывать свою правоту, спорить, орать, раскаляться докрасна - все это тоже было не Сенькино, чужое, пугающее. - У тебя кто-нибудь есть? - жалобно, нелогично и невпопад спросила Ирка. Сенька застыл на одной ноте - этакой удивленной цаплей, не удержал равновесия, плюхнулся на кровать. Засмеялся: - Ну, мать, ты даешь!.. Дело у меня есть, дело, понятно? - Понятно, Сеня, - тихо сказала Ирка, хотя ничего ей понятно не было, и пошла в кухню - собирать на стол, кормить странного мужа. А Сенька застегнул джинсы, босиком подошел к окну, прикинул расстояние от своего подъезда до двенадцатого. Получалось: стена закроет выход, на набережную, превратит двор в замкнутый со всех сторон бастион. А если еще и ворота на проспект запереть... - Почему я? - с тоской спросил Сенька. И _тайный_ внутри ответил: - Потому что ты смог. - Что смог? Но _тайный_ на сей раз смолчал, спрятался, а Ирка из кухни крикнула: - Ты мне?.. Все готово. Хочешь - в постель подам? Ох, не верила она, что Сенька враз выздоровел, ох, терзалась сомнениями! И пусть бы - температура упала, бывает, но с психикой-то у мужа явно неладно... И Сенька ее сомнений опять не опроверг. - Вот еще, - сказал он, - будешь ты таскаться взад-вперед. Ты что, не устала, что ли? Работаешь, как клоун... Слушай, может, тебе перейти? Может, в садик к Наденьке - воспитательницей? Давай прикинем... - вошел в кухню, сел за стол. Ирка тоже села - ноги не держали. Сказала покорно: - Давай прикинем.
Будучи в командировке в одной из восточных стран, автор не пожалел мелкой монетки для уличного гадальщика. Белый попугай-ара встряхнул хохолком, порылся клювом в деревянном расписном ящике, вытащил аккуратно сложенный листок бумаги. Гадальщик с поклоном протянул его автору: - Ваше счастье, господин. На листке печатными буквами значилось по-английски: "Бойтесь тумана. Он не дает увидеть лица близкого вам человека".

Когда с работы вернулся муж, Алевтина Олеговна уже вчерне сметала на руках платье для невестки, оставалось только прострочить на машинке и наложить отделку. Муж оставил портфель в прихожей, сменил туфли на домашние тапочки, вошел в комнату, привычно поцеловал Алевтину Олеговну в затылок. Как клюнул. - Все шьешь, - сказал он, констатируя увиденное. - Из Свердловска не звонили? - Никто не звонил, - Алевтина Олеговна отложила шитье, поставив локти на стол, подперла ладонями подбородок. Следила за мужем. Стеценко снял пиджак, повесил его на спинку стула, распустил узел галстука, пуговку на рубахе расстегнул. - Жарко сегодня, - подошел к телевизору, ткнул кнопку. - Не надо, - попросила Алевтина Олеговна. - Почему? - удивился Стеценко. - Пусть гудит. - Не надо, - повторила Алевтина Олеговна. - Там сейчас ничего интересного, а я устала. И ты устал, Саша. - Тишина меня душит, - сообщил Стеценко, усаживаясь в кресло и укладывая ноги на пуфик. - А с чего бы ты устала, интересно? У тебя же свободный день. - Ничего себе свободный! Одних тетрадей - гора. И платье для Симы. - Все равно дома - не в офисе. Могла и отдохнуть, подремать... Экран нагрелся, и на нем возник цех какого-то передового металлургического завода. Раскаленный брусок металла плыл по рольгангам, откуда-то сверху спустились железные клещи, ухватили брусок, уложили его на ровную площадку. Тут на него упала баба молота, сдавила - взлетели небольшим фейерверком огненные искры. - Я спала, - сказала Алевтина Олеговна. - Вот и ладушки, - обрадовался Стеценко. - И я немножко вздремну, с твоего позволения. Полчасика. Хорошо? Ты меня не трогай... - А я сон видела, - совсем тихо добавила Алевтина Олеговна, но муж не слышал ее, он уже посапывал в кресле, а на экране телевизора герои-металлурги без устали давали стране металл. Сон Алевтины Олеговны был неинтересен Стеценко. Она аккуратно сложила платье для Симы, спрятала его в шкаф, туда же повесила на плечиках пиджак мужа. Подошла к книжному шкафу, открыла створку, пробежала кончиками пальцев по корешкам книг, вытащила потрепанный институтский учебник по химии, машинально, не вглядываясь, перелистала его. Прислонилась лбом к жесткой полке. - Почему я? - с тоской спросила вслух, даже не ведая, что слово в слово повторила вопрос малознакомого ей Сеньки Пахомова, так загадочно возникшего рядом в ее суматошном апокалипсическом сне. И словно бы кто-то _тайный_ внутри ее пояснил: - Потому что ты _сможешь_. - Что смогу? - автоматически поинтересовалась Алевтина Олеговна и сама себе ответила: - Если бы смогла... Тайный не подтвердил и не опроверг слов Алевтины Олеговны, да она и не ждала ничего, не верила в потусторонние голоса. Она села за письменный стол, вновь раскрыла старый учебник и стала искать указаний, как сделать "дым типа тумана" с помощью химических препаратов, имеющихся в наличии в школьной лаборатории. Показалось или нет: стало темнее, вещи потеряли четкие очертания, словно несделанный ею туман тихонько проник в квартиру...
По всему выходит, что Алевтина Олеговна видела тот же сон, что и Сенька Пахомов? Может быть, может быть... Автор хочет обратить читательское внимание на то, что в описываемой истории вообще слишком много поворотов, одинаковых ситуаций и даже одинаково произнесенных реплик - разными, заметьте, людьми. Увы, это так...
А где, любопытно, наш молодой человек в белой куртке, непонятный молодой человек, невесть откуда взявшийся, невесть чего задумавший? Исчез, испарился - как возник. Фантом. Не личность - знак. Но знак - чего?.. Смутный персонаж, сказал бы профессор Топорин, употребив знакомый термин в неисторическом смысле. - Дед, - спросил профессора внук Павлик, входя к нему в кабинет, - твои студенты интересуются, как ты к ним относишься? - Переведи на общедоступный, - попросил профессор, зная склонность внука к ненужной метафоричности. - Что ты думаешь о моем поколений? - Я на институтском диспуте? - Ты дома, дед. Оглядись: представители парткома, профкома, ректората и прессы отсутствуют. Говори, что хочешь. - Ты считаешь, в присутствии указанных представителей я говорю не то, что хочу? Однако... - Не так, дед. Ты всегда говоришь, что хочешь. Но в разных ситуациях желания у тебя разные. Ваше поколение отлично умеет управлять собственными желаниями. - Это плохо? - Это удобно. Безопасно. - Напомню тебе не столько историческую, сколько бытовую закономерность: неуправляемые желания всегда ведут к катастрофе. - Случается, житейские катастрофы приводят к душевному равновесию, к обретению себя как личности. - Софизм, внук. Оправдание для труса, которого подобная катастрофа приводит, например, в монастырь. - Демагогия, дед. Я имел в виду героя, которого подобная катастрофа приводит, например, на костер. - Ты научился хорошо спорить. - Твоя школа, дед. Но ты так и не ответил... Не управляй желаниями, костра не будет. Как, впрочем, и монастыря. - Ты несправедлив, Павел. Я никогда не боялся костров. - А что такое костер в наши дни? Общеинститутское собрание? Заседание парткома? Приглашение "на ковер"?.. Ты не боялся костра, потому что он тебя грел... - Извини, Павел, но в таком стиле я не желаю продолжать разговор. - Что ж, тоже метод - уйти от ответа. - Ты хочешь ответа? Пожалуйста! Ваше поколение инфантильно и забаловано. Вы еще не научились строить, но уже вовсю рветесь крушить. Причем крушить то, что построено не вами... - Прости, дед, перебью... Но - для нас? - И для вас тоже. - А если нам не нравится то, что вы построили для нас? А если мы хотим строить сами? - Так стройте же, черт побери! Стройте, а не ломайте! - На чем? И как?.. Вы же точно знаете, что нам любить, чем заниматься, во что верить. Чуть что не по-вашему, вы сразу - цап за руку: не так, детки, строите! Вот мы в ваши годы... Постой, дай договорить... Да, вы в наши годы сами решали, как вам жить. А теперь у вас другие задачи: вы решаете, как жить нам. По-твоему, справедливо?.. Мы выросли на красивых примерах: Гайдар в девятнадцать лет командовал полком, Фрунзе в двадцать четыре - фронтом... Знаешь, сколько лет было забытому ныне Устинову, когда он стал наркомом вооружения? Тридцать два! А сегодня комсомолом руководят те, которым под сорок. Они точно знают, что нужно семнадцатилетним... Увы, дед, семнадцатилетние инфантильны только потому, что так решили вы. Решили - и точка! - Павлик встал. - Ладно, будем считать, что ты мне ответил. Профессор смотрел в стол, в какую-то рукопись на зеленом сукне, вертел в руках очки в тонкой золотой оправе. Поднял глаза. - И что же вы хотите разрушить? - он старался говорить спокойно, но в десятилетиями отработанной профессорской интонации слышалось-таки раздражение. - Все, что мы построили? - Мы не варвары, дед, - усмехнулся Павлик, - и не идиоты. И уж во всяком случае не те беззаботные пташки, за которых вы нас держите. Если мы и хотим что-то разрушить, то всего лишь стены. - Какие стены? - Да мало ли их понастроено!.. Стены равнодушия, недоверия друг к другу, стены вранья, фальши, лицемерия. Если хочешь, стену _непонимания_ - хотя бы между мной и тобой. - Павлик, - неожиданно ласково сказал Топорин, - я был прав: наивность - составная часть инфантильности. - Значит, наличие стен ты признал, - опять усмехнулся Павлик. - Уже прогресс. Дальше - дело техники. - Какой техники? Лома? Отбойного молотка? Чугунной бабы на стрелке экскаватора? - Зря иронизируешь, дед. Вы такой техникой пользовались с успехом - в наши годы... - Павлик повернулся и пошел к двери. И уже закрывая ее за собой, сунул в щель голову, сказал: - Я тебя очень люблю, дед. Профессор тоже встал и подошел к раскрытому окну, сел на подоконник - спиной к воле. Сильно зажмурил глаза, надавил на них пальцами: теннис теннисом, а зрение сдает, глаза устают, слезиться начали, даже крупный шрифт в книге без очков не виден. А сейчас и вовсе померещилось: какой-то туман в кабинете, заволок мебель, книги, вон и люстра едва проглядывается... Надо бы к врачу сходить.

Парень в белой куртке и в джинсах шел по двору. Старик Коновалов, слегка очумевший от увиденного после обеда сна, вышел подышать свежим воздухом, стоял на пороге подъезда, ждал ночи, ждал обещанной ночной _работенки_. Заметил парня, бросился к нему: - Эй, постой!.. - В чем дело? - Парень обернулся, и старик с ходу притормозил: на него смотрел Павлик Топорин, профессорский внучек. - Извини, тезка, обознался, - сказал Коновалов. - За одного тут принял... - Бывает, Павел Сергеевич, - засмеялся внучек. - Приняли за одного, а нас - много, - и вдруг подмигнул старику: - Все путем, Павел Сергеевич, все будет, как задумано. Чуть-чуть осталось... И пошел себе. А как похож, стервец, подумал Коновалов, со спины - одно лицо...
Не станем упрекать пенсионера в незнании русского языка. Ну, оговорился - с кем не бывает! Но ведь прав же, прав: похож, стервец...
- Я пойду, - сказал Сенька Пахомов. - Мне надо. - Куда это? - вскинулась Ирка. - Ночь на дворе. Сенька помялся - соображал: как бы соврать ловчее. - Халтурка одна подвернулась. Денежная. - Какая халтура ночью? Зачем ты врешь, Сеня... - Ирка отвернулась к стене, накрыв голову одеялом. Слышно было: опять заплакала. Сенька переступил с ноги на ногу. - Ирка, - сказал он ласково, - хочешь верь, хочешь нет, но я тебя люблю по-страшному. И никогда тебя не предам... А идти мне надо, честно. Я тебе потом расскажу, ладно? Ирка не ответила, из-под одеяла не высунулась. Но плакать перестала, затихла: слов таких от мужа давно не слыхала. Сенька пошел в прихожую, открыл стенной шкаф, достал инструмент - надежный, для себя сработанный. Прислушался: в спальне было тихо. Все расскажу, виновато подумал Сенька, железно, расскажу. Вот построю, что надо, и сразу - Ирке... Заметим: он уже не сомневался, что сумеет построить за ночь все, _что надо_.
Алевтина Олеговна не спала. Лежала на широкой супружеской кровати, слушала, как тихонько сопит муж. Туман в комнате стал гуще, а Стеценко его и не заметил. Алевтина Олеговна, когда ложилась, спросила: - Дымно у нас как-то, верно? - Выдумываешь все, - ответил муж. - Давай спать, тебе завтра рано... Он не ведал, что попал в точку, просто сказал и сказал - слова же зачем-то придуманы...
Во дворе было пусто и темно, лишь тусклые ночники освещали над дверями таблички с номерами подъездов, да у выхода на набережную ветер раскачивал подвешенный на тонких тросовых растяжках фонарь. Парень уже ждал Сеньку, похаживал по асфальту, насвистывал что-то неуловимо знакомое - то ли из песенного репертуара любимого Иркой Валеры Леонтьева, то ли из чуждого нам мюзикла "Стена" заграничного ансамбля "Пинк Флойд". - Тьма египетская, - поеживаясь, сказал Сенька, - хрен разметишь... - И не надо, - сказал парень. - Ты клади кирпичики, а они сами, как надо, построятся. - Что за бред? - Кому бред, а кому - нет, - в рифму сообщил парень, засмеялся. - Клади-клади - увидишь. - Что здесь увидишь? - проворчал Сенька, надел рукавицы. - А раствор где? - Все здесь. Сенька пригляделся: у стены дома и впрямь стоял ящик с раствором, а куча кирпича невесть когда переместилась с газона на тротуар, к Сенькиному подъезду. Сенька ткнул мастерком в ящик - свежий раствор, самое оно. - Без подручного трудно будет. Поможешь? - Конечно, - сказал парень, снял куртку, повесил ее на куцую ветку тополя, велением домоуправа подстриженного "под бокс". - Все помогут. - Кто все? Все спят... - Кто не спит, тот и поможет, - непонятно заявил парень, тем более непонятно, что во дворе по-прежнему никого не было. - Ну, лады, - вроде бы соглашаясь с неизбежным, протянул Сенька, взял из кучи кирпич, постучал по нему - целый! - зачерпнул раствор, шлепнул его прямо на асфальт у стены дома. Потом аккуратно уложил кирпич на растворенную лепешку, поерзал им, пристукнул сверху деревянной ручкой мастерка. - Давай следующий, не спи! Парень проворно подал ему кирпич, Сенька снова зачерпнул, снова шлепнул, уложил, поерзал, пристукнул... - В три ряда, говоришь? - В три ряда. - Годится! Сеньку неожиданно охватило знакомое чувство азарта - как всегда, когда дело пошло и времени на него отпущено - с гулькин нос, и бригадир бубнит: "Давай-давай!", и подручный сбивается с ног, таская ведра с раствором к месту кладки, и кирпичи целенькие в руку идут - хоть в домино ими играй! - и кладка получается ровная, прочная, раствор схватывается быстро, и ты уже не думаешь о часах, не глазеешь по сторонам, ты уже весь - в гонке, в тобой самим заданном ритме, а кладка растет, она тебе - по пояс, по грудь, а ты - дальше, дальше, ничего не слышишь, разве что прорвется откуда-нибудь пустяковый вопросик: - Что ты делаешь, Сеня?! Кто это?.. Вот тебе раз - Ирка! Не выдержала, дуреха, вылезла из постели, пошла среди ночи пропавшего мужа искать. А он не пропал, он - вот он! - Строю, Ирка! - Что?! - Стену! - Зачем?! - Чтоб лучше было! - Кому?! - Всем, Ирка, всем! Чего стоишь? Помогай, раз пришла... - Ты когда начал?! Дурацкий вопрос. Будто сама не знает... - Только что и начал! - Как только что?! Как только что?! Ты посмотри... Глянул: батюшки-святы, когда и успел столько?! От Сенькиного подъезда до самого Сеньки, застывшего на секунду с кирпичом в руке, было никак не меньше пятидесяти метров. И на всех этих чертовых метрах темнела _стена_. Мрачной громадой _высилась_ она вдоль двора, именно высилась, поскольку была выше Сеньки сантиметров ров на тридцать. А он ведь - пока помоста нет - всего по грудь и клал... - Эй, парень! - испуганно крикнул Сенька. Тот сразу возник сбоку - запарившийся. - Чего тебе? - Откуда это все? - От верблюда! - хохотнул наглый, хлопнул Сеньку по спине. - Ты, мастер, ее только _сажаешь_, а уж растет она сама... - Как растет?! - Как в сказке. Не бери в голову, Сеня, бери в руки, - и кирпич сует. Сенька кирпич оттолкнул: - Погоди, у меня есть... Но ведь так не бывает! - Бывает - не бывает, какая теперь разница? Есть она, Сеня, есть, и стояла здесь давно. Ты ее лишь проявил, а для этого много времени не надо: одна ночь - и вся наша. Смотри зорче... Он взмахнул рукой, и в неверном свете дворовых ночников Сенька увидел, что с другой стороны двора, от двенадцатого подъезда, навстречу тоже растет стена, и к каждому подъезду от нее перпендикулярно уходят такие же высокие "отростки" в те же три кирпича, вползают на ступеньки, скрываются в доме. - В дом-то зачем? Так не договаривались... - Я же говорю: она здесь была. Она есть, Сеня, только никто раньше ее не замечал, не хотел замечать, а теперь увидят - придется! - наткнутся на нее, упрутся лбами, завоют от страха: как дальше жить?.. Давай, мастер, работай. Закончишь - поймешь. - Что пойму? - Как жил. Как все живут. И как жить нельзя. - За стеной? - Причем за глухой. За кладбищенской. - Выходит, и мы с Иркой... - Вы свою стену сегодня разрушили. Сон помнишь? - Странный какой-то... - Не странный, а _испытательный_. Не прорвался бы ты к Ирке, не разодрал бы плетенку из слов, стояла бы у вас сегодня стена. Да она и стояла - тоненькая пока. Ну, может, в один кирпич. - Во сне туман был. И слова. - Туман еще будет. А слова - это и есть кирпичики. Лишнее слово - лишний кирпичик, стена и растет. Сколько мы их за жизнь наговариваем - лишних-то! Ложь, равнодушие, непонимание, обида, ссора - мало ли? И все слова. Кирпичик к кирпичику. Где уж тут друг к другу продраться? - Просто слов не бывает. Слово - дело... - Философски мыслишь, мастер! Кончай перекур! - Погоди... Неужто никто этого-не понимает? - Все понимают, но иначе не умеют. А кто хочет попробовать, тот сейчас здесь. Сенька посмотрел по сторонам. Чуть светало уже, видны были часы на фронтоне школы. Половину четвертого они показывали. Сенька увидел старика Коновалова, увидел деда Подшивалова из третьего подъезда, внуков его увидел. А еще - полковника с женой - из пятого, и близнецов Мишку и Гришку - из двенадцатого... А все же больше, куда больше было молодежи - совсем юных парней и девчонок, Сенька и не помнил всех. Хотя нет, кое-кого узнал: вон Павлик Топорин промелькнул, вон - его одноклассник, сын библиотекарши, а вон - еще ребята, тоже вроде знакомые... - Молодых-то сколько!.. - Им эти стены - во где! - парень провел ладонью по горлу. - Устали биться. - Значит, видят? - Лучше всех! - А зачем сейчас строят? - А ты зачем?.. Чтоб все увидели. - А потом что? - Потом суп с котом. Люди работают, Сеня, а мы стоим. Неудобно. - Подавай! - Сенька как очнулся, зачерпнул раствор, уложил в стену кирпич, выхватил другой из рук парня. - Ирка, включайся, раз не спишь! - А я уже, Сеня, - ответила Ирка. Она и рукавицы где-то раздобыла, тащила, скособочившись, ведро с раствором. Сенька обеспокоился: - Не тяжело? - Теперь нет, - ответила весело, поставила ведро на асфальт возле Сеньки. - Я тебе помогать буду, тебе, ладно? - Валяй! И пошло-поехало, стена росла и впрямь как в сказке: за одну ночь - дворец. Только на кой нам дворец? Дворец нам держава за бесплатно построила, а мы лучше - стену, мы за нее дорого заплатили - кто чем! Впрочем, о цене уже говорено, не стоит повторяться... А вместо девицы-волшебницы, ускорению темпов весьма способствующей, у нас - обыкновенный паренек в куртке, типичный представитель юного поколения, славной смены отцов и дедов, никакой не фантом, наш с вами современник - школьник, пэтэушник, студент, работяга. Вон они, типичные, по двору носятся - кто с кирпичом, кто с лопатой, кто с ведром, в котором - песок, цемент или вода, три волшебных составных части сказки. - Подноси! - кричат. - Замешивай! Клади! Стену строим! Столько лет всем колхозом возводили - пора бы и лбом в нее ткнуться...

Ровно в пять утра Алевтина Олеговна вышла во двор. Остановилась, глазам своим не поверила, спросила: - Что это? - Стену строим! - подскочил к ней давешний молодой человек. - А стена в подъезде - тоже ваша работа? - Почему наша? Ваша, общая... А высоко ли она забралась? - До второго этажа. По лестнице спускаться трудно. - Хорошо - успели! Через час-другой стена в квартиры прорастет - не войти, не выйти. - А зачем? Зачем? - Для лучшей коммуникабельности, - научно ответил молодой человек, - для удобства общения... А вы спешите, спешите, уважаемая Алевтина Олеговна, нам вашего тумана ох как не хватает... - Был уже туман. - Вечером-то? Не туман - так, намек. Зрячие поняли, слепые не заметили. Ваш муж, например... Ведь не заметил, нет? - Нет. - А надо, чтоб и слепые прозрели. - Прозреть в тумане? Парадокс! - Это ли парадокс!.. Вы байку слыхали? Безработных у нас нет, а уйма людей не работает; они не работают, а зарплату получают... Про такие парадоксы сейчас в газетах пишут, по телевизору - каждый день. А мы - без газет, мы - сами с усами. Тумана не видно? Мы его таким сотворим - никто шагу не сделает. А сделает - в стену упрется. - Это больно, - тихо сказала Алевтина Олеговна. Молодой человек сделался серьезным, глупое свое ерничание прекратил. Так же тихо ответил. - Прозревать всегда больно, Алевтина Олеговна, процесс это мучительный. Но - целебный. Сказано: увидеть - значит понять. Но как увидеть? Чтобы понять, надо глубоко-о смотреть, не в лицо - в душу. А тогда и стен не будет. - Их еще сломать надо... - Это уж кто сумеет, кто решится. Тоже, знаете ли, подвиг. А иные не захотят, так и жить станут - как жили. - Как жили... - эхом откликнулась Алевтина Олеговна. Опомнилась, сказала решительно: - Я пойду. - Идите, - кивнул ей молодой человек, - и помните: ваш туман станет _катализатором_. Вы только в окно его выпустите и можете быть свободной. - Свободной? - невесело усмехнулась Алевтина Олеговна. - От чего свободной? Молодой человек тоже усмехнулся, но - _весело_: - От того, что в тумане увидите... Опять парадокс получается! Ну просто никуда без них...
Старик Коновалов кладку растил, а Павлик Топорин ему кирпичи подавал, раствор подносил. Ладно трудились. - Хороший вы народ, мальцы, - сказал между делом Коновалов. - _Интересно_, чем? - спросил Павлик. Весь он был в цементном растворе - и майка, и джинсы, и руки, и лицо. Даже волосы слиплись - не разодрать. - _Понимающий_, - со значением изрек Коновалов. - Что же это мы понимаем? - Что жить открыто надо. Был бы поэтом, сказал бы: распахнуто. Павлик засмеялся. - Говорят: распахнуто жить - опасно. Вместе с хорошим всякая дрянь залететь может. - А голова на что? Глаза на что? Дрянь, она и есть дрянь, ее сразу видно. У тебя в доме двери - настежь, ты ее и вымети, не храни. - Неплохая метафора, - оценил Павлик. - Не метафора это никакая, - сердито сказал Коновалов. - Житейское дело. - А если житейское, чего ж не выметаем? Дряни накопили... - А ты не копи. - Совет принял. Но для меня что копить, что мести - все еще впереди. А сами-то вы как? - Я, тезка, не копил. И сына тому учил, вот только... - Не усек науку? - Похоже на то. - Почему? - Понимаешь, тезка, мы в ваши годы такими же были - ну, сказано, распахнутыми. И Вовка мой, и Вовкины сверстники - тоже. Да только время - штука страшная, сопротивляться ему - большая сила нужна. Тебе сейчас сколько? - Семнадцать. - Немало. - Что вы! Нас детьми считают. - Дураки считают. Но я не к тому. За семнадцать лет сколько заборов тебе понаставили? С первых шагов: туда не ходи, этого нельзя, сюда не садись, там не стой, того не делай, сего не моги - целый лабиринт из "нельзя", мудрено выбраться. Вот ты и привык осторожничать: как бы чего не вышло... - Не привык я! - И молодец, вижу! А другие вон привыкают, еще и обживаются... Меня раз в школу позвали, как ветерана войны и труда: мол, расскажите, Пал Сергеич, о вашем героическом прошлом. Сидят передо мной пионерчики - чистые, глаженые. Рассказываю я им о чем-то, а сам подмечаю: они меня-то слушают, а сами нет-нет да на учительницу косятся. Та в ладоши захлопает, они - следом. Та сидит смирно - и они сидят. Дай, думаю, расшевелю, пусть посмеются. Война, она хоть и страшная гадина, а смешного тоже много было. А чего? Жизнь!.. Вспомнил я, как в сорок третьем, под Барановичами, фашист на нашу роту напал, когда мы спали. Не ждали нападения, разведка ничего не донесла, разлеглись кто как: кто одни сапоги снял, а кто и штаны с гимнастеркой. Лето, жара. Ну, фрицы и вмазали. Ротный орет: "Тревога? В ружье!" Мы - кто в чем был - автоматы в руки и в атаку... Так, босиком да в подштанниках, фашиста и отбросили. Вот ты рыгочешь сейчас, а пионерчикам тогда тоже весело было. Они - в смех, а учительница им: "Прекратить сейчас же! Как не стыдно! Война - это героизм, это каждодневный подвиг, и ничего смешного в истории товарища Коновалова я не вижу". Понял: она не видит. Значит, и они видеть не должны. И что ты думаешь? Стихли, заскучали... Жалко мне их стало - ну, до боли. Вырастут, что про войну нашу знать будут? Что она - каждодневный подвиг? Что мы - не люди, а какие-то каменные истуканы с памятников?.. Опять я не о том... Я к чему? Эти пионерчики уже застегнуты на все пуговицы. А дальше - больше. И их застегивают, и они ручонками помогают: так, мол, надо. Кому надо? Учительнице этой, мымре?.. Меня вон батька всего и учил: никогда не ври. Заставлять будут, а ты все одно не ври. Он сам по правде жил, да и я вроде... А тут - ты уж извини, тезка, - твоего деда назвать хочу. Может, не помнишь, давно дело было, чинил я Андрею Андреевичу его тачку, он рядом пасся. А тут ты бежишь: "Деда, деда, тебя к телефону". Ну, он и скажи, сердито так: "Я же тебя предупредил: всем говорить, что меня нет дома". Мелочь вроде, а тоже, знаешь, кирпичик... - В стену? - Павлик молчал-молчал, слушал коноваловский монолог, а сейчас прорвался с репликой. - В нее, родимую! Я про заборы сказал, которые мы вашему брату ставим - вот они-то в стены и вырастают. Вы - ребятки умные, уроки на лету схватываете, со временем такие стены выкладываете - только на цыпочках через них видать. Да и куда видать? Только вдаль, только в светлое будущее. А что рядом, по ту сторону стены - и на цыпочках не увидишь... - Опять мы виноваты!.. Я ж вас так понял, что молодым стены - не помеха. - Как не помеха? Помеха. Но фокус в тем, что вы их видите, а значит, и сломать поможете. И уж, конечно, новых не строить! Но для этого, тезка, молодым надо всю жизнь оставаться. Ты оглянись кругом: разве только твои дружки дело делают? Я вот с тобой. Вон еще моих ровесников сколько! И, как говорится, среднее поколение тоже в наличии... Да и сам посуди: не одни молодые страну нашу выстроили. Страна - не стена, ее построить куда тяжелее. А ведь стоит... - И стена стоит. - Точно! - Коновалов любовно поглядел на стену, почти законченную уже, - ну, может, метров в пять просвет посередине остался, там Сенька Пахомов со стариком Подшиваловым в четыре руки трудились. - Вон она какая... Стена и вправду впечатляла. Массивностью своей, аккуратностью _штучной_ кладки, апокалипсической бессмысленностью впечатляла. Двери подъездов выходили в глухие кирпичные тупички, наглухо отрезавшие жильцов от мира. Разве что через стену - в мир, но для этого каскадерская подготовка требуется... И что характерно, с удивлением отметил Павлик, все строители оказались по одну сторону стены - как сговорились. У них-то _выход_ имелся: на набережную и - на все четыре стороны... - А как же в школу? - праздно поинтересовался Павлик. - Ни пройти, ни проехать. - Школа на сегодня отменяется, - сказал Коновалов. - Считай, каникулы. - Вряд ли. Из соседних дворов ребята придут. По набережной. - Откуда ты знаешь: может, в соседних дворах такие же стены стоят... - Верно! - Павлик аж поразился столь простой догадке, почему-то миновавшей его суперумную голову. И в это мгновение кто-то крикнул: - Смотрите: пожар! Из трех окон второго этажа школьного здания валил густой сизый дым. Вопреки здравому смыслу он не подымался к небу, не улетал к Москве-реке, сносимый ветром, - медленно и неуклонно сползал вниз, струился по земле, заполнил весь школьный двор, выплыл из ворот, из щелей в заборе, потек по асфальту к стене. Его прибывало все больше и больше; казалось, что он рождается не только в недрах школы, а конденсируется прямо из воздуха. Все во дворе стояли по пояс в дыму, и Павлик подумал, что кричавший ошибся: это был не пожар. Дым не пах гарью, он вообще не имел никакого запаха, он скорее походил на тот, который используют в своих мистификаторских фокусах падкие на внешние эффекты цирковые иллюзионисты. И еще туман - он походил на обыкновенный ночной туман, обитающий на болотах, в мокрых низинах, а иной раз и на кладбищах. Туман этот легко перевалил через стену, вполз в раскрытые настежь двери подъездов, а там - можно было догадаться! - вором проник в замочные скважины, просочился в поддверные щели, обосновался в квартирах. Вот он уже показался в форточках, в открытых окнах, но - опять же вопреки здравому смыслу! - не потек дальше, не завершил предписанный физическими законами круговорот, а повис на стене дома перед окнами - множество уродливых сизых нашлепок на крашенной веселенькой охрой стене. Дом ослеп. - Не хотел бы я проснуться в собственной постели, - философски заметил Павлик. - О своих подумал? - О деде. - Да-а уж... - неопределенно протянул Коновалов. - Страшновато, тезка? - Малость есть. - А деду - вдесятеро будет. Он ведь _не знает_. - Что же делать? - Вопрос. - Нам всем надо было быть там... - Кроме меня, - грустно сказал Коновалов. - У меня бояться некому...

Алевтина Олеговна закрыла окна химического кабинета, в последний раз оглядела его. Все чисто, пробирки, реторты, колбы вымыты, реактивы - на своих местах, газ отключен, вода перекрыта. Можно уходить. Тумана в кабинете совсем не было. Отводные резиновые трубки вывели его из окна - весь, без остатка. Алевтина Олеговна заперла кабинет, спустилась по лестнице, повесила ключ на положенный ему гвоздик в шкафчике над сладко спящей сторожихой. Сторожиха почмокала во сне губами, улыбнулась чему-то. Через час она проснется, дозором пройдет по этажам, сдаст сменщице ночное дежурство и уедет домой - в другой район необъятной столицы. Там, конечно, тоже есть свои школы, а в них - Алевтина Олеговна усмехнулась - свои Алевтины Олеговны. Интересно: что они сегодня ночью делали?.. Алевтина Олеговна вышла во двор. Он был пуст, ночные строители куда-то подевались, но стена стояла по-прежнему - высокая, могучая, угрюмая, на редкость диссонирующая с солнечным утром, с весенним ветерком, с сочно-зелеными майскими кронами дворовых деревьев. Тумана не было и во дворе. Он, похоже, целиком всосался в дом, в квартиры. А сам дом выглядел жутковато, ослепший, без привычных глазу рядов окон, вместо них - неровные куски тумана, словно приклеенные к оконным рамам и стеклам. По двору, навстречу Алевтине Олеговне, неторопливо шли старик пенсионер Коновалов и знакомый молодой человек, оба выглядели, как утверждают борзые журналисты, усталыми, но довольными. - Спасибо, Алевтина Олеговна, - сказал молодой человек. - Вы и вправду мастер. Туман вышел на славу. - На чью славу? - невесело пошутила Алевтина Олеговна. Она думала о муже, который еще спит и к которому теперь не пробраться - как в недавнем дурацком сне. Но выходит, что не таком уж и дурацком... - О славе завтра подумаем, - вмешался вдруг Коновалов. - А сейчас домой надо, баиньки. - Какие баиньки? Вставать пора... - констатировала Алевтина Олеговна. Часы на школе отмерили половину седьмого. - То-то и оно, - непонятно согласился Коновалов. А молодой человек подтвердил: - Вы правы, Алевтина Олеговна, самое время вставать. И Алевтина Олеговна почувствовала вдруг, как неведомая сила подхватывает ее, поднимает над землей, закручивает, швыряет невесть куда - в туман, в неизвестность, в кромешную темноту.
Зазвонил будильник, и Алевтина Олеговна с трудом открыла глаза. Первая мысль была до зевоты банальной: где я? Но и банальные мысли имеют полное право на существование, без них в нашем повседневном житье-бытье не обойтись. В самом деле: секунду назад стояла во дворе перед стеной, а сейчас - это Алевтина Олеговна мгновенно определила! - лежит в собственной постели, причем не в костюме и туфлях, а в ночной рубашке и босиком. Подумала: неужто опять сон? Но нет, не сон: слишком хорошо, слишком четко по мнилась ей пролетевшая ночь. И как долго ждала пяти утра, и как торопливо шла по двору, как лавировала между сновавшими туда-сюда жильцами, которые дружно возводили стену, и ясно помнилась и гулкая пустота школьного здания, и сизый дым, вырывающийся в окна из толстых резиновых трубок... Но почему ничего не видно? Туман, созданный химическим опытом Алевтины Олеговны, по-хозяйски обосновался в ее квартире. Он был густым и на глаз плотным - как черничный кисель, но движений отнюдь не сковывал. Да и дышалось легко. Алевтина Олеговна встала и, вытянув вперед руки, пошла по комнате - ощупью, как слепая. Наткнулась на что-то, ударилась коленкой - больно. Сдержала стон, опустила руку - точно, туалетный столик. Надо левей... Двинулась вперед, нащупала спинку кровати, вцепилась в нее, как в спасительный ориентир - сейчас по нему и до спящего мужа доберется. Еще шаг, еще... Алевтина Олеговна уперлась руками во что-то холодное, массивное, неподвижное. И опустила в бессилии руки, прижалась лбом к этому холодному, пахнущему улицей, пылью, цементом - _чужому_. Ничего не было сном. Кирпичная стена наглухо отделила ее от мужа, перерезала комнату, надвое разделила кровать.
Павлик проснулся сразу - будто и не спал вовсе. И сразу сообразил: конечно, не спад! Все это - не более чем хитрый трюк хитрого парня в белой куртке. Или не его, нет! Когда он с Павликом впервые беседовал, когда они ушли на набережную, подальше от чужих глаз и ушей, когда парень поведал ему _план_, Павлик особенно не удивлялся. Просто сказал: - Ну, допустим, все будет именно так. Но для этого нужен как минимум один профессиональный волшебник, - вроде бы он так элегантно шутил, а вроде бы - всерьез прощупывал загадочного парня. А тот с ходу ответил: - Волшебник есть. Тоже не поймешь: хохмил или взаправду... - Ты, что ли? - спросил Павлик. - Почему бы и нет? - вопросом на вопрос. - Давно практикуешь? - Может, день, а может, всю жизнь. - Как понять, маэстро? - Так и понимай, - отрезал парень. Но сжалился над Павликом, пояснил темновато: - В каждом из нас спит волшебник, крепко спит, мы о нем и не подозреваем. Но если его разбудить... - не договорил, не пожелал. Но Павлик не отставал: - Кто же его разбудил, интересно? - "Время. События. Люди". Слыхал про такую телепередачу? - парень засмеялся, легонько хлопнул Павлика по спине. - Ох и любопытен же ты, отрок!.. - Я серьезно, - упрямо настаивал Павлик. - И я серьезно, - парень и впрямь посерьезнел. - Ты вдумайся, вдумайся? Время... События... Люди... И не захочешь, а заставят. - Слушай, а ты сам откуда? - жалобно спросил Павлик, отчетливо понимая, что ничего больше из парня не вытянешь. - Отовсюду, - коротко сказал парень. - Привет. Закончили интервью. - Последний вопрос, - взмолился Павлик. - Почему именно _ты_? - Почему я? - удивился парень. - С чего ты взял? Не только я. Нас много. - Кого _нас_? - Ты после школы случаем не на юрфак собрался? - ехидно поинтересовался парень. - Прямо следователь... Ну, все, я пошел. - Секунду, - быстро сказал Павлик. - Звать тебя как? - Звать?.. - парень притормозил. - По-разному. Николай. Михаил. Семен. Владимир, Александр... Любое имя. Павел, например. - Павел? - А чем плохо? Тебя ж так зовут... - Я не волшебник. - А вот это бабушка надвое сказала, - засмеялся парень и свернул во двор. Надоел ему допрос. В свое время, если читатель помнит, автор скрыл этот разговор, сославшись на "первое правило разведчика", помянутое - или придуманное? - парнем. Спрашивается: почему? Вот вам к месту еще одно "правило": всякая информация полезна лишь в том случае, если приходит вовремя. Момент, считает автор, наступил.

Туман в комнате висел - вытянутой руки не увидать. Молодец Алевтина, отметил про себя Павлик, толково сработала. Что за прихоти судьбы, размышлял он, в школе Алевтину считают мымрой и сухарем, прозвали "химозой", на уроках сачковали, а она, оказывается, из _наших_... Павлик верил всему, что рассказал парень. И в самом деле, стоило Павлику пожалеть, что они с дедом оказались по разные стороны стены, как нате вам, пожалуйста: он - здесь, в своей кровати, а дед дрыхнет в соседней комнате, ни о чем не подозревая. И плохо, что не подозревая: сердце у деда, как говорится, не камень, слабенькое сердчишко, изношенное, как бы он ни хорохорился, ни играл в спортсмена. Проснется старик - не дай бог, инфаркт хватит... Павлик встал и отправился к деду в комнату. Легко сказать - отправился! Путешествие в тумане - дело хитрое, даже если знаешь маршрут назубок, с детства. Но туман прихотливо изменил все масштабы, смазал привычные расстояния, перемешал предметы. На пути неожиданно вырастали то сдвинутый кем-то стул, то острый косяк двери, то сама дверь, почему-то шаловливо гуляющая на петлях, то книжный стеллаж в коридоре, невесть как увеличившийся в размерах. Короче, до кабинета деда Павлик добрался, имея следующие нежелательные трофеи: шишку на лбу - раз, ссадину на руке - два, синяк на колене - три. Или что-то вроде - в тумане не разглядишь. Сразу за стеллажом коридор сворачивал направо - к дедовским владениям. Павлик уверенно туда последовал и вдруг с ходу уперся во что-то холодное и неподвижное. Прижал к этому "что-то" сразу вспотевшие ладони, бессмысленно напряг руки, пытаясь сдвинуть, столкнуть, сломать препятствие. Куда там! Стену на совесть строили, сам Павлик и строил - в три кирпичика, один к одному. Монолит! - Дед! - яростно выкрикнул Павлик. - Дед, проснись!
Алевтина Олеговна, по-прежнему опасливо держась за спинку кровати, вернулась назад, к туалетному столику, пошарила в ящике, нащупала там маленький карандашик-фонарь, который муж привез из заграничной командировки. Не зажигая его, панически боясь, что сели батарейки, пошла обратно. Дойдя до стены, взгромоздилась на матрас, потом - на спинку кровати. Стоять на ней босыми ногами было больно, но Алевтина Олеговна на боль не обратила внимания, плевать ей было на боль, потому что стена - как Алевтина Олеговна и надеялась - оказалась той же высоты, что и во дворе, метров двух, не больше, а значит, до мужа можно хотя бы докричаться. Невеликий росточек Алевтины Олеговны позволил ей всего лишь ткнуться носом в верхний край стены. Алевтина Олеговна схватилась за стену левой рукой, а правую протянула на половину мужа, включила фонарик. Батарейки не сели, он светил исправно, но острый и сильный луч его упирался в плотное тело тумана и, угасая, исчезал в нем. Алевтина Олеговна швырнула фонарь на постель и - в голос: - Саша, я здесь, не бойся, Саша!
Ирка и Сенька Пахомовы крепко спали, умаявшись за ночь. Сенька кашлянул легонько, перевернулся на другой бок, разбудил Ирку. Ирка открыла один глаз, сразу сощурила его: солнце било сквозь незакрытые шторы, как пограничный прожектор. Прикрывшись от его лучей ладошкой, Ирка глянула на будильник: семь почти. Ну и черт с ним, расслабленно подумала Ирка, не пойду на работу, а днем сбегаю, подам заявление. Прав Сеня: лучше в детский сад устроиться. Тем более звали. И Наденька на глазах будет... Тоже перевернулась на другой бок, обняла сопящего Сеньку. Спать так спать.
- Откуда стена? - расходился Топорин-старший, вдавливая в кирпичи сухие, с гречневой россыпью пятен кулаки. - Я спрашиваю, черт побери, откуда взялась стена в моей квартире? Не смей ерничать, мальчишка, сопляк, отвечай немедленно: откуда эта дрянь? Можно было, конечно, обидеться на "сопляка", повернуться и скрыться - буквально! - в туманной дали, но Павлик понимал состояние старого деда, делал скидку на стереотип его мышления, на его, мягко говоря, возрастную _зашоренность_, поэтому вновь терпеливо принялся объяснять: - Дед, я прекрасно понимаю твое волнение, но прошу тебя: соберись, успокойся, вдумайся в мои слова. Это - не просто стена. Это - символ. Символ нашей разобщенности, вашего нежелания понять друг друга, нашей проклятой привычки жить только собственными представлениями и неумением принять чужие... Павлик употребил эти казенные, газетные, стершиеся от многократного пользования обороты и сам себя презирал. Но и деда тоже презирал - так, самую малость. В самом деле, куда проще: между нами - стена. И все сразу понятно, что не сказано - додумай, дофантазируй. Так нет, необходимы _слова_, много слов, и от каждого несет мертвечиной. Господи, да кому ж это нужно, чтоб родные люди друг перед другом речи держали?! _Родные_!.. Не вовремя домой явился - лекция. Не ту книгу взял - лекция. Не туда и не с тем пошел - обвинительная речь. Не жизнь, а прения сторон. Будто не в отдельных квартирах мы живем, а в отдельных залах суда, нападаем-обвиняем, отступаем-защищаем, казним, милуем, произносим речи обвинительные и оправдательные, ищем улики, ловим на противоречиях. А надо-то всего: намек, взгляд, брошенное вскользь слово, поступок, наконец...

Стеценко проснулся от вопля жены и спросонья ничего не понял. Кругом было белым-бело, бело непроглядно, голос жены слышался откуда-то издалека, не то из другой комнаты, не то из-под одеяла. - Что случилось? - спросил Стеценко. - Саша, Сашенька, - причитала жена, - ты только не пугайся, но у нас в комнате - стена. Нет, не из кухни и не из-под одеяла шел голос, понял он, а вроде бы сверху. На шкаф она, что ли, забралась? Или на люстру?.. - Какая стена? Что за бред? Где ты, Аля? - Я здесь, Саша, я на кровати. Протяни руку. Стеценко протянул руку и уперся в стену. "Сплю я и сон вижу", - нелогично подумал он. - Это не сон, - продолжала Алевтина Олеговна, - это самая настоящая стена. Докатились, констатировал Стеценко, уже и мысли читает. Он ощупал стену. Стена как стена, кирпичная, крепкая. И вдруг разом пришел в себя, сердце больно ухнуло, провалилось куда-то вниз - в желудок, наверно. Стеценко ощутил пугающую пустоту в груди, вскочил на постели, зашарил по стене руками. - Аля, Аленька, ты где? - Здесь я, здесь, ты встань на спинку кровати. Стеценко явственно била нервная дрожь, да и сердце по-прежнему обитало в желудке, екая там и нехорошо пульсируя. Продавливая матрац, он шагнул на постели и взгромоздился на деревянную спинку. - Видишь фонарик? - спросила Алевтина Олеговна. Где-то далеко - не меньше, чем в километре! - еле теплился крохотный огонек. Стеценко протянул к нему руку поверх стены, наткнулся на руку жены, цепко схватил ее, сжал, стараясь унять дрожь. Алевтина была рядом, Стеценко слышал ее прерывистое дыхание и чувствовал, как медленно возвращается спокойствие, вот и сердце вроде назад запрыгнуло. Нет, что ни говори, а жена - человек нужный! - Что случилось, Аля? - повторил он свой первый вопрос. Высокий рост позволял ему обеими руками навалиться на верхнюю грань стены, а были бы силы - подтянулся бы и перелез к Алевтине: до потолка - сантиметров пятьдесят, вполне можно пролезть. Но как подтянешься, если живот выпадает из трусов, тащит вниз, будто гиря... - Сашенька, ты только не думай, что я сошла с ума, я не сошла с ума, стена-то - вот она. Она теперь всегда здесь будет. - Ты что, серьезно? - не понимая, шутит Алевтина или нет, спросил Стеценко. - Куда уж серьезнее! - с горечью ответила Алевтина Олеговна.
А какие события, какие драмы происходили в то утро в других квартирах дома-бастиона? Какие велись разговоры, какие прения сторон, какие истины открывались, какие спектакли разыгрывались по разные стороны стены, какие копья ломались о пресловутое кирпичное диво?.. Можно догадаться, можно представить... Можно даже вспомнить слова молодого парня в белой куртке, когда он сообщил Павлику Топорину, что обязательными станут "кое-какие звуки": плач и стон, крики о помощи и проклятия... Ох, нагадал, наворожил, напророчил, ох, получил он все это сейчас, жестокосердный...
А славная чета Пахомовых - Ирка с Сенькой - безмятежно отсыпались, и общий радостный сон их был, возможно, цветным, широкоэкранным и стереоскопическим, произведение искусства, а не сон. И солнце гуляло по их квартире как хотело, по-хозяйски заглядывало во все углы, во все щелочки, вычищенные, выдраенные аккуратной женой Иркой.
Но вот законный вопрос. Имелись ли в доме-бастионе другие квартиры, где - ни стены, ни тумана, где - лад и согласье, где не жилплощадь общая, а жизнь, как, собственно, и должно быть на общей жилплощади? Хочется верить, что были... Да конечно же, были, к черту сомнения! Ирка, например, если б она проснулась, если б ее спросили, сразу назвала бы не только номера квартир, но и перечислила бы всех, кто в них прописан, ибо не раз приводила в пример упрямому Сеньке тех, кто жить умеет, любить умеет, верить умеет, понимать друг друга и друг другу помогать. И пить, к слову, тоже умеет...
Последняя формулировка - Иркина. И еще многих граждан нашей обширной державы, оправдывающих таким афористичным образом свой интерес к небогатому ассортименту винных отделов. Лично автор до сих пор не понял хитрого смысла вышеуказанной формулировки, до сих пор наивно считает, что лучше не уметь. Старая, хотя и парадоксальная, истина: не умеющий плавать да не утонет...
В кухне туман был почему-то не столь густым, как в пристенных владениях, и Павлик без труда спроворил несколько бутербродов с сыром, нашарил в холодильнике две бутылки пепси-колы, погрузил все это на сервировочный столик и покатил его к стене, используя легкую колесную мебелишку в качестве ледокола. Или, точнее, туманокола. Столик ткнулся в стену, бутылки звякнули, дрогнули, но устояли. - Дед, - крикнул Павлик, - кушать подано. - Не хочу, - сказал из кабинета гордый профессор. - Ну и зря. Твоя голодовка стены не сломает. - А что сломает? - вроде бы незаинтересованно, вроде бы между прочим спросил Топорин. Пока Павлик готовил туманный завтрак, у деда было время поразмыслить над ситуацией. Данный вопрос, справедливо счел Павлик, - несомненный плод этих размышлений. И не только плод, но и _симптом_. Симптом того, что упрямый дед, Фома неверующий, готов, как пишут в газетах, к новому раунду переговоров. - Что сломает?.. - Павлик влез на оставленный у стены стул, поставил на нее, на ее верхнюю грань, тарелку с бутербродами и бутылку пепси. - Дед, возьми пищу, не дури... - спрыгнул на пол, сел на стул, подкатил к себе столик. Снова повторил: - Что сломает?.. Вот ты вчера говорил, будто наше поколение инфантильное и забалованное, будто мы не научились строить, а уже рвемся ломать. А спроси меня, дед: что мы рвемся ломать? - Что вы рветесь ломать? - помедлив, спросил Топорин. Слышно было, что он опять идет к стене переговоров, толкая впереди спасительный стул. - Стену, дед, стену, - ответил Павлик. - Я же говорил вчера... - Но ты, Павел, поминал абстрактную стену, так сказать, _идеальный_ объект. - А он стал материальным. - Это нонсенс. - Ничего себе нонсенс, - засмеялся Павлик и постучал бутылкой по стене. - Долбанись лбом - поверишь. - Грубо, - сказал Топорин. - Зато весомо и зримо. Против фактов не попрешь, дед. - Смотря что считать фактами... Ну, ладно, допустим, ты прав и стена непонимания, о которой ты так красиво витийствовал, обрела... гм... плоть... Вот же бред, в самом деле! - Топорин в сердцах вмазал кулаком по кирпичам, охнул от боли. - Черт, больно!.. Ну и как же мы ее будем ломать? Помнится, ты жаждал лома, отбойного молотка, чугунной бабы... Беги, доставай, бей! - Бесполезно. Бить надо с двух сторон. - И мне принеси. Я еще... э-э... могу. - Конечно, можешь, дед, - ласково сказал Павлик, - иначе я бы с тобой не разговаривал. Но вот ведь хитрость какая: не разрушив идеальную, как ты выражаешься, стену, не сломать и материальной. Этой. - Вздор! - не согласился дед. - Принеси лом, и я - я! - докажу тебе... - Что докажешь? Выбьешь десяток кирпичей? А они восстановятся. Сизифов труд, дед. - Они не могут восстановиться! Это фантастика! - А что здесь не фантастика? Разве что мы с тобой... - Но как мы станем жить?! - А как мы жили, дед? - Как жили? Нормально. - Ты ни-че-го не понял, - обреченно проговорил Павлик. - Нет, я понял, я все понял, - заторопился Топорин. Попытался пошутить: - В конце концов, кто из нас профессор? - сказал с сомнением: - Но ведь так невозможно - со стеной?.. - А я тебе что твержу? Конечно, невозможно! Похоже, дед, что ты и впрямь начинаешь кое-что понимать. Он встал и услышал, что дед по ту сторону кирпичной преграды тоже встал. Так они стояли и молчали, прижав к стене с двух сторон ладони, смотрели на нее сквозь плотный туман, и одно у них сейчас было желание - нестерпимое, больно щемящее сердце. Увидеть друг друга - всего-то они и хотели.

Старик Коновалов и парень в белой куртке сидели на лавочке на набережной Москвы-реки и смотрели, как по серой плоской воде маленький буксирный катерок с громким названием "Надежда" тянет за собой стройную и длинную баржу. Катерок пыхтел, натужно пускал в реку синий дымок, но дело свое делал исправно. - Дай закурить, - попросил Коновалов. - Не курю, - сказал парень. - Не люблю. - И правильно, - согласился Коновалов. - Чего зря легкие гробить?.. - помолчал, провожая взглядом "Надежду", уходящую под стальные пролеты виадука окружной железной дороги. Робко, собственного интереса страшась, спросил: - Слушай, паренек, как же они теперь жить станут? - А как они жили, отец? - вопросом на вопрос ответил парень, не подозревая, что почти буквально повторил слова Павлика Топорина, сказанные им деду в ответ на такой же вопрос.
Но почему - не подозревая? Все-то он подозревал, все-то знал, все ведал - многоликий юный искуситель людских душ, хороший современный парнишка по имени Андрей, Иван, Петр, Сергей, Александр, Николай, Владимир... Или Павел, например.
- Как жили? - озадачился старик Коновалов. - По-разному жили, ни шатко ни валко. В сплошном тумане. - Оно и видно. А надо бы по-другому. - Потому и стена, да? - А что стена? Была и нет... Так, символ. Предупреждение. Чтобы поняли... - Поймут ли?.. - Поймут, отец. - Хорошо бы... Отец сына, сын отца, жена мужа... Ах, славно!.. Жаль, сына моего нет... - Почему нет? Вон он... Коновалов, не веря парню, оглянулся. Из-за школьного здания на набережную вышел его сын - широкоплечий, дочерна загорелый, в шортах, в рубахе сафари, в пробковом тропическом шлеме, будто не в Москве он обретался, а в знойной Африке, будто не на столичный асфальт ступил, а на выжженную солнцем землю саванны.
А он, кстати, там и обретался.
- Серега! - крикнул Коновалов сдавшим от волнения голосом. - Он тебя пока не слышит, - мягко, успокаивая старика, сказал парень. Сын Серега посмотрел по сторонам и побежал по набережной к обрыву, перепрыгнул через поросшую редкой травой узкоколейку, ведущую к старой карандашной фабрике, начал спускаться к реке по склону, оскользаясь, хватаясь за толстые лопушиные стебли. А следом за ним на набережную выкатилась шумная, пестрая разноголосая людская толпа. Старик смотрел на нее оторопело, подмечая знакомцев. Вон Сенька с Иркой, ночные строители, - бегут, цепко держась за руки. Вон близнецы Мишка и Гришка тянут за собой своих скандальных жен, а те и не скандалят вовсе, охотно бегут, даже смеются. Вон старики Подшиваловы с сыном-писателем, невесткой-художницей, внуками-вундеркиндами - тесной группкой. Вон Алевтина Олеговна, счастливая учителка, - в обнимку с толстым Стеценко. Вон полковник из пятого подъезда с женой. А вон Павлик Топорин с дедом-спортсменом, профессором-историком - эти и на бегу о чем-то спорят, руками размахивают. И остальные жильцы - за ними, через узкоколейку, по обрыву, сквозь лопухи, к реке - кто кубарем, кто на своем заду, проверяя крепость штанов, кто на ногах устоял, а кто и на пузе сполз. И - в воду! Ан нет, не в воду. Показалось Коновалову, что не река под обрывом текла, а гигантская лента транспортера, и людей на ней было - как в часы пик в метро, не протолкнуться, и несла она их туда, куда спешил упрямый кораблик с зыбким именем, куда вел он огромную пустую баржу, на которую где-то кто-то что-то обязательно погрузит. - Что же ты? - укорил парень. - Догоняй! - А можно? - с надеждой на чудо, спросил Коновалов. - Конечно, чудак-человек! И Коновалов рванул к обрыву - торопясь, задыхаясь, ловя открытым в беззвучном крике ртом чистый утренний речной воздух.
Катерок поддал газу, пустил из выхлопных труб вредный канцерогенный дым, и тот мгновенно расплылся над рекой, загустел сизым киселем, скрыл от посторонних глаз и баржу, и сам катер, и веселых жильцов - как не было ничего.
А парень посмотрел на часы, спросил озабоченно: - А не пора ли нам?.. И сам себе ответил: - Конечно, пора. И пошел себе, торопясь. В соседний дом. В соседний город. В соседний край. Далеко ему идти, долго, велика страна.

И звонили будильники, и включалось радио, и распахивались ставни, и весело пела вода в кранах. Просыпался дом, вылетали из окон ночные толковые сны, майский день наступал - новенький, умытый, сверкающий.

Авт.сб. "Требуется чудо". М., "АСТ", 1999. OCR & spellcheck by HarryFan, 18 October 2000

"Книжная полка", http://www.rusf.ru/books/: 05.11.2001 14:32
Сергей Абрамов
Требуется чудо

1

Цирк был пустым и гулким, как рояль, из которого вынули музыку. - На сегодня - все, - сказал Александр Павлович, - закрыли контору. - А люки проверил? - спросил инспектор манежа. - У вас что, иллюзию давно не работали? - Давно... - Инспектор повспоминал: - Года два уже... - Оно и видно. Мусора в люках как на свалке. - Я скажу униформе. - Не надо. Мои ребята сами уберут. - Бережешь тайны, старый факир? - А что ты думаешь?.. Не успеешь оглянуться - сопрут. Тайны у меня на вес золота. - Особенно с люками... - усмехнулся инспектор. - Жгучая тайна. Ассистентку - в ящик, ящик - под купол - трах, бах! - ящик на куски, ассистентка - в амфитеатре, живая-здоровая... Дураку ясно, что под манежем - люки. Нам вон пионеры об этом письма пишут... - Пусть пишут, на то их грамоте учат... А вообще-то, у меня с твоими люками - полтора трюка. Хочешь - выкину? - Выкини, будь умным. У тебя и так все трюки - первый сорт, ты у нас великий волшебник... Кстати, поделись с товарищем по искусству: как это ты из аквариума песок разного цвета достаешь? И еще сухой... Аквариум же прозрачный, все видно... - Значит, не все... Секрет фирмы, товарищ по искусству. Выйду на пенсию - опишу в популярной брошюре. Для пионеров. Чтоб тебя письмами не мучили... Ладно, отдыхай до завтра. - Как же, отдохнешь... - вздохнул инспектор. - Через полчаса - репетиция у медведей... - Ну это уж твои заботы. Гляди, чтоб не съели... - И Александр Павлович, взглянув на часы, поспешил на второй этаж, в личную гардеробную. До шести - всего полтора часа, а надо было еще успеть заскочить домой, принять душ, переодеться, купить цветы - лучше всего розы, красные, шелковые, с тяжелыми каплями воды на лепестках, а в шесть его ждала Валерия - ровно в шесть, так условились: больше всего на свете Александр Павлович ценил в людях железную пунктуальность. Здесь, кстати, они с Валерией сходились... А в чем не сходились? Если честно, ни в чем не сходились: это-то и было интересно Александру Павловичу в его новой знакомой. Впрочем, они пока не сравнивали свои мнения по разным поводам, не выясняли - кто прав, а кто нет, а потому и не ссорились ни разу за две - да, почти две уже, какой срок, однако! - недели знакомства, хотя Александру Павловичу и хотелось иной раз поспорить, пофехтовать. Но к своим тридцати восьми годам он определенно решил, что всякое выяснение отношений, взглядов на мир или - тем паче! - жизненных принципов, всякие там споры по этим больным вопросам непременно ведут к размолвке. Все сие в равной степени относится как к мужчинам, так и к женщинам, и если с мужчинами Александр Павлович конфликтов тем не менее не избегал, не чурался их, особенно по работе, то с женщинами - дело другое. Женщину не переубедить, всерьез считал Александр Павлович, женщину надо принимать такой, какова она есть, терпеть ее и внимательно изучать, искать слабые места, коли есть желание. А коли нет - так и иди мимо, спокойнее будет... Что касается Валерии - желание имелось. Александр Павлович впервые, пожалуй, повстречался с таким ярким, говоря казенным слогом, представителем века эмансипации, чрезвычайно симпатичным представителем - нет спору, но вот к самой эмансипации, к процессу-этому пресловутому, Александр Павлович относился с предубеждением и ничуть не верил в "деловых женщин", утверждал - когда разговор о том заходил, - что "деловитость" их не что иное, как метод самозащиты, самоутверждения дурацкого, а за ним - обыкновенная женщина, со всеми Богом данными ей и только ей качествами. Как физическими, так и душевными. И ничем качеств этих не скрыть: хоть на миг, да вырвутся они наружу, проявят себя. Но вот странность: Валерия, похоже, исключением являлась, ничего у нее пока не вырывалось, а Александр Павлович не терпел исключений, не умел в них поверить, потому и спешил на свидание к Валерии, к загадочной женщине-исключению. Впрочем, Александр Павлович не отрицал очевидного: эмансипация эмансипацией, а женщина Валерия - куда как интересная. В меру красивая, в меру умная, в меру интеллектуальная... А что без меры самоуверенная - или иначе: уверенная в себе! - так "будем посмотреть", как говорится... А может, просто-напросто нравилась она ему? Может, и нравилась, все бывает, но Александр Павлович никогда не спешил с выводами, тем более что случилась однажды в его жизни ошибка как раз из-за поспешности: женился - развелся, а между этими веселыми глаголами - три с лишним года... Валерия поинтересовалась как-то: - А зачем женились? Александр Павлович честно объяснил: - Казалось, любил... И получил ответ: - "Казалось" - понятие неконкретное, зыбкое. Как можно им руководствоваться? - А так и можно, - усмехнулся Александр Павлович. - Вы что, только конкретными руководствуетесь? - Только! - отрезала. - Как и любой здравомыслящий человек... Вот так так! Здравомыслящий человек... А откуда, скажите, у здравомыслящего человека дочь-школьница? Не аист ли адресом ошибся?.. Александр Павлович бестактно поинтересовался и получил вполне конкретный - в стиле Валерии - отпор: - Этот вопрос я предпочитаю не обсуждать. Предпочитаете?.. Да на здоровье!.. У нас свои тайны, у вас - свои, меняться не станем... Правда, любопытно: когда она успевает заниматься дочерью?.. Времени вроде нет: за две пролетевшие недели Александр Павлович изучил расписание Валерии, сам в него довольно плотно втиснулся... Или, может, она у нее вундеркинд?.. Александр Павлович не видел девочки - случая, не было. Обычно заезжал за Валерией на работу, в институт, забирал ее с кафедры или из лаборатории, а возвращал домой поздно: ритуал прощального поцелуя у дверей подъезда - и спокойной ночи, Лера. Сегодня же был шанс познакомиться с чудо-ребенком: Валерия с утра в институт не пошла, что-то там у нее отменилось, и ехал за ней Александр Павлович как раз домой - впервые, кстати; даже поинтересовался по телефону номером квартиры. Розы он купил на импровизированном рыночке у метро "Белорусская" - какие хотел, такие и купил, шелковые и с каплями - и ровно в шесть звонил в квартиру Валерии. Звонок, отметил, заедало: приходилось туда-сюда качать кнопочку, искать пропавший контакт. Валерия - дама техническая, кандидатша каких-то сложных наук, могла бы и починить... Однако дверь открылась. Открыла ее девочка лет десяти, невысокая, худенькая, угловатая даже, с прямыми, стриженными "под пажа" каштановыми волосами. Открыла и отступила в сторону, пропуская Александра Павловича в тесную переднюю. - А если я - вор? - серьезно спросил у девочки Александр Павлович, даже не поздоровавшись, спросил с ходу. - Как это? - не поняла девочка. - Ты даже не спросила, кто я и к кому пришел. А вдруг у меня за спиной - топор, пистолет, бомба, а? Девочка не улыбнулась. - У вас были заняты руки, - сказала она. - Букетом. Он, вероятно, для мамы? - И для мамы, и для тебя, - ответил Александр Павлович, протянул ей цветы. - Найди какую-нибудь банку. Желательно литровую... - У нас есть ваза, - девочка опять не приняла шутки, и Александру Павловичу это не понравилось. Он любил веселых и даже хулиганистых детей, он привык к цирковым детям, к этим "цветам манежа", которые растут сами по себе и не признают никаких клумб. - Тогда поставь в вазу, - вздохнул он. И все же не удержался, добавил: - А лучше бы напустить в ванну воды и бросить их плавать... Девочка, уже шагнувшая было в комнату - за вазой, естественно, остановилась, будто раздумывая. Похоже, ее заинтересовала идея с ванной. Цирковой ребенок, считал Александр Павлович, поступил бы именно так, как ему интересно... - Я сейчас узнаю, - быстро сказала девочка и побежала прочь, забыв об Александре Павловиче. Он вошел в комнату вслед за ней, но девочка была уже в соседней, и Александр Павлович слышал оттуда ее торопливый говорок: - Мама, смотри, какие розы, а если пустить их плавать в ванне?.. Александр Павлович довольно улыбнулся и сел в кресло у окна. Отсюда хорошо просматривалась дверь в соседнюю комнату. - Что за глупости? - удивилась невидимая Александру Павловичу Валерия. - Вот эти... - тут она помолчала, должно быть, отбирая цветы, - поставь в большую вазу, ту, с ободком... А эти две подрежь под самые чашечки и вот их можешь пустить плавать. Только не в ванну, а с салатницу... "Розы в салатницу? - удивился Александр Павлович. - Это будет похлеще ванны..." Девочка прошла мимо с букетом, не глядя на Александра Павловича, скрылась в кухне - там сразу вода из крана полилась, что-то звякнуло, а по-прежнему невидимая Валерия спросила: - Саша, это ты? - Нет, - сказал Александр Павлович, - это не я. Это рассыльный из цветочного магазина. Он ждет "на чай". Валерия засмеялась. - Пусть подождет... Идея насчет ванны - твоя? - Моя. Как и все бредовое... Только с салатницей, по-моему, не лучше. - Понимал бы! - А что... - начал было Александр Павлович и осекся: в комнату вошла девочка, держа в руках хрустальную то ли салатницу, то ли супницу, что-то хрустально-утилитарное, а все же больше похожее на широкую, с низкими краями вазу, в которой красными лебедями плавали две цветочные головки. И Александр Павлович вспомнил Амстердам - был он там на гастролях, вспомнил огромное, похожее на аэровокзал, здание аукциона цветов, длинные стеклянные витрины сувенирных киосков, где в почти таких же, только специально для того сделанных, вазах-салатницах плавали аккуратные головки роз и тюльпанов... Девочка осторожно поставила салатницу на журнальный столик, посмотрела на Александра Павловича: мол, каково? - Красиво, - признал он. - И жить они будут вдвое дольше, чем в вазе, - добавила из-за стены Валерия. - Понял мысль?.. - Я бы тебе еще принес, - усмехнулся Александр Павлович, - подумаешь, проблема... Красиво-то оно красиво, да только цветы без стеблей, знаешь, как-то... - Дело вкуса, - сказала Валерия. - А вы познакомьтесь, познакомьтесь, раз уж увиделись... - чем-то она там шуршала, погромыхивала: готовилась к выходу "в свет". - Наташа. Александр Павлович... Да, Наташа, знаешь: Александр Павлович работает в цирке, он - фокусник. - Иллюзионист, - поправил Александр Павлович. - Есть разница? - удивилась Валерия. - Смутная... Девочка послушно стояла перед Александром Павловичем. Он достал из кармана пачку "Явы", выбил на ладонь сигарету: - Смотри. Взмахнул рукой - исчезла сигарета. Снова взмахнул - опять появилась. Запер ее в кулаке, вытянул руку, медленно-медленно разжал пальцы - пусто. Наташа следила за ним завороженно... - Что вы там молчите? - спросила Валерия. - У нас дело, - ответил Александр Павлович. Он щелкнул зажигалкой, затянулся. Держа горящую сигарету двумя пальцами, как и положено: средним и указательным - он сгибал и разгибал их, и сигарета послушно пропадала и вновь возникала - только качался в стоячем комнатном воздухе зыбкий-табачный дымок. Старый-престарый фокус: ловкость рук - и никакого мошенничества... Валерия наконец-то вошла в комнату. - Курил? - Ни в коем случае! - с ужасом сказал Александр Павлович и как бы в подтверждение поднял руки: сигареты в них не было. - При ребенке! Как можно!.. Наташа восхищенно засмеялась, и Александр Павлович отметил, что это впервые с того момента, как он пришел. - А дым откуда? - Валерия резко повернула его ладонь: с тыльной стороны ее, зажатая пальцами, еле держалась сигарета. - Иллюзионисты липовые... - Разоблачили, - признался Александр Павлович. - Значит, не судьба... Ничего, Наталья, я знаю еще двести семьдесят три абсолютно неразоблачаемых фокуса и все тебе покажу. Хочешь? Она кивнула. - В другой раз, - сказала Валерия. - Нам пора... Наташа, если успеешь сделать уроки - в девятнадцать десять по второй программе "Клуб кинопутешественников". И не забудь погладить белье, там немного... Пока. - И еще почини звонок, - добавил Александр Павлович. - Он заедает. Валерия удивленно посмотрела на него. - Пожалуй, этого она не сумеет... - Да что ты говоришь?! - изумился Александр Павлович. - А я-то думал, что звонок для нее - так, семечки... Ладно, Наталья, не грусти: "Клуб кинопутешественников!" - штука посильнее, чем "Фауст" Гете. Звонок я сам починю. В следующий раз. Я умею. А фокусы от нас не убегут... Уже в машине он спросил Валерию: - Она у тебя вундеркинд? - Обыкновенный ребенок. А что тебя не устраивает? - Наоборот, я потрясен. Все сама и сама... - Не все, - засмеялась Валерия, - звонок, видишь, не может. - Кого ты из нее делаешь? - серьезно поинтересовался Александр Павлович. - Человека, Сашенька, милый, человека. - Себя? - А чем я плоха? Отшутился: - Плохо ко мне относишься. Поддержала шутку: - Как заслужил... Он вел машину и курил сигарету - ту, что осталась от фокуса. Он-то знал, что не заслуживает хорошего отношения. Но откуда об этом знала Валерия?

2

Александр Павлович сидел в своей гардеробной в цирке и смотрел в окно. Сентябрь уж наступил. Еще зеленое, но уже немножко желтое дерево - ясень, кажется, - шелестело под теплым по-летнему ветром, иногда залетавшим ненадолго в гардеробную Александра Павловича. Где-то внизу утробно ревели медведи. До премьеры, до открытия сезона оставалось десять дней. Александр Павлович приехал в цирк сразу после своего отпуска, и так уж получилось, что одним из первых. Можно было, не считаясь с обычно ограниченным репетиционным временем, "прогнать" аттракцион, даже можно было сделать это днем, а не ночью - в привычный для иллюзионистов час; - потому что в цирке почти никто не появлялся и не стоило опасаться любопытных. Но мучительно не хотелось работать... Александр Павлович изучал ясень и вспоминал вчерашний ночной разговор с Валерией. Он сам на него напросился, завел его, когда уже за полночь подъехали к ее подъезду, сидели в темной машине; Александр Павлович неторопливо курил, сбрасывая пепел за окно. - Как тебе люди? - спросил он. Они "гуляли" в его компании, а вернее, даже не в его - в компании его приятеля-сценариста, что-то пили, чем-то, естественно, закусывали, о чем-то пустом болтали - уже и не вспомнить о чем, а ведь как копья ломали!.. - Люди? - Александр Павлович не видел Валерии, но по голосу почувствовал, что она улыбнулась. - Там был только один человек. Твой приятель. Он, я поняла, умница. А остальные - трепачи и бездельники. - Ты же их не знаешь, - он вдруг почувствовал обиду за этих людей, к кому, по совести, ничего не испытывал, кроме банального житейского любопытства. Два-три актера, не раз виденные им в кино, два-три писательских имени - из тех, что всегда на слуху, и еще пяток неизвестных... - Саша, милый, их и не надо знать, их довольно послушать... Ты же сам так думаешь, только почему-то обижаешься. - Я так не думаю. Я не умею делать выводы после первой встречи. В конце концов, и про меня и про тебя кто-то мог так же подумать. - Про тебя - да, ты болтал как заведенный. А про меня - нет, я весь вечер промолчала. Скорее про меня решили, что я дура, темная инженерша, до их уровня не дотягиваю. - А ты дотягиваешь? - Саша, не злись, не надо... Помнишь анекдот про солдата, который совместил пространство и время? Ну помнишь: он копал канаву от забора до обеда?.. Мы измеряем наши уровни - я имею в виду себя и тех людей - в разных единицах, в разных координатах. Бесполезно сравнивать. - И чьи же координаты лучше? - Да ничьи не лучше. Они просто разные, понимаешь, разные. Есть пространство Эвклида и есть, например, пространство Римана, и глупо выяснять, какое лучше. - У Римана, помню из физики, посложнее... - Дело не в сложности: для каждого пространства свои законы, свои задачи, свои ответы в учебнике. - Интересно, из какого ж это я пространства? Валерия засмеялась. - Тебе интересно?.. Ты из нашего пространства, из земного, из привычного, - потянулась к нему, обняла, голову на плечо положила. Александр Павлович чуть отодвинулся: курить ему было неудобно. А разговор почему-то раздражал. - Я такой же, как они, Лера, я трепач и бездельник, и мой уровень отлично укладывается в их координаты. Что ты во мне нашла? Она резко отстранилась, почему-то слишком резко, будто он задел что-то больное. - Я ничего в тебе не искала. - Но ты же со мной? - Саша, давай расставим все точки. Мы не дети. Тебе - под сорок, мне - за тридцать. Ни ты, ни я слово "любовь" в разговорах не упоминали, так? Мы вместе, потому что нам так хочется, потому что _пока_, - она подчеркнула это "пока", - нам хорошо вместе, потому что легко, нет никаких проблем... Я не знаю, как там у тебя, в цирке, а у меня в институте проблем хватает, хватает нервотрепки - это, увы, не от меня зависит. Но то, что зависит от меня, я делаю так, как я хочу, понимаешь?.. Я живу так, как я хочу. Я воспитываю Наташу так, как считаю нужным. Я встречаюсь с теми людьми, кто мне приятен или интересен. Я тебя не вижу сейчас, но не кривись, не кривись, не будь ханжой. Ты ведь не ханжа, верно?.. Я знаю: тебе со мной... как бы сказать... любопытно, что ли. У тебя не было таких, как я, да?.. Ты умный человек, Саша, ты любознательный, ты меня изучаешь. Я не против. Но и тебе хорошо со мной. _Пока_. И от нас зависит, чтобы это "пока" продлилось как можно дольше. Ты меня понял, Саша? Ты согласен со мной?.. Самое противное, думал Александр Павлович, что она права. Она абсолютно точно определила ситуацию, спорить бессмысленно, но рутинная инерция заставляла его говорить не то, что он думает, а то, что положено. - Ты цинична... - Да, цинична. Но и ты не ангел. Ты - мужчина, я - женщина, мы вместе. Что еще? - Ты не женщина. Валерия опять засмеялась - легко и коротко. - Женщина, женщина. И ты это знаешь лучше других... - быстро, _вскользь_ поцеловала его в щеку, выскочила из машины. Дверь держала открытой, и боковые ночники чуть освещали ее улыбающееся лицо. - Таких женщин пока - единицы. Ох как много еще бабы в женщине, как много!.. Но скоро совсем не будет. И все станут как я. - Не дожить бы, - буркнул Александр Павлович. - Доживешь, куда денешься... - хлопнула дверью, вернув темноту в салон, зацокала каблучками по асфальту, крикнула невидимая: - Завтра - как обычно, идет?.. Александр Павлович еще посидел немножко, "переваривая" услышанное, докурил очередную сигарету - что-то много курить стал, пачки в день не хватает! - и уехал домой. ...А сейчас он перебирал в памяти мельчайшие подробности разговора, взвешивал их на своих "внутренних" весах - конечно же, наиточнейших! - и сам себе удивлялся. Почему? Да потому что ничего, кроме злой обиды на Валерию, он не ощущал, примитивной мужской обиды. Как так он, прошедший огни и воды, - и вдруг потерял инициативу, выражаясь спортивным языком - "отдал свою игру". Свою! Ведь то, что сказала Валерия, много раз мог произнести он и не произносил только потому, что не умел быть откровенным циником, всегда играл с женщинами в этакое солидное благородство... И ведь как четко она его раскусила: любопытно ему с ней - точное слово. И другие слова - тоже точные: хорошо ему с ней, легко... За окном на ясень - или что же это все-таки за дерево? - полез драный рыжий кот. Он лез споро, иногда оглядываясь вниз, и Александр Павлович оторвался на секунду от своих горьких мыслей и заглянул в окно: что кота напугало? Под деревом гулял рабочий с медведем на цепочке. Медведь, помня, что он не в манеже, ходил на четырех лапах, тяжко переваливался, нюхал землю и не обращал на кота никакого внимания. А кот, дурачок, решил, что медведь только за ним и гонится... "Кто за кем гонится?.. Никто ни за кем не гонится... А если гонится, то не за кем, а за чем. А за чем?.." Александр Павлович медленно встал и заходил взад-вперед по тесной гардеробной, пытаясь поймать какую-то ускользающую мысль, еще даже не осознанную, не понятую. Но он был уверен, что она, эта мысль, чрезвычайно важна сейчас, что поймай он ее, "оформи", как говорится, - и все с ним и с Валерией будет в порядке, все уладится... Он ходил и тупо повторял: кто за кем гонится? кто за чем гонится? кто куда гонится? - и вдруг остановился, пораженный очевидной простотой решения. Так всегда бывало: из чепухи, из пустых посторонних ассоциаций внезапно рождался новый трюк, и Александр Павлович записывал решение в специальный блокнотик, просчитывал, потом ладил модельку, проверял ее в деле и, если она _работала_, строил сам или заказывал ее мастерам такой, какой она появится в манеже, в аттракционе, и вот уже о трюке заговорят специалисты, и станут его "обсасывать", и пытаться понять: как это делается... "Кто за кем гонится?.." Александр Павлович присел за стол перед зеркалом, разложил блокнот, сдвинув на край коробочки с гримом, пузырьки всякие, стаканчики с кисточками, начал чертить что-то хитрое. Вытащил из ящика стола японский крохотный калькулятор, грыз карандаш, подымал очи горе - изобретал... Ах, любимое это было занятие, даже наилюбимейшее, и получалось оно у Александра Павловича, всегда хорошо получалось, если вдохновение на него находило, а сейчас, похоже, нашло, потому что не отрывался он от блокнота, пока не вздохнул облегченно, он откинулся на стуле и... чуть не упал, еле удержал равновесие: опять забыл, что у стула нет спинки, сломана она, никак починить не соберется. И только тогда посмотрел на часы: уже половину шестого натекало. Батюшки светы: обед-то он проворонил! И не только обед, но и ужин мог проворонить, а ужин у Александра Павловича по вчерашней договоренности намечался совместный с Валерией... Ничего не поделаешь: ужин придется отменить. Он спустился в проходную, бросил двушку в автомат, набрал номер: по логике, Валерия еще в институте. - Валерию Владимировну, будьте добры... Валерия Владимировна, я вас приветствую, хорошо, что я тебя поймал... Лерочка, прости, но сегодня я не смогу... Нет, ничего не случилось, просто есть одна идейка, хочу проверить ее, время дорого... С чего ты взяла? Ничуть не обиделся. И если ты не против, завтра и докажу, что не обиделся... Хорошо, тогда завтра в шесть я к тебе заеду. Наташе привет. Скажи ей, что двести семьдесят три фокуса - за мной... Потом он все-таки пообедал - тем, что осталось в цирковом буфете. И хотя осталось там немного и все холодное и невкусное, он не привередничал, просто не думал о еде, жевал машинально, потому что помнил из прописей: человек должен питаться, чтобы не умереть от истощения. Умирать от истощения ему сейчас было совсем не с руки. За свою довольно долгую цирковую жизнь он придумал и сделал немало забавных и сложных, приспособлений, всяких хитрых механизмов, превративших его аттракцион в необычное и таинственное зрелище, ничуть не похожее на все существующие в цирковом "конвейере" иллюзионные дива. Про него говорили: голова у Александра Павловича работает... Голова у Александра Павловича хорошо работала, руки тоже не подводили, но то, что он придумал сегодня, не шло ни в какое сравнение со всеми предыдущими изобретениями. Правда, придуманное не имело и не будет иметь к аттракциону никакого отношения, зато прямое - к его дурацкой обиде на Валерию. Более того, оно, придуманное, и родилось-то благодаря обиде. Вернее, вследствие ее. И еще - это, правда, совсем уж необъяснимо! - вследствие излишнего самомнения рыжего драного кота... Короче, будем считать так: Валерия вчера высказалась, ответный ход - за Александром Павловичем. Он его сделает, этот ход, может быть, даже завтра. Голова сработала, теперь лишь бы руки не подвели... В цирковую мастерскую он не пошел: дома имелось все, что нужно. Любые инструменты, даже два станочка - токарный и сверлильный, совсем махонькие, привез с Урала, недешево купил их там у старика мастера... Для начала Александр Павлович отключил телефон, потом разделся до трусов - он всегда так работал дома, считая, что одежда стесняет движения, режет, давит, мешает сосредоточиться, - и приступил к делу... И, как накануне днем, когда даже не заметил, сколько просидел за блокнотом, так и сейчас оторвался от рабочего стола, лишь увидев за окном утреннее солнце. Привычно посетовал: не спал всю ночь, теперь день разбитым проходит. Одернул себя: а почему, собственно, разбитым? День - твой. Позавтракай - и в постель, спи хоть до пяти... Так и сделал. Отмылся, бутерброд с кефиром перехватил и улегся спать. В сон провалился почти мгновенно, лишь успел еще разок удовлетворенно взглянуть на стол. Там лежала невеликая, не больше среднего портсигара, металлическая коробочка, похожая, кстати, на портсигар, с кнопочкой и колесиком на ребре, а на основной ее грани выпуклой линзой чернел круглый глазок. Со стороны посмотришь: вроде электрический фонарь, только странный какой-то... Подумалось: вот и хорошо, что "вроде", никто ничего не заподозрит.

3

Спал Александр Павлович мало. Проснулся в полдень - совершенно бодрым и необъяснимо довольным. Полежал минуты три, поискал объяснения. Вспомнил: "портсигар"! Вскочил с постели, подошел к столу: "портсигар" сверкал черным глазом, будто подмигивал. Александр Павлович подержал приборчик в руках - тяжелый, холодный; серебряную шкатулку на него не пожалел, антикварную, купил как-то по случаю в комиссионке, ползарплаты отвалил. Валялась она, ненужная, а вот и пригодилась... Аккуратно положил на стол, пошел в ванную, влез под душ. Воду пустил холодную, чтоб окончательно сбить сон, коченел себе потихоньку, думал сварливо: "Бабы, говоришь, в женщине много?.. Счастье, что осталась она в женщине, что не придушили ее насмерть всякие там службы, заседания, воскресники, вздорные мечты о карьере великой... Плачутся: природу не уважаем, экологический баланс нарушен, рыбку повыловили, тигров постреляли, леса в Европе нету, канцерогены отовсюду ползут... да не с этого началось! Основа баланса - отношения между мужчиной и женщиной, те отношения, что сама природа и установила. В двух словах так: мужик мамонта валил, женщина огонь поддерживала. Так и должно быть! Всегда! А у нас наоборот... Вон хмырь вчерашний, из неизвестных, хвастался: он-де сам обед готовит, сам детей воспитывает, жене не доверяет... Докатились: хвастаемся этим!.. а жена у него художница, видите ли! Она творит! Она самовыражается! Ей некогда... Господи, да назовите мне хоть одну женщину, которая в мужской профессии сравнялась бы с великими? Подчеркиваю: с великими, а не с рядовыми. Черта с два назовете! Принцесса Фике, Екатерина Великая? Истеричная дура. Софья Ковалевская? Ординарный профессор, десятки таких в России было... Мария Склодовская? Да она своему мужу пробирки мыла... Марина Цветаева? Огромный талант, но разве поставишь ее рядом с Пушкиным?.. То-то и оно... Есть среди женщин Рембрандты? Толстые, Пушкины, Достоевские? Эйнштейны или Циолковские?.. Нет и не будет! Ибо природа, повторяю, по-иному установила: мужик мамонта валит, женщина огонь поддерживает. И природу в нас можно только убить, изменить нельзя. А убитая - зачем она нужна?.. А то вон уже и детей воспитывать некому. На двадцать пять душ одна воспитательница; которая только и мечтает, чтоб в завроно выбиться... "Бабы в женщина много..." Мало, очень мало! Но-осталась она в ней пока, и спасать ее надо, спасать скорее, чтобы в один прекрасный день не получилось так, что все женщины кругом - как Валерия... А что Валерия? Дуреха она, и все... Покажу я ей: сколько в ней "бабы", как она выражается... И еще покажу, что "баба" эта куда естественнее, чем та женщина, какую она себе сочинила..." Кончил думать, потому что замерз. Возможно, не будь вода столь холодной, Александр Павлович думал бы менее категорично, менее резко, но пытки не способствуют диалектическому мышлению, а холодный душ для Александра Павловича был именно пыткой, и что самое обидное - ежедневной и добровольной. Александр Павлович на все шел, чтобы его несомненно здоровый дух находился все-таки в здоровом теле, а тридцать восемь - не восемнадцать, здоровье приходится поддерживать искусственно... Растерся докрасна, ожил. Оделся, умостил "портсигар" во внутреннем кармане пиджака, вышел из дому и порулил завтракать плюс обедать в ресторан "Берлин", где у Александра Павловича с давних времен имелся знакомый метрдотель. А точно в восемнадцать ноль-ноль тормознул машину у институтского парадного подъезда. Как ни странно, Валерию пришлось ждать. Она опоздала минут на десять, выбежала взмыленная, села в машину, тяжело дыша. - За тобой погоня? - осторожно поинтересовался Александр Павлович. Валерия крутанула водительское зеркальце к себе, секунду поизучала собственное отражение. - Ну и видик... - Она вернула зеркало на место. - Нет, от погони я оторвалась. - Что не поделили? - Предзащита у моей девочки была. Тема сложная, она в ней плавает, а шеф как зверь... Александр Павлович тут же записал неведомого шефа Валерии в свои единомышленники. Спросил: - А может, он прав? Валерия на Александра Павловича как на сумасшедшего посмотрела. - Кто? Шеф?.. Он деспот и рутинер, - любила, ох любила Валерия "припечатывать" противников, вешать им ярлыки, как в магазине, чтоб - не дай бог!" - не перепутать, - а девочка способная, должна защититься. - Кому должна? - Науке. - Ах, науке... - с уважением протянул Александр Павлович, - тогда конечно... - И между прочим полюбопытствовал: - А мы что, так и будем стоять? - Стоять?.. - Валерия взглянула в окно и засмеялась. - Да, действительно... Поехали, Саша, поехали, тут мои студенты ходят, смотрят... - Стыдно, - немедленно согласился Александр Павлович. Он, как уже отмечалось, не любил спорить с женщинами. Тем более сейчас, когда у него был План. Именно так: с большой буквы... - А куда мы поедем? - Домой. Я должна привести себя в порядок после такого боя. Этот вариант очень устраивал Александра Павловича: впервые испытывать "портсигар" следовало в обычной для испытуемого обстановке, в привычном и расслабляющем окружении. Испытуемым была Валерия. Точнее: должна была стать, если получится... Александр Павлович вел машину и ворчал для порядка: - Бой, битва, сражение... Не жизнь, а сеча какая-то... А хочется покоя, тишины, мира... - Покой нам только снится, - рассеянно сказала Валерия. Она смотрела в окно, думала о чем-то своем и Александра Павловича слушала вполуха. - Банально, - немедленно отреагировал Александр Павлович. - Зато верно... Слушай, Саша, помолчи чуть-чуть, дай мне в себя прийти. - Ты еще там? - Он имел в виду предзащиту, так, кажется, назвала ее Валерия. Усмехнулась: - Я еще там. Не все высказала... - Ну досказывай, - согласился Александр Павлович. - Можешь вслух. Считай меня шефом - деспотом и рутинером. - Ты не деспот, - она легонько, кончиками пальцев, погладила его по щеке. - Ты добрый и тактичный. Ты во всем со мной соглашаешься: тебе так удобнее. Ты не стремишься меня переделать... - А все стремятся? - Не все, но многие. Вот шеф, например... - Какой негодяй!.. А ты, естественно, не даешься? - Естественно. - А если и я начну тебя переделывать? Сказал вроде в шутку, а прозвучало всерьез. И ответила Валерия серьезно: - Уйду, Саша... - Она отвернулась, смотрела вперед. Впереди шла "Волга", на ее заднем стекле качалась зеленая ладонь с желтой надписью по-английски: "Внимание!" - Только ты не начнешь. Тебе этого не надо. И лень. - Как знать... - Знаю, знаю... - И замолчала, даже глаза закрыла. Устала, видимо, здорово. "Тяжко вам бои даются, - думал Александр Павлович. - Вот уж и вправду не женское дело... Воины... А качать науку с боку на бок - женское?.. Много ль та девочка науке должна? Да ничего не должна!.. Вот наука ей должна. Как роды, к примеру, облегчить, совсем обезболить. Чтоб нарожала она с десяток мужиков. Воинов..." - улыбнулся про себя: по нынешним временам "десяток" - число нереальное, двое - уже перебором считается. Заикнись сейчас Валерии о втором ребенке - убьет. И вовсе не потому, что одна: был бы муж - его убила бы... - Наташа дома? - спросил Александр Павлович, когда в лифте поднимались. - Дома... - Валерия посмотрела на часы. - Уроки заканчивает. - Точно знаешь? - Есть домашний график. Не преминул - вставил: - В какой системе координат? Посмотрела на него с интересом. - Все-таки обиделся... - Ни за что! - отчеканил. - Просто умные слова на ус мотаю. - Ну-ну... Не забудь, что ты звонок обещал починить. Причем не мне обещал - Наташе. Она сегодня спрашивала... - Про звонок? - И про звонок, и про фокусы. Купил ты ребенка, иллюзионист... - затвердила наконец, как цирковая профессия Александра Павловича называется. А может, и раньше знала, только нарочно перевирала. ...Валерия принимала ванну или душ, Александр Павлович чинил звонок, а Наташа, которая, оказывается, график опередила, уроки уже сделала, стояла рядом с Александром Павловичем и держала винтики и изоляционную ленту. - Запоминаешь? - спросил он. Она кивнула. - В другой раз сама сможешь? - Вряд ли. - Почему? - Мама говорит: я к технике неспособная. Разумно. Только с чего бы Валерии делать столь "антиэмансипационные" выводы? Не в ее стиле... - А к чему ты способная? Она пожала плечами. - Не знаю. - А мама знает? - И мама не знает. Это-то ее и расстраивает. - Рано расстраиваться. Тебе десять? - Десять. Мама говорит, что в десять лет человек уже должен определиться. "Неопределившаяся" дочь - это, конечно, не может не огорчать Валерию. Интересно: сама-то она в десять лет знала про свои технические чудо-способности?.. - Слушай, а может, тебя в цирк взять? - Как это? - Ну будешь артисткой. - Как это? - повторила. А глаза загорелись, рот приоткрылся, даже винтики в кулаке судорожно зажала. Александр Павлович тут же пожалел о сказанном: такими обещаниями перед детьми не бросаются. - Обыкновенно - как... Ты в цирке-то была хоть раз? - Была. Ребенком. - А сейчас ты кто? - Сейчас я - сознательный элемент общества. - Красиво! - восхитился Александр Павлович. Он привинтил последний винтик, надавил кнопку. Звонок загудел ровно и мощно. - Звонят! - крикнула из ванной комнаты Валерия. - Это мы! - крикнул в ответ Александр Павлович. Захлопнул дверь, отдал отвертку Наташе. - Слушай, элемент, у тебя завтра когда уроки заканчиваются? - В два десять. А что? - Я к школе подъеду и увезу тебя в цирк. Хочешь? - Насовсем? - В голосе ее слышался ужас пополам с восхищением. Александр Павлович и не хотел, а засмеялся. - Пока на время. Часов до шести. А потом мы вместе за мамой заедем. - Надо спросить у мамы, - сказала Наташа. - А если б насовсем, то не надо? - провокационный вопрос. Наташа помолчала. Смотрела в ладошку, катала по ней отверткой оставшиеся винтики. Потом подняла глаза, и Александр Павлович неожиданно уловил в них какое-то сомнение. - Наверно, не надо... Насовсем мама все равно бы не разрешила... - И пошла в комнату: винтики и отвертку в стол прятать. А Александр Павлович так и не понял: то ли она не спросила бы и ушла сама, как "сознательный элемент общества", то ли и спрашивать не стала бы, потому что все равно не уйти? Впрочем, интерес у него был чисто риторический... ...Валерия вышла из ванной в большом параде. Ни тебе домашнего халата, ни тебе трубочек бигуди на голове, ни тебе растоптанных шлепанцев: полный "марафет", туфли, прическа, платье - хоть сейчас на подиум, моду демонстрировать. Это несколько осложняло условия эксперимента; Александр Павлович рассчитывал, что Валерия малость расслабится, позволит себе некие "бытовые уступки": ну хотя бы халат. Александр Павлович знал: он у нее вполне элегантным был - прямо с картинки из французского модного журнала. Но нет так нет: Александр Павлович все же надеялся, что "портсигар" не подведет, его мощности хватит и на полный "марафет". - О чем вы тут беседовали? - поинтересовалась Валерия. Она села в кресло напротив Александра Павловича, облегченно вздохнула: похоже, ванна прямо-таки вернула ее к жизни, можно опять в бой. - О цирке, - сказал Александр Павлович. - Фокусы показывал? - Не успел... Я хочу ее завтра повести в цирк. - Ты же говорил, что представления еще не идут. - Я ей не представление, я ей _цирк_ хочу показать. - А что там смотреть? - вполне искренне удивилась Валерия. - Все, что Наташа захочет. - А Наташа захочет?.. - Валерия обернулась: девочка стояла позади матери, слушала разговор. - Сядь, Наташка, - Валерия подвинулась в кресле, - посиди со мной. Ты действительно хочешь пойти завтра с Александром Павловичем? Наташа осторожно, словно боясь помять платье матери, села на краешек кресла, кивнула согласно: - Хочу. - Дурило ты мое, - легко засмеялась Валерия, прижала к себе Наташкину голову, чмокнула в макушку. - Валяйте идите... Пора, решил Александр Павлович. Сейчас перед ним сидела женщина - настоящая, а не ею самой придуманная, такой момент с Валерией мог и не повториться. Он сунул руку в карман, нащупал кнопку на "портсигаре", резко нажал ее и сразу же крутанул колесико до упора. Ничего не произошло, да ничего и не должно было произойти. Просто Валерия вдруг посмотрела на Александра Павловича, и он увидел, что глаза у нее - черные, непрозрачные, глубокие и два крохотных заоконных вечерних солнца качались в них. - Идите... - как-то замедленно, заторможенно повторила она, по-прежнему глядя на Александра Павловича, и вдруг будто бы очнулась: - Саша, а давай сегодня останемся дома? - Давай, - сказал он. "Портсигар" действовал, сомнений у Александра Павловича, пожалуй, не было. Можно сразу выключить его, вернуть реальность, а можно и не выключать, продлить мгновение, тем более что оно и вправду, кажется, прекрасно... Александр Павлович решил не выключать, подождать немного. В конце концов, это была его маленькая месть Валерии, а месть, как известно, сладка. - Вы никуда не уйдете? - удивленно спросила Наташа. - Ни-ку-да! - счастливо протянула Валерия. - А ты что, не веришь? - Ты обычно вечером уходишь или работаешь. Время ведь дорого... - Да наплевать на него! На наш век хватит... Будем чай пить. - А у меня в машине коньячок есть, - сказал Александр Павлович. - Тащи. Грех не выпить. - С чего бы это? - Александра Павловича так и тянуло сегодня на провокационные вопросы: уже второй за вечер задавал. - Не знаю, Сашенька, не знаю, настроение что-то хорошее, просто летное настроение, давно такого не было... Иди за коньяком. - Ушел... - Александр Павлович тронулся было, но вспомнил о "портсигаре", вернулся, снял пиджак, повесил его на спинку стула: работающий прибор должен оставаться в квартире. - Ты что это? - удивилась Валерия. - Жарко... Пока ходил к машине, анализировал; что происходило? Может, прибор ни при чем, а внезапное решение Валерии Остаться дома - всего лишь результат ее необъяснимо хорошего настроения? В том-то и дело, что необъяснимо... Но "чистым" эксперимент пока не назовешь. Александр Павлович правильно сделал, что не выключил "портсигар". Стоило посмотреть, как будут развиваться события... Пили коньяк, пили чай, у Валерии в холодильнике сухой торт нашелся. Кухонька в квартире тесная, стол крошечный, еле-еле втроем поместились. - Саша, ты, наверно, голоден? - спросила Валерия. - Три часа назад я наелся на неделю вперед. И на сутки назад. Ты лучше Наташку покорми. - Я не хочу, - быстро сказала Наташа. Ее вполне устраивал торт с чаем. - То есть как это "не хочу"? - спросила Валерия. - Время ужинать... - Я правда не хочу... - Наташа умоляюще смотрела на мать, зная прекрасно, что послабления не будет. - Минутку, - сказал Александр Павлович. - Сейчас ваш спор сам собой решится. Он сходил в комнату и надел пиджак. Потрогал карман: "портсигар" на месте. - Замерз, - пояснил он, усаживаясь за стол. - Что с тобой? - В голосе Валерии звучала доселе незнакомая Александру Павловичу нотка заботы. Впрочем, забота эта была круто замешена на железной категоричности Валерии, побороть которую не мог никакой "портсигар": - Ты не заболел? Ну-ка, дай лоб попробую... - Она быстро протянула руку. Александр Павлович успел отстраниться. - Здоров я... Так о чем ты, Наталья? - Я не хочу ужинать, - повторила Наташа. - Не хочешь - не надо, - Валерия, казалось, была удивлена странной непонятливостью дочери. - Кто тебя заставляет? - Никто, - подтвердил Александр Павлович и поднял рюмку. - Наталья, я хочу выпить за твою маму. Ты не против? - Не против. - И я не против, - согласилась Валерия. И вдруг встревожилась: - Саша, а как ты поедешь? Ты же за рулем, а тут коньяк... Нет, поставь рюмку, я тебе не разрешаю. Интересное кино: вчера она почему-то не спрашивала, как поедет Александр Павлович, просто села в машину - и привет. Другое дело, что вчера Александр Павлович ни капли не выпил, но голову давал на отсечение, что Валерия на это не обратила внимания. Все равно ей было: пил - не пил. Лишь бы ехалось... - Я немножко. Пока уйду - выдохнется... Потом они играли в скучнейшую игру "Эрудит", которая Наталье почему-то нравилась, да по большей части она и выигрывала. Потом смотрели программу "Время". Потом Валерия почему-то вздумала вымыть Наташе голову: это для девочки было совсем уж странным. - Я сама могу, - сказала она. - Сама ты толком не промоешь, - настаивала Валерия. - Но ведь всегда промывала... - Наташе хотелось, чтобы мама ей помогла, и сопротивлялась она лишь по инерции. - Не уверена, - резко возразила Валерия, и Александр Павлович подумал, что возражение вполне точно отражает положение дел в семье: вряд ли Валерия когда-нибудь обращала внимание на то, промыла голову Наташа или не промыла. Должна промыть - вот и весь сказ. Должна... Александр Павлович не без сожаления отметил, что этот жесткий глагол по-прежнему руководит Валерией, хотя намерения вроде куда как благие... В ванной комнате они долго орали - в основном Валерия орала: то Наташа не так стоит, то голову не так держит, а Александр Павлович сидел в пиджаке неподалеку от двери в ванную; боялся отпускать Валерию из зоны действия "портсигара". Думал: просто идиллия получилась, история из цикла святочных... Потом они уложили Наташу спать, и Александр Павлович засобирался домой. Честно говоря, он устал за сегодняшний вечер, устал все время быть в напряжении, "на стреме", да и бессонная ночь давала о себе знать. Уже в прихожей Валерия быстро прижалась к нему, спрятала лицо на груди, спросила глухо - пиджак ей мешал: - Может, останешься, а?.. И тут Александр Павлович подумал, что для Валерии вредно находиться слишком близко к "портсигару": он у нее совсем под носом очутился. - Ты что? - ошарашенно сказал он. - Наташка ведь... - Ну и пусть! Это было настолько непохоже на Валерию, что Александр Павлович испугался: а не переборщил ли он? - Нет, не пусть, - взял за плечи, поцеловал: - До завтра, Лера. Она крикнула вслед: - Будь осторожен! От чего, интересно, она его остерегала?.. ...Только сев в машину и опустив стекло, он вспомнил о "портсигаре". Вытащил его, ударил по кнопке - выключил. Приборчик был по-прежнему холодным, будто и не работал вовсе. Александр Павлович закурил - еще бы, весь вечер протерпел! - и блаженно откинулся на сиденье. Можно было подвести кое-какие итоги. Приборчик действовал? Еще как! Что-нибудь он себе доказал? Себе - да. Доказательства налицо. Вон даже Наташа, как считал Александр Павлович, удивлена. Теперь бы суметь эти доказательства самой Валерии предъявить... Подумал: а ведь с Наташей это он зря. Не надо было экспериментировать при девочке. Десять лет - возраст иллюзий. Завтра она проснется, к маме кинется, а мама-то на вчерашнюю непохожа. На позавчерашнюю она похожа. На позапозавчерашнюю. На всегдашнюю. Прямо хоть включай "портсигар" и оставляй его в квартире навечно - где-нибудь под шкафом или за батареей, пока не сломается. Если в нем есть чему ломаться... Ладно, утром Валерия в институт уйдет, Наташка - в школу, утром им не до сантиментов будет, некогда, а в два десять Александр Павлович подъедет к школе и увезет девочку в цирк. Там тоже будет сказка.

4

Наташа не задержалась: ее пунктуальность не отличалась от маминой. В два десять прозвенел звонок с урока - Александр Павлович услышал его, сидя в машине: на улице тепло, окна в школьном здании открыты, - а через две минуты увидел Наташу, бегущую к нему через двор. Она уселась в машину, аккуратно хлопнула дверью, с ходу спросила, даже не поздоровавшись: - Что вчера было с мамой? - С мамой?.. - Александр Павлович вопрос понял, но не знал, как ответить, и тянул время. - А что вчера было с мамой? По-моему, ничего. Мама как мама. - Не как мама. Я даже не думала, что она может быть такой... - Наташа поискала слово, - домашней какой-то. А сегодня она проснулась злая-презлая. - Наверно, не выспалась, - предположил Александр Павлович. - Не бери в голову, Наталья, все пройдет... И в конце концов - здравствуй. - Ой, простите, здравствуйте, - улыбнулась Наташа. - Не передумала - в цирк? - Что вы! Еле дотерпела. - Ну потерпи еще минут десять. Здесь недалеко. ...Выключенный "портсигар" лежал в кармане. Выходит, Валерия преотлично помнила все, что происходило вчера вечером. Помнила - да, но понимала ли? Не исключено, что понимала, иначе почему бы ей просыпаться "злой-презлой"?.. Кстати, на кого - злой? На Александра Павловича? Вряд ли. Ей и в голову наверняка не пришло, что именно Александр Павлович стал причиной... чего?.. ну, скажем, сдачи позиций, завоеванных ею в смертельных боях за равноправие. На себя она злится, себя она винит. И, не исключено, в том и винит, что необъяснимо и вдруг изменила свое отношение как раз к Александру Павловичу. Сама изменила, про "портсигар" ей неведомо... А если и вправду сама изменила? Александру Павловичу лестно было думать именно так. Да и что такое "портсигар", если всерьез разобраться? Фокус, не более... Он загнал машину на тротуар - вплотную к служебному входу в цирк, под "кирпич". Нарушение, конечно, но милиция смотрит на это сквозь пальцы: квадратный тупичок между бетонным забором рынка и боковой стеной старого циркового здания издавна, хотя и негласно, считался суверенной территорией цирка. - Приехали. Провел Наташу через тесную проходную, через пустое полутемное фойе, где по стенам висели цветные плакаты и черно-белые фотографии артистов. Звук шагов по холодному мраморному полу отзывался эхом где-то позади, и казалось, что Наташа и Александр Павлович здесь не одни, что кто-то упорно идет вслед за ними - невидимый, огромный, жутковатый. - Как в старинном замке, - тихо сказала Наташа. - "Звук шагов тех, которых нету..." - тоже вполголоса прочитал Александр Павлович. - Страшно? - Интересно... Александр Павлович откинул тяжелую и довольно пыльную штору, отделяющую фойе от закулисной части. Пол здесь был уже бетонным, легко гасил звук шагов, и "ощущение замка" исчезло. Да и вообще закулисная часть кольцевого коридора, опоясывающего зрительный зал, выглядела по-деловому буднично: какие-то грубые ящики у стен, толстый рулон серо-зеленого брезента, четыре ярко раскрашенных деревянных сегмента - части круга для роликобежцев, разнокалиберные ажурные стальные тумбы, крытые красным сукном, - для слона, для его стандартно-небогатого набора трюков. Александр Павлович машинально отметил, что и тумб вчера не было, и ящиков стало поболе: потихоньку подъезжает народ, премьера близится... Он хотел скорее пройти мимо: незачем девочку разочаровывать, сказку ведь обещал, а какая сказка - из брезента и облезлых ящиков? - Куда мы идем? - спросила Наташа. - Наверх. В мою гардеробную. - А там что? - Там - обещанные фокусы. - А где арена? - Ты хочешь увидеть манеж?.. Ну конечно же, сейчас... Александр Павлович подвел ее к занавесу в форганге, подтолкнул легонько: шагай. Она скользнула в щелку между половинок занавеса, они мягко и плотно сомкнулись за ней. Александр Павлович прислонился спиной к холодной стене, закрыл глаза. Ну чем ее удивить? Не поспешил ли он?.. Она не была в цирке с детских щенячьих лет, а за кулисы, в "кухню", и вообще не попадала, а в цирк на первое свидание надо приходить в праздник, когда манеж залит огнями, когда на балкончике "душит" зрителей маршем медная группа оркестра, да и за кулисами куда интереснее: суета, беготня, кто-то разминается - стоит на голове, жонглирует, колесом крутится; а дикие звери не в далеких клетках, а совсем рядом - только руку протяни; хотя кто ее решится протягивать - звери все-таки... Александр Павлович выглянул из-за занавеса. В манеже подвешивали "вертушку" воздушных гимнастов. Она лежала на красном репетиционном ковре - сверкающая хромом ракета, еще не готовая к полету; провисшие тросы от нее тянулись под купол, где их крепили невидимые снизу артисты. Зато хорошо слышимые. - Тяни на меня, тяни! - орали под куполом. - Ну куда ты тянешь, болван, крепления не чувствуешь? Щас я тебе руки пообрываю!.. Все это было пока вполне цензурно, но кто даст гарантию, что так и дальше продлится? Цирковой артист - человек, в выражениях несдержанный. Наташу стоило увести от греха подальше... Александр Павлович шагнул было к ней, но кто-то положил ему ладонь на плечо. - Подожди. Обернулся: инспектор манежа. - Привет, Грант. Эта девочка - со мной. - Я понял, - сказал инспектор, прошел мимо, встал на барьер: - Эй, наверху! А ну потише! Вы не одни здесь... - Он протянул Наташе руку, помог перебраться в манеж. - Смотри: это ракета. Совсем скоро она взлетит надо всем этим, - он обвел рукой пустой и темноватый зрительный зал, ряды кресел с откинутыми сиденьями, крутым амфитеатром уходящие вверх, круглые ложи осветителей с черными зачехленными "пушками" софитов, - она быстро-быстро помчится по кругу, а на трапеции под ней... видишь: вот трапеция, вот она закреплена... на специальных петлях... вот петли, просунь руку, удобно?.. на трапеции и на петлях станут работать гимнасты. Это очень хорошие гимнасты, ты их увидишь, когда придешь на представление. Ты ведь давно не была в цирке, верно? - Откуда вы знаете? - спросила Наташа. Она сидела на корточках перед ракетой, и маленькая рука ее крепко держала ременную петлю, свободно пристегнутую к хромированному боку "вертушки". - Я догадался, - сказал инспектор. Он тоже сидел на корточках рядом с Наташей. - У тебя это на лице написано. - Не может быть. - Наташа даже петлю отпустила, выпрямилась. - А мама говорит, что я как каменная: никаких эмоций. - И мамы могут ошибаться, - вздохнул инспектор. - А скорее она просто не умеет читать по лицам. Это оч-чень трудная наука: читать по лицам. - А где вы учились? - Читать по лицам? - он усмехнулся. - Здесь, в цирке. Только здесь и можно хорошо научиться этому. - Значит, и Александр Павлович тоже умеет? - непонятно было: то ли Наташа всерьез верила инспектору, то ли просто приняла шутку и подхватила ее, подыграла старшим - воспитанная девочка. - Александр Павлович умеет больше: он людей насквозь видит. Так, Саша? - Почти так. Грант, - согласился Александр Павлович, - вижу, только смутно. - Не прибедняйся, Саша. Ты же, на крайний случай, поднатужишься и изобретешь какой-нибудь ящик с дырочкой. Сквозь нее все будет видно как на ладони... Как в воду смотрит, старый болтун, думал Александр Павлович. Знал бы он, что почти попал в цель: не в "десятку", так около... Он любил Гранта, как, впрочем, и все артисты, помнил его чуть ли не с детства - тот уже и тогда инспектором манежа работал, по-старому шпрехшталмейстером, - хотя, как казалось Александру Павловичу, Грант был ненамного старше его самого: может быть, лет на десять-двенадцать. И все же, кто знает? В паспорт-то его Александр Павлович не заглядывал. - Этого человека, который умеет читать по лицам, - сказал Наташе Александр Павлович, - зовут Грант Ашотович. А ее, Грантик... - Стоп, - прервал инспектор. - Ты забыл, Саша: ее имя я сам прочитаю... - Он внимательно всмотрелся в Наташино лицо, смешно пошевелил тонкими губами, закатил глаза. Наташа спокойно ждала результата. - Ее зовут... - инспектор помедлил, - На-та-ша... Так? - Так, - Наташа, казалось, совсем не удивилась. А что, собственно, удивляться? Коли он умеет читать по лицам, то уж имя узнать - проще простого. Они с Грантом стояли почти в центре манежа, и Александр Павлович невольно вспомнил себя, когда он впервые в жизни оказался посреди огромного и абсолютно пустого зала, посреди оглушающе-тяжкой тишины, один на один с липким страхом, который рождает чужое и чуждое, даже, кажется, враждебное человеку пространство; отчетливо вспомнил холодную струйку пота, вдруг скользнувшую между лопаток... Потом, позже, этот страх ушел, но до сих пор Александр Павлович не любил оставаться в манеже один, да, по правде говоря, и не получалось: ассистентов в его аттракционе - восемнадцать человек, о каком одиночестве речь? Но ведь было же!.. А он обещал Наташе сказку. - Подождите! - вдруг воскликнул Александр Павлович. - Я сейчас! Только никуда не уходите, очень прошу. Стойте там, где стоите. Ну поговорите о чем-нибудь... Грант, расскажи ей анекдот, что ли... - Ты куда? - крикнул Грант. Но Александр Павлович уже бежал по коридору, пулей взлетел по лестнице на второй этаж - к своей гардеробной, откинул крышку кофра, в котором хранил всякий мелкий, не используемый в работе реквизит, разгреб воздушный, почему-то пахнущий конюшней завал пестрых шелковых платков, вытащил со дна аккуратный деревянный ящик с ручкой, похожий на те, в каких геодезисты хранят свои теодолиты или кремальеры, сломя голову бросился назад, в манеж, даже не заперев гардеробной - потом, потом! - откинул бархатный занавес форганга, остановился, тяжело дыша. Грант и Наташа по-прежнему стояли посреди манежа, а серебряная вертушка, уже подвешенная на тросах, плыла на положенной для полета высоте над барьером - "воздушники" механизм проверяли, - и тонкая швунг-трапеция вольно качалась под ней. - Ждете? Хорошо... Он перешагнул через барьер; стараясь не промахнуться, поставил ящик точно в центре манежа, открыл его, достал оттуда аппарат, смахивающий на обыкновенный фильмоскоп для детей, только не с одним объективом, а с восемью, причем какими-то странными - узкими, длинными, похожими на револьверные дула с раструбами-блендами на концах. Быстро прикрутил четырехлепестковую антенку, винтами на ногах-опорах вывел на середину каплю уровня под стеклом - "загоризонталил" прибор. Размотал длинный тонкий провод, подсоединил его к розетке на внешней стороне барьера. Грант и Наташа ошеломленно молчали, внимательно следя за манипуляциями Александра Павловича. Наконец Грант не выдержал. - Что это, Саша? Новый трюк? - спросил он. - Не знаю. Грант, - честно ответил Александр Павлович. Он поймал себя на том, что волнуется, будто впервые на манеж вышел. - Может, будет трюком, а может, и нет... - Он положил руку на пластмассовый тумблер на матово-черной подставке прибора. - Внимание!.. Наташа, смотри! - и щелкнул тумблером. И безлюдный зал ожил. Зашумел, заволновался партер, замелькали, выплыли откуда-то то из черной глубины, стали резкими, контрастными живые человеческие лица, взлетели, как голуби, аплодисменты, а невидимый оркестр на совершенно пустом балкончике грянул звенящий туш, и надо всем этим ярким и шумным многолюдьем, переливаясь и сверкая, летела настоящая ракета, а под ней, на трапеции - вот это уж и вправду почудилось! - напряженной струночкой вытянулась тоненькая воздушная гимнастка... И вдруг все сразу исчезло. Даже прожекторы, опоясывающие купол, погасли; только горели аварийные лампы, еле-еле освещая безлюдный зрительный зал. Ракета-"вертушка" перестала жужжать - мотор отключился - и плыла по кругу по инерции, гасила скорость. Из окошка электриков над директорской ложей кто-то выглянул и заорал на весь цирк: - Что вы там навключали, черт бы вас подрал?! У меня предохранители на щите выбило... - и уже спокойнее: - Предупреждать надо... Прожекторы вокруг купола снова зажглись, моторчик зажужжал, и ракета опять начала набирать скорость. А зал был по-прежнему пуст: прибор Александра Павловича "молчал". - Перегорел, - констатировал Александр Павлович. Он перегнулся через барьер, выдернул вилку из розетки, начал наматывать провод на пластмассовую катушку. - Вот тебе и ответ. Грант, - сказал он, - не выйдет трюка. Факир был пьян... Наташа смотрела на Александра Павловича как на чародея, на всемогущего мага, хотя, честно говоря, сам Александр Павлович не ведал, как положено глядеть на магов и чародеев. Наверно, с восхищением пополам со страхом?.. Тогда накладка: страха во взгляде Наташи не замечалось, зато восхищения... - Что это за штука, Саша? - Грант наклонился над прибором, внимательно его рассматривая. Восхищения в его голосе не слышалось - одно деловое любопытство. - Сам сделал? - У меня кишка тонка, - усмехнулся Александр Павлович. - Подарили. - Кто? - Бем. Слыхал? - Рудольф Бем? "Король магов"?.. Он же умер, по-моему. - Два года назад был живехонек. Живет под Брюсселем, домик у него там. Полдня я у него просидел, обедали, ужинали. Старик расчувствовался и подарил мне эту штуку. Сказал, что сам хотел воспользоваться, да не успел. - А ты чего же? - Веришь: впервые включил. Чего-то боялся. Не мое... - А ты у нас можешь только свое... Что за принцип, интересно? Голография? Ты хоть его разворачивал, Кулибин? Александр Павлович посмотрел на Наташу. Она напряженно слушала их разговор, и слово "голография", произнесенное Грантом, явно было ей знакомо - от мамы, наверно; более того, слово это - реальное и основательное - могло перечеркнуть сказку, только что показанную ей Александром Павловичем. А ведь он для того лишь и вспомнил о приборе "короля магов", а то лежал бы он в кофре мертвым грузом до скончания веков... - Нет, - сказал Александр Павлович, - я его не разворачивал. И никакой голографией здесь не пахнет, Грант. У тебя дурная привычка: искать любому чуду реальное объяснение. Зачем? Грант оторвался наконец от прибора, глянул на Александра Павловича, потом - на Наташу, понимающе улыбнулся: - Ты прав, Саша. Дурная привычка. А чудо у тебя - первый сорт! Я же всегда говорил: ты - великий волшебник. - Он подмигнул Наташе: - А ты мне понравилась, принцесса. Ты цирковая. - Она не цирковая, - поправил Александр Павлович. - Ты меня не понял, Саша. Она может расти в семье пекарей, токарей, слесарей, кесарей, все равно она цирковая. Придет время - сам увидишь... Прощай, принцесса. Когда захочешь - приходи. Не стесняйся. Спросишь Гранта Ашотовича - все тебе будет... - помахал рукой, легко перепрыгнул через барьер и скрылся в форганге. Александр Павлович прибор в ящик уложил, взял Наташу за руку и повел в гардеробную. До встречи с Валерией времени оставалось навалом, и он собирался показать Наташе запланированную программу - трюк с прибором Бема заранее не планировался - с десяток забавных фокусов: с шелковыми платками; с лентами, бесконечно вылезающими из фальшивой бутылки из-под шампанского; с фирменными монетами, пригоршнями высыпающимися в серебряное ведерко из самых странных мест - из пустой ладони, из уха, из носа, из выключателя на стене, из водопроводного крана, наконец; с толстой иголкой, легко "прошивающей" сплошное стекло; с дюжиной футбольных мячей, поочередно выскакивающих из плоского чемодана-"дипломата"... И еще в гардеробной - в холодильнике - спрятано было ореховое мороженое и шесть запотевших бутылочек с фантой. ...Программу они выполнили полностью. Еле успели к институту в назначенный срок. Валерия уже стояла на ступеньках, нетерпеливо смотрела на дорогу. Александр Павлович затормозил, и Наташа немедленно вышла из машины, пересела на заднее сиденье. Александр Павлович этот факт отметил, но комментировать не стал. И возражать не стал, хотя - странное дело! - он предпочел бы, чтобы сейчас рядом с ним по-прежнему сидела Наташа... - Опаздываете, - сказала Валерия. - Минута в минуту, - возразил Александр Павлович. - Ты просто раньше вышла. Куда поедем? - Домой. Наташке уроки делать надо, а у меня в понедельник доклад на кафедре, хочу подготовиться. - Значит, я свободен? - Хочешь - можешь сидеть рядом со мной. Только молча. - Спасибо за честь... Я отвезу вас и вернусь в цирк: у меня половина багажа не распакована. - Наше дело предложить... Ну как поразвлекались? - Наталья, как? - спросил Александр Павлович, глядя в зеркальце: Наташа в нем отражалась. - Очень хорошо, - сказала Наташа и замолчала. - И это все? - удивилась Валерия. Если с утра, как Наташа утверждала, она была "злой-презлой", то к вечеру явно отошла, подобрела. - Она еще не разобралась, - поспешил на помощь Александр Павлович. - Столько впечатлений... Удивительное дело: он сейчас легко мог поставить себя на место Наташи. У нее появилась своя тайна - единственная, необычная, сладкая-пресладкая, такая, в которую и пускать-то никого не хочется. Пока не хочется. А потом видно будет... И еще приятным казалось, что эту тайну делил с Наташей и он. В отличие от Валерии... Александр Павлович довез их до дому, высадил. Сказал: - Завтра выходной. Может, махнем с утра за город? - А что? Это идея! - загорелась Валерия. Наташа стояла в стороне, в разговор не вмешивалась. - Значит, я заезжаю за вами в девять утра. Будьте готовы. Обе. Форма одежды - летняя парадная. - С Наташкой поедем? - спросила Валерия. Александр Павлович попытался уловить в ее голосе недовольство или хотя бы разочарование, но не смог: ровным был голос, обычным. - Естественно. - Тогда я вас целую, - сказала Валерия и пошла к подъезду. А Наташа быстро наклонилась к открытому окну, шепнула: - Большое спасибо вам, Александр Павлович. Мне было очень хорошо, очень... - и скорей за матерью побежала. Что ж, подумал Александр Павлович, приятное признание. Впрочем, как это ни казалось ему странным - с детьми до сей поры дела не имел, даже побаивался их, но он вполне мог ответить Наташе теми же словами... А "портсигар" в кармане пиджака так весь день и пролежал невключенный.

5

Александр Павлович лежал поутру в постели, никуда не спешил - рано еще было, анализировал события. Ну прямо любимое занятие у него стало: анализировать события; эдак из практика-иллюзиониста в психолога-теоретика переквалифицируется, смежную профессию освоит... А что, собственно, анализировать? Ну, во-первых, техники многовато в этой истории. Прибор-"портсигар", прибор "короля магов" Рудольфа Бема... И тот и другой безотказно подействовали на женщин: один - на мать, второй - на дочь. Семейная черта: повышенная восприимчивость к техническим чудесам... А во-вторых? Во-вторых, приборы-то - ох какие разные-е-е... Наташу расстраивать не хотел, сказку убивать не хотел, а ведь догадался Грант: бемовский "фильмоскоп" на принципе голографии построен. Заложены в него голограммы, мощно подсвечены, фоновыми шумами подкреплены - все реально, хотя техническое исполнение безукоризненное, штучная работа. Помнится, спросил у Бема: - А все-таки, почему сами не воспользовались? Старик помолчал, губами пошлепал - зубов у него совсем не осталось, а протезы он почему-то не носил, - ответил: - Техники не люблю. Не верю. Рукам своим верю. И вам советую. - Зачем же дарите? - Просто так. На память. Может, пригодится когда-нибудь. Вот и пригодилось... Александр Павлович в отличие от Бема технике верил, но лишь той, какую своими руками сотворил, какую мог по винтику, по дощечке собрать-разобрать, принцип действия назубок знал, хоть патентуй. Может, "портсигар" запатентовать, а?.. Его не запатентуешь, принцип действия самому до сих пор неясен, только и остается, что в чудеса верить. Однако пора подниматься, холодный душ принимать: какой садист, любопытно, на него патент получил?.. Привычная пытка рождала столь же привычное раздражение. Думал: "А ведь ты сам садист. Зачем тебе эти эксперименты? Доказать Валерии, что женщина должна быть женщиной, как природа установила?.. Ну, допустим, докажем, хотя вряд ли. И что дальше? А про "дальше" ты ни черта не ведаешь, боишься в "дальше" заглядывать, как страус, голову в песок сунул: авось не заметят, мимо пройдут. Авось не спросят: что это вы, умный Александр Павлович, дальше делать станете?.. Может, плюнуть? Выкинуть "портсигар" в мусоропровод, Валерии не звонить, уйти в подполье, вплотную заняться предстоящей премьерой... А Наташа?.. Да-а, с Наташей - тут ты совсем зря! Жила девочка, не тужила, как герой из анекдота, которого прохожий хотел из болота вытянуть... Зачем вытягивать? Зачем вбивать в голову глупые и пустые иллюзии? У нее есть свой мир, свое, если хочешь, болотце. Ей там хорошо, привычно, а что малость коломытно - так это пройдет. С возрастом. А не пройдет - не твоя забота..." В том-то и дело, что; Александр Павлович точно не знал: его это забота или не его. Три дня назад, к примеру, знал точно - не его, а сегодня - плавает, ответить не может. И прекратить эксперимент не может: разбежался, трудно остановиться... Успокаивал себя: "Да ничего не произойдет, страшного не предвидится, не стоит и пугать себя. И вообще, кончать надо с психологией липовой, а то ненароком в психиатричку же и залетишь с каким-нибудь мудрым диагнозом вроде: "синдром самобичевания"... Жуть!.. Нет, брат, делаешь - делай, а рассуждать - этим пусть другие занимаются, им за то деньги платят..." Вроде убедил себя, успокоил, а настроение не исправилось. Как было кислое, таким и осталось. Валерия это сразу заметила: - Не выспался? - С чего ты взяла? - Вид унылый. - Погода... Погода не радовала. С утра зарядил мелкий сыпучий дождик, небо прочно затянуло серыми тучами, лишь кое-где просвечивали проплешины побелее. - Может, не поедем? - спросила Валерия. - По лесу не побродишь, на травке не поваляешься... Александр Павлович бросил взгляд в зеркальце: Наташа сидела позади - в красной нейлоновой курточке с капюшоном, в полной дождевой экипировке, смотрела умоляюще. Решил: - Не будем отменять задуманное. Скорректируем планы: съездим в Загорск, зайдем в ризницу, поиграем в туристов, а на обратном пути пообедаем; там по дороге один ресторанчик есть, помню. - Ладно, уговорил, - согласилась Валерия. Александр Павлович с удивлением отметил в ней некую нерешительность, вот это: "Может, не поедем?" Непохоже на Валерию. "Может" - не из ее лексикона. Она, если решает, так твердо и на века. А тут: и хочется и колется... Наташа тому причиной, очень просила? Да нет, вряд ли: если уж Валерия что-то сочла нецелесообразным, то проси не проси... Значит, не сочла. Недосочла. Александр Павлович машинально запустил руку в карман: на месте "портсигар", невключенный. Неужто "остаточные явления"?.. Вполне возможно. Как, впрочем, вполне возможно и то, что Валерии безразлично: ехать или не ехать. Сегодня выходной. Отдыхает она в конце концов от своей "железности" или нет? Или так и спит в латах? Может она предоставить кому-то другому право решать? Тем более что и решать-то нечего... И все же Александр Павлович сомневался: не привык он к "нерешающей" Валерии, незнаком был с такой. ...В ризницу им попасть не удалось: там тоже был выходной день. Прячась под двумя зонтами - черным Александра Павловича и красно-коричневым Валерии, - перебегали из собора в собор, посмотрели сквозь железную изгородь на длинное здание духовной академии, прошлись по крепостной стене лавры, благо над ней крыша имелась. Валерия к дождевым неудобствам относилась стоически, не требовала немедленно вернуться в машину, да и вообще больше помалкивала, слушала Александра Павловича. Он как раз недавно путеводитель по загорским местам проштудировал: ехал в поезде в Москву, ничего почитать в дорогу не взял, забыл в суматохе сборов, а путеводитель этот кто-то в купе обронил. Память у Александра Павловича хорошая, цепкая: говорил и специалистом себя ощущал. Валерия даже поинтересовалась: - Откуда ты все знаешь? Почти признался: - Специально для вас, дамы, выучил. Не поверили. Но это уже их дело... И с Наташей Валерия ровно себя вела, только раз сорвалась, когда девочка оступилась, набрала полный сапог воды. - Ты что, не видишь, куда ступаешь? - "Срыв" вполне в стиле Валерии: сухо, жестко, обличающе, но голоса не повышая. - Я нечаянно, - оправдывалась Наташа. Александр Павлович не вмешивался, ждал продолжения: как-то все будет, когда "портсигар" выключен? Было обычно. - Вину на нечаянные обстоятельства сваливают только беспомощные и слабые люди. Я не хотела бы считать тебя таковой... Ну и что ты собираешься делать? Тут Александр Павлович счел дальнейшее воспитание неуместным. Поставил ногу на мокрый валун, посадил на колено Наташу, придержал рукой. - Снимай сапог и носок. Помочь? - Я сама... - Еще бы не сама, - все-таки вставила Валерия, однако мешать не стала. Наташа вылила из сапога воду, выжала носок. - Не надевай его, - сказал Александр Павлович. - Давай на босу ногу. В машине высушим. В машине он включил печку и положил сапог и носок под струю горячего воздуха. Валерия его действия не комментировала. Согласилась на его опеку над дочерью?.. Не зная точного ответа, Александр Павлович все-таки решился: нащупал в кармане "портсигар" и нажал кнопку. Пусть поработает: Валерии не повредит, а Наташе, да и самому Александру Павловичу спокойнее будет. И потом: эксперимент-то надо продолжать. Надо или не надо?.. Здесь Александр Павлович тоже не знал точного ответа. - Конфликт улажен? - спросил он. - Какой конфликт? - удивилась Валерия. - С водой в сапоге. - Я тебя не понимаю, Саша, - довольно раздраженно сказала Валерия. - Конфликта... - она выделила слово, - не было. Было обыкновенное замечание... Наташа, ты поняла? - Поняла, - Наташа вытянула босую ногу между передними сиденьями, рядом с ручником - ловила горячий воздух из печки. - Вот и все, - подвела итог Валерия. Конфликта не было, подумал Александр Павлович. Верно: для Валерии это не конфликт. Ерунда, повседневность, обычность, обычный "воспитательный" эпизод. Не включи Александр Павлович "портсигар", все равно тема была бы исчерпана. Но "портсигара-то включен... Тогда откуда раздраженность в голосе Валерии? По логике, она должна кроткой стать, мягкой и ласковой - ни тени агрессивности. А Почему, кстати, ни тени?.. Вполне женская черта характера. Нормальная Валерия, без влияния "портсигара", по пустым поводам раздражаться не стала бы, она, даже когда злится, ни за что не выйдет из себя, голоса не повысит. ...Александр Павлович глянул на указатель уровня топлива: батюшки светы, красная лампочка загорелась, эдак не только до Москвы - до Абрамцева не дотянуть... Помнится, где-то на выезде из города заправочная колонка стояла; талоны на бензин есть, там и заправимся. - Тронулись?.. Ответа Александр Павлович не ждал, сам "тронулся", без согласия общественности. Общественность в лице Наташи взяла из-под печки носок, сказала ликующе: - Совсем высох! - оделась, ногой притопнула: - И ничего страшного. - Никто и не боялся, - заявила Валерия. Дождь кончился, в обложном небе появились голубые прорехи, в одну из которых выглянуло солнце, высветлило мокрую траву вдоль шоссе, зажгло ее. Валерия приспустила стекло. - Где твоя колонка? - С километр отсюда. Или чуть больше. - Останови, мы с Наташкой пройдемся. Там небось очередь; пока ты заправишься, мы до колонки и дойдем. А то обидно: были за городом, а лесом даже не подышали. Александр Павлович выехал на обочину, затормозил. Валерия и Наташа вышли - обе в одинаковых красных куртках, в красно-синих резиновых сапожках, обе тоненькие, - и Александр Павлович впервые отметил, что они похожи. А собственно, что удивляться: не чужие ведь... - На все про все вам - полчаса. Хватит?.. Только к колонке идти не надо. Здесь гуляйте. Леса навалом. - Почему не идти? - Я этот километр от фонаря взял. А если три? Или пять? Нет уж, так спокойнее: выйдете через полчасика на дорогу, я и подъеду. А вы по лесу погуляйте, а не вдоль шоссе. - Уговорил, - засмеялась Валерия. - Только полчаса, не дольше... Александр Павлович был прав: до колонки оказалось пять с лишним километров. Они бы их час пехом одолевали... Заправился он быстро, выехал на шоссе, развернулся, погнал назад. Думал: успеет своих дам отыскать и сам с ними по лесу пройдется, сто лет на природу не вылезал, плесенью покрылся. Впереди газовал "МАЗ" с прицепом, ничем, видимо, не груженным: его болтало из стороны в сторону. Александр Павлович включил "мигалку" и приноровился пойти на обгон, но в это время сзади на встречную полосу выскочила серая "Волга", громко сигналя, рванулась вперед, стремительно опережая и Александра Павловича, и "МАЗ". Она бы успела это сделать, но вдруг навстречу, из-за поворота, из-за лесного островка, возник автобус, и "волгарь" резко принял вправо, трудно втискиваясь между "МАЗом" и "жигуленком" Александра Павловича, притормозил, чтобы - не дай бог! - не "поцеловаться" с автобусом. Серый багажник "Волги" внезапно очутился в опасной близости от капота "жигуленка", Александр Павлович несколько раз прижал педаль тормоза, "покачал" его чуть-чуть, отлично помнил он о мокром и скользком дорожном покрытии, но полысевшая резина не смогла удержать машину; "жигуленок" легко, как на лыжах, понесло вперед, и Александр Павлович еще успел выкрутить руль, увести машину к обочине, и все же не избежал столкновения, мазнул своим передним крылом по заднему "волгаря". "Волга" проехала еще метров десять и встала. "МАЗ" маячил где-то далеко впереди, его водитель даже не заметил, наверно, что случилось. Или углядел в зеркальце, но задерживаться не стал: он-то тут при чем?.. Шофер "Волги", казенной, судя по номеру, - здоровенный мордастый парень в ковбойке - сначала обошел свою машину, оглядел крыло, на корточки присел, изучая вмятину, потом направился к Александру Павловичу, который так же сидел на корточках перед смятым в гармошку левым крылом "Жигулей", тупо смотрел на рваное железо, на причудливо изогнутое кольцо от фары, на ее осколки на черном асфальте. - Чего делать будем? - спросил "волгарь". Он был настроен миролюбиво, понимал, что виноват в аварии больше, чем Александр Павлович, но еще он прекрасно понимал, что вину эту вряд ли докажешь: свидетели разъехались от греха подальше, а для милиции - кто сзади, тот и ответ держи, соблюдать дистанцию надо, о том в правилах написано. Александр Павлович правила помнил, но гнев собственника, которым он был сейчас обуян, почему-то невероятно усиливал веру в святую справедливость. - Разберутся, - мстительно сказал он. - Кто разберется? - "Волгарь" почувствовал, что с дураком-частником миром не поладишь, и полегоньку пошел в наступление. - Милиция. ГАИ. - Где ты их возьмешь, гаишников? За кустом, что ли? Здесь не Москва, телефонов нет. - А телефоны и не нужны... - Александр Павлович проголосовал проезжавшему мимо "жигуленку", своему "брату-частнику", тот немедленно тормознул, высунулся в окно: - Стукнулись? Вопрос был праздным. Александр Павлович, не отвечая, приступил к делу: - Вы в Загорск? - Ну. - Там, на въезде, пост ГАИ есть, знаете?.. Скажите им, чтобы прислали инспектора. И поскорее, если можно. - Есть, потороплю... - "Брат-частник" умчался торопить милицию, а Александр Павлович спросил "волгаря": - Ты хоть понимал, что в аварию лезешь, умелец? - Сам умелец, - огрызнулся "волгарь". - Дистанцию не держишь. Видел, что я на обгон пошел... - Кто ж на обгон на повороте идет? - Тебя не спросили! На этом "волгарь" счел разговор законченным, сел к себе в машину, демонстративно хлопнув дверцей. И Александр Павлович тоже к себе сел. "Вот невезуха, - думал он. - Славненько покатались... Да, Лера с Наташей ждать станут, - он посмотрел на часы: назначенные им полчаса пролетели, как не было, - ну да ладно, подождут, пойдут навстречу, здесь уже недалеко, полдороги до них я проехал". Видимо, "брат-частник" встретил инспектора ГАИ задолго до Загорска: "его желтый с синей надписью на коляске мотоцикл подъехал к месту аварии минут через пятнадцать. Все это время Александр Павлович и мордастый шофер сидели по своим авто и дипломатические отношения не возобновляли. Инспектор - лейтенант милиции - остановился на обочине: как раз между "Волгой" и "Жигулями", заглушил двигатель, снял белый шлем, кинул его в коляску. Однако с мотоцикла не слезал, выдерживал характер. Впрочем, повреждения на обеих машинах ему были отлично видны. Александр Павлович и "волгарь" характеры, напротив, не выдерживали, мигом к инспектору подались. - Товарищ лейтенант, - первым начал Александр Павлович, - он же на двойной обгон пошел, а навстречу - автобус, так этот тип полез передо мной, я в него и вмазал... - На какой на двойной, - заорал "волгарь", - ты только "мигалку" включил, а я уж по встречной шпарил, ты что, сам не видел автобуса, притормозить не мог, водило липовое?.. - А вот хамить не надо, - спокойно сказал инспектор, по-прежнему не слезая с мотоцикла. - Попрошу документы. Александр Павлович протянул ему техпаспорт на машину, залитые в целлофан международные права. Шофер "Волги" свои бумаги вытащил. Инспектор долго и внимательно все изучал, особенно пристально путевой лист на "Волгу" рассматривал. Наконец резюмировал: - Оба виноваты, братцы. Один - что на обгон на слепом повороте пошел. Другой - что дистанцию не держал. Акт я составлю, права ваши, извините, реквизирую, а завтра вы к нам в ГАИ заедете. Ежели решите полюбовно расстаться - все назад получите... У вас машина застрахована? - спросил он Александра Павловича. Тот кивнул, расстроенный: не хотел права отдавать, не хотел завтра черт-те куда ехать, время терять. - Вот и ладушки... На ремонт тратиться не придется. - А нервы? - не удержался Александр Павлович. - Нервы - это не по нашей части, - сказал инспектор, - это вы к доктору... - и принялся за акт. ...Минут через тридцать-сорок инспектор укатил. Следом за ним уехал донельзя злой "волгарь": у того, оказывается, с путевым листом что-то не в порядке было, куда-то не туда, голубчик, несся. А Александр Павлович, вконец умученный, сел на обочинку, прямо на мокрую траву, почувствовал, как мгновенно намокли джинсы, но вставать не стал: намокли - высохнут, покой дороже. А покоя Александру Павловичу хотелось сейчас больше всего, хотелось просто сидеть и смотреть в лес, и чтобы никто его не трогал, никуда не торопил, попусту не дергал, и даже о Валерии с Наташей он в тот момент забыл - совсем из головы вылетело. Устал он. От ожидания премьеры. От того, что ничего еще не готово, аттракцион не репетировался, ассистенты невесть где шляются. От каждодневного напряжения, когда любая встреча с Валерией как непростая служба, которую сам себе и придумал: никто его не заставлял глупые эксперименты ставить, "портсигар" мастерить. От какого-то полувранья устал, когда сам толком не ведаешь, как относишься к женщине: безразлична она тебе или нет? Да нет, наверно, в том-то и дело, не совсем безразлична, от чего и тяжко. А тут еще Наташа... Он докурил сигарету, швырнул окурок в траву, встал. И сразу увидел две красные фигурки, бегущие к нему по обочине. - Саша! Саша! - донеслось до него. Чисто машинально полез в карман: "портсигар" работал. Для кого, интересно?.. Прижал кнопку - выключил. Валерия первой добежала до него, с ходу обхватила Александра Павловича, тесно прижавшись к нему сырой курткой: по лесу, видать, бродили, а деревья насквозь дождем пропитались. - Саша, что с тобой, Саша?! Ты цел? - подняла испуганное лицо. Он впервые видел Валерию такой: тушь с ресниц под глазами размазана, волосы "поплыли" из-под капюшона, приклеились ко лбу, лицо мокрое - то ли от слез, то ли от дождя. И Наташа не лучше: у этой-то глаза явно заплаканные, красные - под цвет куртки. - Я цел, - сказал Александр Павлович. - А вот вы-то что в такой панике? Медведя встретили? - Медведя... Дурак! - Валерия не выбирала выражений, не стеснялась Наташи. - Мы тебя ждали-ждали, отчаялись уже, Наташка волнуется: где ты? Не случилось ли что?.. Я тоже нервничать стала... А тут две тетки мимо, говорят: там авария, все вдребезги, два трупа... Мы и побежали... - И тут она, не стесняясь, в голос, заплакала, уткнулась лицом в толстый пиджак Александра Павловича, будто снимала с себя накопленное за этот час напряжение, _разряжалась_. Выходит, и у нее оно было - напряжение?.. И Наташа рядом носом хлюпала. Для полноты картины заплакать оставалось и Александру Павловичу. Для проезжающих мимо умилительное зрелище: безутешная семья рыдает над разбитым семейным счастьем марки "ВАЗ-21011"... Поэтому Александр Павлович плакать не стал, да и забыл он давным-давно, как это делается, хотя, по правде говоря, в горле что-то предательски пощипывало. Впрочем, сие можно было и на нервы списать... - Ну, ладно, ладно, - он старался быть строгим, - прекратите немедленно! Нагородили тут: "вдребезги", "трупы"! Тетки, видите ли, сказали... - Да-а, тебя же нету-у, - тянула Валерия. Наташа плакать перестала, стояла рядом, держась за полу пиджака Александра Павловича: чтобы он, не ровен час, опять не исчез, - страховалась, значит. - Все, кончили! - Александр Павлович уже начинал всерьез сердиться. - Устроили рев... Подумаешь, авария! Крыло заменить - и все. День работы на станции... Вот что, дамы: я обедать хочу. По машинам... Двигатель работал вполне исправно. Александр Павлович развернулся в сторону Москвы и, уже не слишком торопясь, повел своего покалеченного "жигуленка". - В ресторацию? - спросил. Хотя, честно, не до ресторанов ему было. Представлял: сколько придется возиться, пока страховку получишь, пока найдешь крыло, фару, решетку, бампер - ну просто оторопь брала. - Никаких ресторанов, - твердо сказала Валерия. - Едем домой. У меня есть курица, я ее в духовке изжарю, на пару. А Наташка сделает салат... Как, Наташка? - Сделаю... Валерия осторожно, но крепко прикрыла своей ладонью руку Александра Павловича, лежащую на рычаге коробки передач. Сидела, молчала. Так и ехали - молчком. И, лишь подъезжая к проспекту Мира, Александр Павлович с некоторым замешательством вспомнил: а "портсигар"-то он выключил...

6

Александр Павлович уехал от Валерии поздно: за полночь. Собирался спать, думал: денек завтра - врагу не пожелаешь! С утра надо поймать Олега, великого автомобильного мастера, договориться с ним о ремонте: может, самому ничего доставать не придется, может, все у Олега и отыщется; он - мужик запасливый, рачительный. Потом - "пилить" в Загорск за правами; унижаться в ГАИ, уверять, что правила дорожного движения для Александра Павловича как Библия для верующего, что всю оставшуюся жизнь он посвятит соблюдению дистанции. Целый день - как отдай! А когда подготовкой к премьере заниматься? Плюнул на позднее время, позвонил своему заведующему постановочной частью, по сути - главному администратору иллюзионного хозяйства. - Валентин? Это я. Разбудил?.. Ничего, и так много дрыхнешь... Слушай меня внимательно: завтра все распакуй - до винтика, всех моих бездельников собери, накачай их как следует - пусть дрожат. Особенно девицы. Отъелись небось за отпуск, ни в один ящик не влезут... Договорись с Грантом: в двадцать два ноль-ноль мы полностью прогоняем аттракцион, пусть манеж даст. Понял?.. А я только к вечеру подъеду... Да нет, ничего: просто тюкнул машину, права забрали, отправлюсь их выцыганивать... К черту... Ладно, спи... Свет погасил, лег, изготовился ко сну. На улице гулял ветер, яростно раскачивал жестяной фонарь на столбе у дома и по потолку, над Александром Павловичем бегали светлые полосы, мешали спать. А скорее не они спать мешали, а прожитый день, до краев набитый событиями - одно другого любопытней. Врачи считают: все болезни обостряются по ночам. А совесть? Ну-у, если она больная... Какая же совесть у Александра Павловича? Пустой вопрос! У Александра Павловича совесть крепче гранитной глыбы, ни одного изъяна, ни единой трещинки. А что ж тогда не спится?.. Смотрел в потолок, думал: "Валерия "сломалась", это ясно... Пусть сама она об этом не ведает, пусть оскорбится, если ей намекнуть, но ведь расклеилась, растаяла и еще, как сие для нее ни грустно, обабилась. Слово вроде обидное, а по сути - ничего плохого. Скорее наоборот. Конечно, только в данном случае... - Александр Павлович терпеть не мог буквально "обабившихся" женщин, сутками не вылезающих из засаленных халатов, с торчащими из-под косынок бигудями, с облупленным маникюром: вдосталь повидал он таких по цирковым гостиницам. - С Валерией случай - лечебный. Она "обабилась" ровно настолько, чтобы перестать быть мужиком в юбке. Этакой "железной леди"... Ну что, намекнуть ей о том?.. А зачем? Что тебе это даст? И так ситуация критическая, хоть беги... "Портсигар", скажешь, виноват? Ох, сам себе не ври, не успокаивай себя... А впрочем, ладно: пусть - "портсигар", не все ли равно? Главное, что эксперимент затянулся, пора подбивать бабки, как говорится. А результат, повторим, положительный... Опять положительный!.. Если честно разобраться, дорогой Александр Павлович: что в тебе женщины находят? Все твои женщины. Сколько их у тебя было, не считая жены?.. Поставь себя на их место. Поставил?.. И что? То-то и оно, ничего особенного, понять их трудно. Ну, здоровый, сильный, лицом не мордоворот, фактурный - это "киношный" термин... А внутри?.. А внутри - пусто. То есть, конечно, не пусто, внутри внутренний, как и положено, мир, вполне богатый - чего зря скромничать. Но кого ты внутрь пускаешь, а, Сашенька? Никого не пускаешь, боишься, что поломают в твоем хрупком организме, в твоем внутреннем мире какую-нибудь важную детальку, а с запчастями нынче худо... Вежливый, воспитанный, слова грубого от тебя не услышишь, цветы умеешь дарить, комплименты разбрасывать, светскую беседу поддерживать, чувства юмора не лишен... Все? Все. Значит, ничего. Дупель-пусто, "доминошно" выражаясь. Одна форма, содержания на первый взгляд - ноль. До него не докопаться, сам никому не даешь... А собственно, чего это ты разбичевался? Форма и есть форма. Кто сейчас голым в обществе появляется? Нет таких. Все в какой-то форме. Какую выбрали. Или какая досталась. Носят, не снимая, потеют, пыжатся, шеи воротничками натирают, но оголиться - ни-ни! И лишь дома, наедине с собой, даже супружницу порой не беспокоя, - снимают формочку, вешают на плечики в шкаф до утра: чтоб - упаси боже! - не помялась. Вот тогда настоящими и становятся... Посмотреть бы разок на них - настоящих: не станет ли жутко?.. А если на тебя, на настоящего, одним глазком глянуть?.. Ни в коем случае! Тоскливый занудный эгоист, эгоист, эгоцентрист - что там еще есть на "эго"? Одна форма тебя и спасает, а она у тебя на все случаи жизни одна... Спасает? А не губит ли?.. Ты же не умеешь носить ее круглосуточно. Ты же из нее нет-нет да выглядываешь. Вон вчера: Лера с Наташей изволновались, чуть с ума не сошли, а ты о них вспомнил?.. Даже когда в машину сели, в Москву отправились - о чем думал? О неравнодушных к тебе женщинах? Об их ранимых, как оказалось, душах? Черта лысого! О крыле ты думал. О бампере и о фаре. О том, не ушел ли твой Олег в отпуск... А вот то, что женщины неравнодушные, что души у них ранимые, - это тебя напугало. Напугало, старый хрен?.. Ужас как! Поэтому и отбой бьешь... Поначалу задело тебя, что Валерия оказалась большим мужиком, чем ты сам? Что ты ей был нужен для того же, для чего и она тебе?.. Задело. Засуетился ты, "портсигар" сочинил... И зря. Устраивал тебя баланс, а дисбаланса ты не хотел... Не хотел, а получил. Сам дурак... А тут еще Наташа! Черт тебя дернул взять ее в цирк, расчувствовался, сказку ей показал, аппарат старика Бема из нафталина вытряхнул... Наташа не Валерия, с ней как со всеми нельзя, и ты это знаешь прекрасно. Знаешь? Как не знать, потому и мучает это тебя. Мама смешно говорит: мулиет. И странная штука: "мулиет", потому что Наташа - единственная женщина (так это, так, возраст ни при чем!), перед которой ты другую форму надеть захотел. Более того: надел. Са-авсем иную, доселе не надеванную, непривычную. Вон даже Грант, похоже, малость удивился... А ведь нравится тебе эта форма, а, Саша? Нравится и в старую влезать неохота, верно? По крайней мере с Наташей... Она, повторим, - единственная женщина, с которой ты должен быть честным. До конца! А конец-то - вот он, рукой достать можно..." На том и заснул. А на следующий день все задуманное преотлично исполнил: и Олег на месте оказался, и права в ГАИ забрал, и страховку успел оформить - ну, просто "одним махом семерых убивахам". Отогнал машину Олегу в гараж, к двадцати двум ноль-ноль на таксомоторе в цирк прибыл. А там уже полный кворум. И ассистентки вроде не потолстели, и аппаратура в целости. Короче - порядок. Прогнали аттракцион одним духом: за исключением мелочей все прошло аккуратно - ровненько. Грант сказал: - Чисто для первого раза, поздравляю. Трюк с мячами из чемодана раньше делал? - Еще в Калинине пустил. Как трючок? - Первый сорт! Сколько ты их выкидываешь? Двенадцать? - Молодец, считать умеешь. - Будь человеком, скажи: как они у тебя надутыми выскакивают? Мячи-то не простые - футбольные, настоящие, сам трогал... - Грант, родной, ты же не со вчерашнего дня в цирке. Откуда столько любопытства? - Прости, Саша, ничто человеческое даже шпрехшталмейстерам не чуждо. Не скажешь? - Не скажу. - И правильно. Это я от взрослости. А цирк - ты, Саша, знаешь, - взрослости не приемлет. И мне и Наташе от тебя одно требуется - чудо. А у тебя этого добра - полны закрома. - Полны, говоришь? - усмехнулся Александр Павлович. - Если бы... - Вот и не согласился он с Грантом, да ведь они разные вещи в виду имели: Грант - одно, Александр Павлович - совсем другое. Он похлопал в ладоши: - Закончили репетицию. Все - по местам, укрыть, как от врага. Завтра - в то же время, без опозданий... И домой ушел, Валерии звонить не стал. А утром во двор вышел - к Олегу собрался, посмотреть, как ремонт "Жигуля" идет, - а на лавочке перед подъездом Наташа сидит. - Вот тебе и раз, - только и сказал. - Ты что здесь делаешь? - Вас жду, - Наташа вежливо встала, портфель на скамейке оставила. Была она в школьной форме, в коричневом платьице со стоечкой, в легком черном фартучке. Поверх платья, поверх кружевного крахмального белого воротничка, подшитого к стоечке, - пионерский галстук; узел вывязан ровно-ровно. - А школа? - Я не пошла. - Ну, мать, ты даешь... - Александр Павлович, действительно несколько потрясенный, с размаху плюхнулся на скамью, и Наташа тоже позволила себе сесть - на самый краешек, вполоборота к собеседнику, как ее мама учила. - Почему не пошла? - Мне надо с вами поговорить. - Ты давно здесь сидишь? - Не очень. Какая разница? - А почему не поднялась? Наташа не ответила, только плечами пожала: мол, не поднялась - и все тут, интересоваться бестактно. У Александра Павловича опять противно заныло в животе: то ли предчувствовал он, о чем разговор пойдет, то ли просто разволновался, увидев Наташу. - А школа, значит, побоку? Нехорошо... - это он по инерции: слышал, что в подобных случаях полагается говорить детям. А вообще-то ему до школьных занятий Наташи дела не было. Он, равнодушный, даже не спросил ни разу, как она учится. - Кстати, как ты учишься? - В смысле? - не поняла Наташа. Она явно собиралась беседовать о чем-то ином, обсуждение школьных проблем не входило в ее планы. - В смысле успеваемости. - На "хорошо" и "отлично", - сухо сказала она. - Мы что, мои оценки будем обсуждать? Ноющая боль отпустила, и Александр Павлович неожиданно ощутил даже некую приязнь: вот же милая девочка, отыскала его адрес, приехала, ждала невесть сколько, в школу не пошла. И наверняка Валерии - ни слова. - Что же мы будем обсуждать? - спросил он, обнимая Натащу за плечи, но девочка вдруг напряглась, даже отодвинулась, и Александр Павлович немедленно убрал руку. - А вы не догадываетесь? - А я не догадываюсь. - Я пришла поговорить о маме. - А что с мамой? - Александр Павлович прекрасно знал, что с мамой, но ведь должен же он был что-то спрашивать... - Вы прекрасно знаете - что с мамой, - Наташа будто подслушала его мысли. - Понятия не имею! - Она - другая, я вам уже говорила. И виноваты в этом вы! Прямое обвинение Александру Павловичу не понравилось. - Знаешь, подруга, я за собой вины не чувствую. Никакой. - Извините, я оговорилась. Не виноваты, а... - Помялась, слово подбирая: - Ну после того, как вы к нам в дом пришли, она другой стала. Все верно. Именно после того: слепой бы не заметил. - Какой - другой? Ты можешь говорить внятно? - Александр Павлович решил: с Наташей необходимо быть честным. Это он, помнится, еще позавчера ночью решил, когда уснуть не мог. А пока тянул время, занудствовал по своему обычаю: стать честным с женщиной - на такой шаг мужество требуется, а его у Александра Павловича не в избытке, подкопить надо. И то ли "подкопил" он, то ли надумал сразу - в омут головой, но вдруг сказал: - Ладно, не отвечай. Я знаю, что ты имеешь в виду, прекрасно знаю... Но вот интересно: чем тебе не нравится такая мама? Наташа отвернулась. Смотрела, как малыши толкались в песочнице, кто-то у кого-то ведерко отнимал, выл в голос: еще сопли не высохли, а уже делят имущество, сами себе проблемы создают. С детства и далее - со всеми остановками... Наташа сказала не оборачиваясь: - Мне нравится. Мне очень нравится. Я только боюсь. - Чего ты боишься? - Что вы уйдете - и она станет прежней. Ах, умная девочка Наташа, взрослая мудрая девочка!.. И все же не могла она понять то, что мог понять Александр Павлович. Или иначе: хотел поверить, что понял. - А с чего ты взяла, что я уйду? - спросил и сам себя одернул: ты же хотел быть честным. Так будь! - Нет, подожди. Наташа! Ты умная девочка... - Он встал и заходил туда-сюда вдоль скамейки. Наташа по-прежнему на него не смотрела: вроде бы разглядывала малышей. Она не хныкала, ничего не просила, и от ее каменного молчания Александру Павловичу было еще труднее. - Поверь, мама уже не станет прежней, не сможет, она нашла в себе себя, - он говорил с Наташей как со взрослой, уверенный, что ей все ясно. - Это главное: найти в себе себя, а мама очень долго не хотела ничего искать, ее вполне устраивало все, что происходит. А теперь, ты права, она изменилась. Может быть, чуть-чуть, всего самую малость, но ведь надо сделать только первый шаг... - Странно, но он говорил не о Валерии. Вернее, не только о Валерии - вообще о женщинах. И плевать ему было на то, что слушательнице десять лет от роду. Главное: она слушала. И, похоже, верила, как он и просил. - Самое трудное - сделать первый шаг, но после уже невозможно остановиться: это как снежный ком. Но страшно другое: никто не хочет делать первого шага. Никто! Все кругом говорят: надо, надо, иначе беда, а от разговоров - ни на шаг, прости за каламбур. А Валерия сделала... И это не кто-нибудь, а твоя мама! Ты же знаешь, как она ценит свою разлюбезную независимость, как она трясется над ней. И тебя тому же учит... Ты другая... К счастью... - Вы уйдете... - упрямо повторила Наташа. - Ну при чем здесь я? - почти кричал Александр Павлович. - Я - ничто, никто, я для нее - трамплин, рогатка, катапульта: называй как хочешь. С меня только началось. Понимаешь: на-ча-лось! А дальше я не нужен! Ну, был бы другой, не я - все равно началось бы... - Другой не мог. Никто не мог. А вы смогли... И тогда Александр Павлович - кто, кто его за руку дернул?! - решился. Выхватил из кармана "портсигар", нажал кнопку: тускло зажглось круглое выпуклое окошко на серебряном, с чернью, антикварном боку приборчика. - Смотри, Наташа... - Что это? - Помнишь то чудо в цирке? - Когда зал ожил? - Да-да! Там был прибор "короля магов". А этот - мой. И я его сделал для того, чтобы мама стала другой. Сам сделал! Наташа протянула руку к "портсигару", осторожно взяла его. Нелепо, не к месту, но Александр Павлович вспомнил цитатку: "берет как бомбу, берет как ежа, как бритву обоюдоострую..." К случаю цитатка подходила... - Фонарик? - Он только похож на фонарик. Но когда я включал его, мама становилась такой, как я хотел... - он добавил: - Как ты хотела. - И это - все?! - В Наташином голосе был ужас. - Все! Все! - Александр Павлович испытывал странное, болезненное облегчение: выговорился, ничего не скрыл. Нет больше проблемы!.. - Включить... - Наташа как завороженная смотрела на желтый глазок "портсигара". - Да! Забери его. Насовсем. Держи у себя. Никому не показывай. Он твой. Только твой. Захочешь - включишь. - А по какому принципу он работает? Как ни был взволнован, а все ж отметил: мамина дочка, четких объяснений требует. А в цирке-то не требовала, на веру приняла... - Какая тебе разница? Работает и работает. Ты как мама... Не открывай, не надо: другого я сделать не смогу. Знаешь: это было у меня как наитие. Чудо, если хочешь... Вдруг осознал: требуется чудо, - он невольно повторил слова Гранта, - и я его сотворил. - А если сломается? - Он никогда не сломается, не беспокойся... Александр Павлович наклонился и легко-легко, чуть прикоснувшись губами, поцеловал Наташу в щеку. Щека была теплой и все же мокрой: и не хотела, а, видно, поплакала девочка, только незаметно, Александр Павлович ничего не углядел. - Прощай! - И он, не оглядываясь, боясь, что Наташа окликнет его, побежал через двор, выскочил из ворот на улицу, увидел зеленый огонек: - Такси! - хлопнул дверцей: - На Войковскую, к плотине... Закрыл глаза. Сердце стучало как бешеное: вот-вот выскочит. И никогда, никогда еще не было ему так больно и скверно. Никогда в жизни он не мучился так оттого, что всего-навсего - ну пустяк же, привычное дело! - обманул женщину.

7

Но боль прошла, потому что никогда ничего у Александра Павловича долго не болело. Разве что поясница: но это профессиональный недуг, результат цирковых сквозняков; да, кстати, он, этот недуг, о себе тоже давно не напоминал. А если что и осталось, так ощущение брезгливого недовольства самим собой: разнюнился, как юнец. Решено, эмоции побоку. Стоит вспомнить к случаю недавние слова Валерии о том, что у нее эмоций и неприятностей на службе - во как хватает! У Александра Павловича - тоже, и лишние, "сердечные", - совсем ни к чему. А девочку он успокоил, дал ей могучую техническую игрушку - пусть сама пользуется. Александр Павлович в этих играх больше не участвует: слишком далеко, кажется, дело зашло... И все было бы распрекрасно - не в первый раз Александр Павлович с дамами сердца, как говорится, "завязывал", оставаясь с ними между тем в наидобрейших дружеских отношениях: гордился он этим своим дипломатическим свойством, но ближе к вечеру, когда Александр Павлович отдыхал, морально готовясь к нудному ночному прогону, явилась Валерия. Явилась без звонка, как ни в чем не бывало, ничему не удивляясь. Только спросила: - Куда ты исчез? Александр Павлович неожиданных визитов не любил, вообще сюрпризов не терпел, считал, что лишь тот сюрприз хорош, о котором заранее известно. Но виду не подал, усадил Валерию в кресло, кофе принес: как раз перед ее приходом заварил. - Дела, Лер... До премьеры времени - с гулькин нос. И ничего не готово, хоть плачь. - Плачешь? - Рыдаю. - Могу платочек ссудить. - Давно запасся... Александр Павлович прекрасно понимал, что бессмысленный этот разговор всего лишь прелюдия к чему-то более серьезному, ради чего и пришла Валерия, пришла, не позвонив, не сговорившись заранее, как всегда у них делалось, потому что, вестимо дело, уяснила: позвони она - и Александр Павлович тысячу причин найдет, чтобы встреча не состоялась. Умная женщина, дочь - в нее... Валерия и вправду была умной: долго кота за хвост не тянула, если поговоркой воспользоваться. - Слушай, Сашенька, ты меня совсем дурой считаешь? - С чего ты взяла? - Ты ведь не случайно исчез, так?.. Только не ври мне, пожалуйста, я же не школьница с косичками. - Насчет косичек - эт-то точно... - Александр Павлович неторопливо поставил чашку на стол с колесиками, на котором из кухни кофе прикатил, быстро прикинул про себя: врать или не врать? Как и утром, решил не врать. - Ты права, Лер, не случайно. - Значит, все? Вот чего Александр Павлович от нее не ожидал, так это внезапной страсти к выяснению отношений. Хотя если иметь в виду влияние "портсигара"... - Лера, я ведь не считаю тебя дурой, ты знаешь... Хочешь, я напомню тебе твои слова - тогда, в машине? - Значит, все-таки обиделся... - Не обиделся, а принял к сведению. И понял, что ты нрава. Воздушные замки - сооружения непрочные и громоздкие. Жить в них нельзя. Еще раз повторю: ты очень права. Я готов подписаться под каждым твоим словом, сказанным в тот вечер. И тем более не понимаю: с чего ты решила выяснять отношения? Это же не в твоем стиле... - Выяснять отношения?.. - Валерия встала. - Да нет, милый Саша, я не за тем пришла. - Она взяла свою сумку, элегантную черную кожаную сумку со множеством карманов и отделений, с широким и длинным ремнем - вместительную сумку деловой женщины, порылась в ней и выбросила на стол "портсигар" Александра Павловича, подаренный им Наташе. - Что это такое? Александр Павлович усмехнулся: - А ведь отбирать у детей подарки нехорошо, негуманно, а, Лерочка? Или ты так не считаешь? - Ты мне не ответил на вопрос. Александр Павлович медленно закипал. Внешне у него это никак не проявлялось: он лишь становился спокойнее, просто совсем каменным - изо всех сил сдерживался, следил за собой; а еще голос чуть не до шепота понижал. Вот и сейчас сказал тихо-тихо: - Я подарил коробочку не тебе, а Наташе. Какое ты имела право забрать у нее мой подарок? - Это не подарок. Это - подлость! - Вот как? Почему? - Наташа объяснила мне, зачем ты сделал эту ко-робоч-ку... - издевательским тоном произнесла, как выругалась. - И что же она тебе объяснила? - Александр Павлович даже улыбнулся, будто бы веселила его ситуация, будто бы шутили они с Валерией. Ну не сказать, как остроумно!.. - Чушь! Чушь объяснила! Зачем ты обманул Наташу? Ребенка пожалел? - Я ее не обманывал. - Ах, не обманывал... - Валерия подцепила ногтем крышку "портсигара". - Ну-ка, объясни, что здесь на меня так подействовало?.. Батарейка? Лампочка? Два сопливых проводка?.. Ты сделал обыкновенный фонарик. Только в серебряной оболочке - антикварное барахло. Кому ты морочил голову? Наташе? Или себе? Александр Павлович взял "портсигар", внимательно осмотрел его, будто впервые увидел. Приподнял батарейку, заглянул под нее. - Здесь была еще деталька... Такая маленькая... Куда ты ее дела? - Какая деталька?.. Не было там никакой детальки. - Нет, была, была... Ты могла ее не заметить, выронить. Утерянная "деталька" - это удачный ход. Смутить Валерию, ошеломить, заставить усомниться в себе... - Я ничего не роняла... Ага, вот уже и сомнение в голосе! - Она очень маленькая. Но в ней все дело... - Слушай, не морочь мне голову, я не вчера родилась. Неужели ты всерьез считаешь, что можно создать прибор, который, видите ли, напрочь изменит характер? - А вот теперь уже никаких сомнений, одна издевка. Конечно! Валерия - дама ученая, без пяти минут профессор, а у Александра Павловича, кроме собственных рук, никаких научно-технических аргументов... Поднял голову от "портсигара": - Я же его сделал. - Пойми, - Валерия опять села в кресло, снизила тон, старалась говорить мягко и ласково. Александр Павлович даже подумал: как с сумасшедшим, - это невозможно. Это противоречит физике, математике, механике, логике, наконец... - Этого не может быть, потому что не может быть никогда. Классика. Помню. - Саша, я же знаю тебя как облупленного. Ты можешь обдурить Наташку, но не меня. Ты можешь обдурить кого хочешь, это твоя профессия, наверно, ты в ней гений, но при чем здесь я? Какая, однако, самоуверенность! Она знает его "как облупленного"... Да он сам себя так не знает. Александр Павлович захлопнул "портсигар" и втиснул его в карман джинсов. Помнится, он любопытствовал: как довести до сведения Валерии доказательства ее "бабства", полученные с помощью "портсигара". Что ж, доказательства до сведения доведены. Вопрос в ином: приняты ли они? Можно поспорить, поломать копья... Впрочем, Александр Павлович с женщинами не спорил, даже если зол на них был. Как сейчас. - Видишь ли, Лера, - начал он раздумчиво, желая, не сказав ничего конкретного, все же дать ей понять, ради чего он сыр-бор городил, - ты, повторяю, тогда, в машине, все правильно объяснила. И про наши с тобой отношения, и про то, что не встречал я раньше таких, как ты, не довелось... Ты вон все время настаиваешь: мол, обиделся я. Нет, не обиделся - задело меня. И не то задело, что мы оба - потребители в любви, а то, что ты у нас такая уникальная, одна на белый свет. Вот и захотел я тебе доказать, что никакая ты не уникальная... - Обыкновенная? - Извини. - Да чего там... - Валерия улыбнулась, но улыбка вышла какой-то неловкой, словно одолженной, не ее. - И ведь доказал... А вот тут уже Александр Павлович изумился. Только что агрессивная, полная негодования, чуть ли не ненависти, и вдруг: "И ведь доказал"! Такого признания он от Валерии и вообще не ожидал - не то, что сейчас, когда она тигрицей мечется. Чтобы Валерия сдала позиции?! Да ни в жисть! Прав Александр Павлович: этого не может быть, потому что не может быть никогда! Даже если сдаст, не признается... - Что я доказал? - Что хотел, то и доказал. Доволен? Валерия явно пыталась остаться ироничной, как всегда, но получалось это у нее плоховато, а вот Александр Павлович постепенно оправлялся от изумления, становился самим собой. - Ты знаешь: доволен. - Ты знаешь: и я довольна. - Ты?! Нет, положительно сегодня день сюрпризов, причем истинных, неподготовленных, а их, как уже отмечено, Александр Павлович не терпел. - Я. - Ты-то чем?.. - Тебе не понять. - Где уж нам... А все ж попробуй объясни: вдруг соображу, умом хилый? - Не паясничай, Саша, не надо... Ты нормальный мужик: сильный, уверенный в себе, ни на кого, кроме себя, ни в чем не рассчитывающий, к женским слабостям снисходительный, терпимый, даже любишь их, по-моему, слабости. Ты - стена, Саша, за тобой спокойно, легко, прочно. Веришь ли: я впервые почувствовала себя слабой рядом с тобой. Приятное чувство, оказывается, - быть слабой. Я никогда не знала этого, Саша. Спасибо тебе. - Не за что, - машинально ответил Александр Павлович. - Есть за что... Я тут накричала, обвинений тебе целый ворох накидала. А ведь зачем пришла? Думаешь, из-за коробочки твоей? Это для Наташки она - чудо. Для Наташки ты сам - чудо из чудес, она в тебя влюбилась, как в Деда Мороза... Но я о другом. Вот ты мне тот разговор в машине в пику ставишь. А ведь я тогда на что упор делала: нам с тобой хорошо вместе. Очень хорошо, Саша, очень! Да, верно: ты не встречал таких, как я. Но ведь и я не встречала таких, как ты... - На стену похожих? - Еще раз прошу: не ерничай... Ты можешь понять, глупая твоя голова, что так, как с тобой, мне ни с кем не было? Ни с кем!.. Я тогда проверить тебя хотела - на прочность, что ли? А ты не поддался, вроде бы принял правила игры - мои правила, но остался-то самим собой... Ты - всегда "сам собой", Саша, тем и ценен обществу... - усмехнулась. Почему-то невесело. - Первый раз в жизни прошу: не уходи. От добра добра не ищут. Не уходи, Саша... Как утром с Наташей, спросил по инерции: - С чего ты взяла, что я ухожу?.. - и опять же, как утром, одернул себя: не будь страусом, не прячь голову в песок. Все равно: задница наружу торчит... - Не надо, Валерия, не изменяй себе: не проси мужика. От добра добра не ищут, верно. Да только в чем оно - добро? В том, что в постели нам ладно? Мало этого, Лера, ох как мало! Сие, как известно, физиология. А как насчет души? - Что же я, по-твоему, совсем бездушная? - Ты не бездушная. Ты деловая современная женщина. Как в детских стихах: "драмкружок, кружок по фото, а мне еще и петь охота..." Для тебя слово "быт" страшней атомной войны. - А для тебя?.. Ты от этого слова так же бежишь... - Бегу, согласен. И вот парадокс: все время его ищу. Не исключено, что найду я наконец такую женщину, какую сам придумал, посмотрю на нее, порадуюсь, сердцем отойду - и тронусь дальше: привык, как ты говоришь, ни на кого, кроме себя, в этой жизни не рассчитывать. А может, и не тронусь - остановлюсь... Но ведь ты, Лера, не та женщина, какую я придумал. И сама о том знаешь прекрасно. Вон даже "портсигар" не помог... - Какой "портсигар"? - Этот, - достал из кармана серебряную вещицу. Валерия выхватила ее, вытряхнула из нее батарейку, яростно рванула проводки, бросила на пол, ногой придавила: коробочка легко расплющилась, серебро - мягкий металл. - Нет никакого "портсигара"! Нет и не было! При чем он? Ты же видел, Саша: я могу быть женщиной. Женщиной, а не доцентом кафедры автоматики. Даже Наташа это поняла... - И насколько тебя хватит? На неделю? На месяц? На год? А семинары, симпозиумы, хоздоговоры, студенты? А твоя девица, так нужная науке?.. Нет, Лера, ты у нас - доцент кафедры автоматики, все остальное - потом, все остальное - неважно, даже мешает. И ни-ку-да от сего факта не денешься. - А тебе кто нужен? Кухарка? Нянька? Портомойница? Да ты сам от такой через неделю волком взвоешь! - Мне никто не нужен, Лера, - сказал Александр Павлович. - Ни кухарка, ни нянька, ни портомойница. Ни тем более доцент... Мужик валит мамонта, женщина поддерживает огонь... - Ты о чем, Саша? - Так, пустяки... - встал. - Бессмысленный разговор, Лера. Ни ты, ни я - никто друг друга убедить не сможет. И переделать не сможет. Будем жить как жили. Валерия тоже встала, подхватила сумку, перебросила через плечо - красивая, уверенная в себе женщина, ничуть не похожая на ту, что всего лишь четверть часа назад просила Александра Павловича не уходить, не ломать налаженное. Как налаженное? Кем?.. Спросила: - Поврозь? - улыбнулась ослепительно: хоть сейчас на плакат с надписью: "Летайте самолетами Аэрофлота". Александр Павлович не ответил, стоял, прислонившись спиной к косяку двери в комнату, ждал. Только чего ждал?.. - Ну, ладно, прощай, милый Саша. Прости, что я "портсигар" поломала. - Ничего, - сказал Александр Павлович. - Если будет нужно, я починю, - подумал: смолчать или "дожать"? Все же решил "дожать", раз начал: - Вот жалко: деталька та всего одна у меня была... - Какая деталька? - Ну та, что ты из. "портсигара" выронила... Слушай, будь другом: поищи ее у себя в квартире. Наверняка где-то на полу валяется. Знаешь, такая тонкая пластинка с напаянной схемкой. Десять миллиметров на двадцать. Совсем крохотная. Валерия серьезно, уже без улыбки, смотрела на него. - Саша, ты в своем уме? - В своем, Лера, в чьем же? Она повернулась и, не прощаясь, сильно хлопнула входной дверью. А Александр Павлович так и остался стоять у косяка. Не знал: то ли ему радоваться, то ли плакать?

8

Оставшиеся до премьеры дни работал как вол. Ассистентов загонял, себя затюкал, зато в день премьеры был уверен: все пройдет на уровне мировых стандартов, никто ни к чему придраться не сможет. Режиссер программы особенно не мучил Александра Павловича, свои замыслы воплощал в первом отделении, зато Александр Павлович придумал ему финал. Вернее, не сам придумал: видел как-то в программе цирка Барнума и Бейли, но и не претендовал на авторство. Его аттракцион занимал все второе отделение, и Александр Павлович последним специально такой трюк поставил, немало, впрочем, изменив барнумовский: вывозил на манеж плоское зеркало, старинное, в бронзовой раме, с мраморным подзеркальником; взмахивал перед ним черно-красным плащом, и на подзеркальнике, отражаясь в стекле, возникал очередной участник программы. Так они все из зеркала на манеж и попрыгали. Эффектно было. Грант, мужик ушлый, сказал: - Эффектно-то эффектно, а красть, Саша, некрасиво. - А что я украл? - обиделся Александр Павлович, поняв, однако, что Грант знал о финале Барнума. - Подумаешь - увидел!.. Этого мало, Грант. Надо было придумать, как сделать. - Вот тебе люки и понадобились. Не зря твои ассистенты полдня из них мусор вытаскивали. - Заметь: только на этот трюк и понадобились. Все остальные, как ты и просил, выкинул. - Спасибо, Саша, это к лучшему. - А я и не спорю... Премьера - день суматошный, да и права пословица: первый блин - комом. Как в театре, Александр Павлович не знал, а в цирке - именно так. Артисты волнуются, ритм то и дело сбивается, униформа за номерами не поспевает, осветители тоже не до конца освоились: когда красный фильтр ставить, когда - зеленый, путаются... Старый и мудрый режиссер, ныне, к сожалению, покойный, всю жизнь этому цирку отдавший, любил повторять: "На премьеру ходят только враги - порадоваться..." Режиссер любил высказываться афоризмами, любил парадоксы, но превосходно знал, что на премьеру стремятся попасть все цирковые, все артисты, которые в этот день в столице оказались. Директору цирка тяжко: ложа битком забита, в зале в проходах стулья понаставлены - разве своим в месте откажешь? А участникам программы своя публика - в радость. Пусть жонглер "сыплет", пусть у акробатов колонна разваливается, пусть у канатоходца сальто не пошло - своя публика все "на ура!" примет, овацией наградит, даже "браво!" крикнуть не преминет. Александру Павловичу было все равно: премьера - не премьера. Аттракцион он сто раз прогнал, финал - тоже, накладок не опасался. Первое отделение смотреть не стад - еще увидит, чуть ли не полгода вместе "пахать", - сидел в гардеробной: грима он на лицо почти не клал, так - пудры чуть-чуть, чтоб кожа не блестела, поэтому спешить было некуда, делать нечего. Только и ждать, когда Грант объявит антракт: в гардеробной висел динамик, все, что на манеже происходит, слышно. Не отпускала мысль: зачем приходила Валерия?.. Сколько дней уже прошло, ни разу с тех пор не перезвонились; будь на ее месте другая - давно забыл бы, из головы выкинул. Так и бывало - всегда. А на сей раз - осечка? Да нет, вроде все решено правильно, никаких сожалений... Ну, пусть не из арифметики задачка - из алгебры, но ведь решена, так? А почему с ответом не сходится?.. Думал: "Полюбить меня неземной любовью она не могла - это исключено, тут я не обольщаюсь... Задела история с "портсигаром"? Нет, ясно: "портсигар" только повод для прихода... Может, в Валерии чувство собственника заговорило: как так, мое - и уплывает? Может, конечно. Хотя вряд ли. Она была абсолютно искренна, голову прозакладываю... Тогда что? Как и я, боится дисбаланса? Но, судя по всему, она всегда легче легкого шла на дисбалансировку а-атлично сбалансированных отношений с моими предшественниками... Сказала: Наташа в меня влюбилась. Да, Наташу жалко... А если и впрямь Валерия "все осознала"? Если она поняла, что я для всех - золото: и для нее и для Наташи?.. Ох, любишь ты себя, аж позолотил!.. Впрочем, не исключено, что поняла. Потому и пришла. Но ведь и я прав: насколько ее хватит? Где гарантия, что надолго? То-то и оно..." В это время Грант в манеже раскатисто объявил: - Антр-ракт!.. В динамике это получилось менее эффектно: динамик хрипел, как простуженный. Александр Павлович, внутренне уже готовый к выходу, надел отлично отутюженный фрак - знал, что сидит он на нем как родной, как на каком-нибудь графе, явившемся пленять дам на первый бал Наташи Ростовой, - спустился вниз. Занавес был полураскрыт, и Александр Павлович с удовольствием увидел, как униформисты и ассистенты быстро и слаженно стелют на манеж расписной пластиковый пол. Ближе к форгангу подкатывали на низких тележках аппаратуру - для начала аттракциона. Девочки-ассистентки в блестящих "бикини", со страусовыми цветными перьями на одинаковых "блондинистых" париках, споро ходили взад-вперед: грелись. В отличие от Александра Павловича грима на лице каждой хватило бы на пятерых. Подошел Грант. - Волнуешься? - Ты что, не знаешь меня, Грантик? Когда это я волновался? - Прости, я запамятовал: ты же у нас железный. Стена - не человек... Банально народ мыслит: что Валерия, что Грант... А может, Александр Павлович и вправду производит такое впечатление?.. - При чем здесь стена? Все отлажено... - А коли так, у меня для тебя сюрприз. Опять сюрприз! Что они все, сговорились? - Накануне работы? Окстись, Грант... - Приятный, Саша, приятный. Вон, смотри... - он указал куда-то за спину Александру Павловичу. Тот обернулся: позади стояла Наташа. В том же школьном платьице, в переднике, с галстуком, с тем же портфелем - она виновато смотрела на Александра Павловича, а он неожиданно для себя шагнул к девочке, взял ее за плечи: - Ты пришла... Молодчина... - Я вам принесла, вот... - сказала она и протянула руку. На ее раскрытой ладошке лежала маленькая - десять миллиметров на двадцать - металлическая пластинка с напаянной на нее схемой. - Я ее нашла. На полу. Возьмите... Александр Павлович посмотрел на Наташу и вдруг увидел - как и тогда, в Загорске, у Валерии! - что глаза у девочки тоже черные, непрозрачные, глубокие, и два крохотных солнца качались в них. Только, конечно, это были никакие не солнца, а обыкновенные тысячесвечовые голые лампы, вкрученные в патроны на стене у форганга. И в это время в зале погас свет и заиграла музыка. Грант тронул Александра Павловича за плечо: - Я тебя объявляю, Саша. - Иду! Александр Павлович взял Наташину руку, сжал ее в кулак - вместе с пластинкой. Сказал: - Дождись меня. Только непременно. Я скоро. Отбросил в стороны тяжелые бархатные половинки занавеса и ушел делать чудеса.

Представление

Литература

Периодика

Чтиво

Изучение

Повести

Оглавление

Посмотри в окно!

Закладка в соц.сетях