Жанр: Детектив
Повести
...у, что
рядом была площадка для хоровой капеллы, а пение и музыку он очень любил,
хотя с церковными напевами и мелодиями знаком не был, вырос в семье,
знавшей церкви только музейные.
Но торжественная напевность хора его заинтересовала, он вслушался, тем
более что во время богослужения ни за какими справками обратиться к причту
было нельзя. Служебное дело, которое привело его сюда, приходилось
временно отложить. И Саблин стоял, с любопытством оглядываясь. Все ему
было занятно: и монотонное чтение протоиереем главы из Евангелия - пудовой
книжки в серебряном окладе, возложенной на высокую подставку, и парчовые
ризы дьякона и священника.
"Да исправится молитва моя, яко кадило пред тобою..." - пел хор, пел
красиво, чисто, и Саблин, даже не зная церковнославянского, с интересом
слушал. Обедня уже кончалась, и назойливое внимание к милиционеру в форме
постепенно таяло; народ начал расходиться.
Саблин шагнул на ступеньку клироса, как вдруг заметил, что ему дружелюбно
улыбается дьякон.
- А ведь я узнал вас, - сказал он.
- Не имею чести, - холодно возразил Саблин: дьякона он видел впервые.
- Забыли. Давненько виделись, - усмехнулся тот. - Вы у нас были, когда я в
театре служил, в опере. Вы тогда совсем молоденький кражу у нас
расследовали.
Саблин вспомнил.
- А как же вы из театра здесь очутились? - спросил он.
- Бас-то у меня не сильный, ну и зарплата здесь малость повыше. Вот и
соблазнился. Я и прежнего нашего участкового знаю.
- Я не участковый, - сказал Саблин. - Я из уголовного розыска.
- Значит, сигнал был? - заинтересовался дьякон.
- Никакого сигнала не было. Просто справки кое-какие хочу у вас получить.
Кстати, меня интересует не сегодняшний день, а давнее времечко. Тогда еще
протоиереем у вас был отец Серафим. Знали такого?
- Ну, как же не знать. Еще мальчишкой у него в стихаре при богослужении
прислуживал. Отчасти это и повлияло на мой уход из театра в церковь. И
обедню и всенощную знал назубок. А почему вы заинтересовались отцом
Серафимом? Ведь он уже десять лет как богу душу отдал...
- Меня интересует более старое время, - пояснил Саблин. - В первые годы
Советской власти был такой декрет об изъятии церковных ценностей. Может
быть, у вас в соборе есть люди, которые это время помнят?
- Я-то не помню, конечно. В то время еще не родился. Но люди такие есть. И
прежде всего протоиерей наш, отец Никодим. Вы подождите немного, он сейчас
из алтаря выйдет. Тут я вас и представлю...
2
Саблин сидел в гостиной у отца Никодима. Познакомившись, протоиерей тотчас
же пригласил его завтракать, и отказываться было неудобно, потому что
протоиерей после обедни шел именно к завтраку, а старший инспектор
рассчитывал на долгий и содержательный разговор.
Протоиерей был высокого роста - почти как Саблин, не сгорбленный
старостью, худощавый лицом, с тщательно расчесанной седой бородой. Ему
даже восьмидесяти не дашь, думал Саблин, так - лет семьдесят с лишним, и
руки у него не венозные, а сухие и гладкие, с длинными, аккуратно
ухоженными ногтями. Дома он был в шелковой темной рясе и мягких тапочках,
говорил чистым московским языком, как говорили в дни его молодости, не
злоупотреблял славянизмами, отвечал сразу, не переспрашивая.
Саблин начал разговор не с деловых вопросов, а с чистосердечного
признания: он-де впервые в церкви и ему было небезынтересно увидеть
службу. Ответа он не получил, сразу отметив, что отец Никодим умен и
отлично понимает, что с инспектором уголовного розыска следует говорить не
о церковных делах. Но деловых вопросов протоиерей не задал, терпеливо
ожидая их от Саблина. И тот спросил:
- У меня к вам любопытное дело, отец Никодим. Небольшой экскурс в прошлое.
В первые годы Советской власти появился декрет об изъятии церковных
ценностей. Может быть, и вам пришлось тогда с отцом Серафимом работать?
- Пришлось. Был священником, в звании, как у вас говорят, немного пониже.
Все это происходило при мне, я сдавал ценности вместе с отцом Серафимом. А
что вас, собственно, интересует?
Саблин помолчал. Как объяснить отцу Никодиму свои подозрения, высказанные
полковнику Князеву? В лоб нельзя: для отца Никодима это прозвучало бы
оскорбительно. Надо было заходить со стороны, говорить о времени и его
особенностях в связи с заинтересовавшим уголовный розыск делом. Так он и
поступил, стараясь обойти скользкие обстоятельства.
- Мы ведем следствие по одному делу, среди свидетелей - бывшая
сожительница протоиерея Востокова Марьяна Вдовина, ее дочь от отца
Серафима Екатерина Михеева и пасынок, сын от первой жены протоиерея Андрей
Востоков. Дело сложное, и не о нем речь. Меня интересует лишь время, когда
проходило изъятие церковных ценностей, и как все это в вашем соборе было.
Отец Никодим разгладил бороду и понимающе улыбнулся:
- Давайте уж говорить прямо, не вводя друг друга в заблуждение. Город наш
хоть и считается районным центром, но, по сути дела, провинция: все из
ряда вон выходящее тут же становится известным каждому. Так что позвольте
вас поправить: Марьяны Вдовиной уже нет в живых. Она убита в семейной
ссоре зятем своим Василием Михеевым. Извините за поправку, но она,
полагаю, для дальнейшей беседы необходима. Вас, как и меня, товарищ
старший инспектор уголовного розыска, интересует только правдивая
информация.
Густо покрасневший Саблин, однако, тут же нашелся:
- Извините меня, отец Никодим, я никак не думал, что любое уголовное
событие в городе тут же становится известным даже лицам вашего звания. Я
не счел нужным информировать вас о деле, вас не затрагивающем, и потому
только ограничился упоминанием лиц, о которых придется, может быть,
вскользь коснуться в нашей беседе. Меня действительно интересует не
сегодняшний день, а очень давнее время, когда меня и на свете не было.
И опять улыбнулся отец Никодим, иронически даже улыбнулся:
- Я стар, молодой человек, но не глуп и связать невысказанный ваш вопрос
даже при очень большой натяжке с изъятием церковных ценностей, хотя прошло
с тех пор более шестидесяти лет, тоже сумею. Проследить мысль
изобретательного следователя не так уж трудно. Да и удовлетворить ваше
любопытство тоже очень легко. Был я тогда молодым священником, помогал
отцу Серафиму и полностью, что называется, в курсе дела. Кампания по
изъятию ценностей у нас в соборе прошла, как говорится, без сучка и
задоринки, все документы сданного можете проверить у нас в архиве, да и
ценная церковная утварь, не говоря уже о ризах с икон, так велика, что их
запросто и не спрячешь, тем более что изъятие проходило у нас, как и
везде, внезапно, без предупреждений. Сдачей руководил отец Серафим, и ни
единая ценность утрачена не была. Документы, повторяю, вы можете сегодня
же проверить.
Сказано это было сухо и официально. Саблин понимал, что протоиерей отлично
сознает, что имеет в виду инспектор уголовного розыска и что разговор "о
времени и его особенностях" не удался. Ответ был достаточно исчерпывающ и
точен. И Саблин поспешил, не отказываясь от своих предположений, сразу же
переменить тему.
- Вы не поняли меня, отец Никодим. Я отнюдь не собираюсь проверять у вас
какие-то давно зарегистрированные ценности. И мысль моя была, скорее,
мыслью не следователя, а историка, интересующегося не тем, что изъяли, а
тем, что осталось. Ведь у нас не было Ренессанса, а были свои двенадцатое
и последующие столетия, не было Рафаэля и Леонардо да Винчи, а были Рублев
и Феофан Грек, историческая ценность которых едва ли ниже.
- То, что осталось, трудно счесть ценностью, - уже значительно мягче
сказал соборный протоиерей. - Ни Рублева, ни Грека в соборе не было,
купцы, дарившие нам иконы, интересовались дорогими окладами, а не древней
живописью. Каюсь, и я по молодости лет больше соблазнялся надетым на них
серебром и золотом. Да и сейчас возьмите: иконопись знаю, пожалуй,
неплохо, а собирать иконы - не собираю. Художники куда дальше меня пошли:
мой иконостас ценностями не блещет. Не увлекаюсь. А коли вы увлекаетесь,
то я вам не завидую. По-моему, дело это не ваше. Ну, марки, монеты, значки
- это я понимаю, но ведь иконы собирают в большинстве глубоко равнодушные
к религии люди. А что такое икона? Прежде всего религиозный символ,
раскрытие верующего ума и сердца. Разве можно предположить, что Феофан
Грек не верил в то, что создавал своей кистью? У любого, даже
посредственного иконописца были, конечно, свои модели, но гениальная
живопись немыслима без вдохновляющей ее веры...
Саблин выслушал протоиерея, в свою очередь убежденный в том, что
гениальная иконопись вдохновляется не верой в бога, а талантом иконописца,
но спорить не стал.
- Боюсь, что вы опять не поняли меня, отец Никодим, - сказал он. - Я
интересовался временем и обстоятельствами, а не изъятыми у вас соборными
ценностями. А икон я тоже не собираю. Так что будем считать, что мы друг
друга не поняли, а потому позвольте откланяться и поблагодарить вас за
дружескую беседу.
Отец Никодим встал все с той же не сходящей с губ иронической улыбкой.
- Разрешите один вопрос, старший инспектор уголовного розыска?
- К вашим услугам, отец Никодим.
- А все-таки, какое же отношение может иметь к нашей беседе то, что
произошло в доме Михеевых?
- Никакого, - пожал плечами Саблин и, поклонившись, вышел из комнаты.
Саблин упрямится
Саблин привык с утра взвешивать и оценивать все происшедшее накануне. Что
узнал? Что сделал? Успех или неудача? Заштатный оперный бас в роли дьякона
- мелочь, конечно, но знакомство все же полезное для дальнейших розысков в
администрации здешней епархии. Протоиерей Никодим, несомненно, умен,
сообразителен и находчив, судя по тому, что и как им сказано во вчерашней
беседе. Дело было даже не в глупом промахе Саблина, не в неудачной попытке
вывернуться из него, сославшись на "тягу к истории". Запомнилось другое.
Настоятель собора заранее знал, зачем пришел к нему инспектор уголовного
розыска, что именно интересовало его в этой встрече, и откровенно поспешил
его об этом уведомить. Что же могло заинтересовать его? Само по себе
убийство в доме Михеевых? Едва ли. Конечно, смерть ревностной прихожанки,
к тому же хористки, должна была привлечь внимание протоиерея, но интерес к
беседе с инспектором угрозыска был вызван не только единством веры и
близким знакомством с Марьяной Вдовиной. Тут было что-то еще.
Из кабинета Князева вышел Веретенников, усталый и огорченный.
- Старик еще под утро вызвал, как с обыска вернулись. Тебя еще не было, -
объяснил он.
- Как с обыском? - заинтересовался Саблин.
- Плохо.
- Почему?
- В доме никаких следов ценностей. В подвале и погребе - аналогичная
картина. Поленницу разобрали - не нашли. Весь двор вскопали. Ничего не
нашли и на огороде.
- С миноискателем?
- Конечно.
- Какие-нибудь ключи обнаружили?
- В подвале и погребе все проверено.
- А в комнатах?
- Тоже. Все ключи на местах. И ни одного спрятанного.
- Что сказал Князев?
- Рекомендовал пошарить по всем камерам хранения. Проверить, не хранила ли
что-нибудь убитая Вдовина и не сдавал ли кто-нибудь из членов семьи ящика
или чемодана в ближайшие дни после преступления?
- Ну что ж, действуй. Пощупай вокзал, пристань и аэропорт.
К полковнику Саблин не пошел, решил: понадоблюсь - вызовет. А в кабинете
его уже поджидал Глебовский.
- Ищем новую версию? - спросил он.
- Зачем? - сказал Саблин. - Еще старая не прослежена.
- А то есть одна. Убила, скажем, Екатерина Михеева, а муж взял вину на
себя.
На нескрываемую насмешку Саблин не реагировал. Ответил сдержанно:
- Такую версию слишком легко опровергнуть. Несерьезно, Виктор Петрович.
Тут уже Глебовский взорвался:
- А ваша серьезнее? Обыск же не удался...
- Знаю. Не удался и первый визит в собор. Изъятие церковных ценностей
прошло, по-видимому, без отклонений.
- Проверили лично?
- Для чего? Соборные архивы, если они сохранились, ничего не покажут.
Регистрация приема и сдачи? Что она скажет? Меня интересовали условия
процедуры и настроения причта. Об этом я и беседовал с новым протоиереем
отцом Никодимом.
- Что-нибудь подтвердилось?
- Ничего. Новый настоятель собора тогда был священником. Сдавал ценности
вместе с Серафимом Востоковым. Обман или мошенничество полностью исключает.
Саблин видел, что его сообщение вполне удовлетворило следователя. Но
добавил:
- Но мой экскурс в прошлое отца Серафима еще не завершен. Никаких
подробностей о нем от нового протоиерея я не узнал. Но кое-что заметил.
Во-первых, кто-то его информировал об убийстве Марьяны Вдовиной, он знал о
нем до моего посещения. Во-вторых, он заинтересован в окончании следствия.
- Почему?
- Хотя бы потому, что Михеева - его прихожанка. О "сокровище" он может и
не знать, но к судьбе ее небезучастен.
- Вы все еще не отказались от версии о "сокровище"?
- Нет. И намерен продолжать розыск.
Глебовский провел пальцем по коротко подстриженным усикам, взял "дело" в
картонной папке, пошел к двери. Уже на пороге обернулся, бросил:
- Ох, не верю я в ваше "сокровище". Но коли версия возникла, проверить
обязаны. Действуйте, Юрий Александрович, как говорится - бог в помощь.
Подходящая терминология для "церковного" дела?
- Не очень, Виктор Петрович. Бог - помощник никакой. Проверено веками. А
вот слуги божьи...
Андрей Востоков слез со стремянки, вытер испачканные замазкой пальцы.
- Теперь прочно замазал. Под цвет. И хорошо, что с миноискателем они
прошлись только по полу.
- И во дворе, - задумалась Екатерина. - А может, все это лучше вынуть из
стенки? Второй раз с обыском не придут.
- Кто их знает, - замялся Андрей. - Лучше потерпим еще месячишко. Ценности
в стенке сохраннее. И нам спокойнее. А Василий к тому времени уже свой
срок получит. Полтора-два года - больше не потянет. А мы к тому времени
уже покупателя найдем. Носа не вешай.
- Я не вешаю.
- Странная ты баба, Екатерина. Все ж мать убита, а ты хоть бы слезу
уронила...
- Мать? - Екатерина усмехнулась. - По паспорту. Много ли я от нее добра
видела? Мать... Она, кроме бога и папашки моего липового, никого не
любила. Бог, бог, будь он неладен.
- Не богохульствуй, красавица. Он тебя кормит. И неплохо.
- Кормит, - согласилась Екатерина. - А она мне лоб расшибла, чтоб я в него
верила. Знала, что не верю, потому и не любила меня.
- А ты ее?
- И я ее.
- Ай-яй-яй, как нехорошо - о матери-то.
- Ты бы лучше помолчал, жалетель... Подумал бы, что милицейские
подозревают.
- Другой версии у них нет, Катя. А обыск они сделали для проформы. Это им
тетка, стоявшая за окном, сболтнула о сокровище.
- Я же им все объяснила, Андрей.
- Правильно. Но у них ведь служба такая: проверить надо. Ну и проворили.
Убийство неумышленное, мотива нет. Отцовские бумаги они у меня взяли, но
ведь в них ничего нет. Марьянино письмо отцу о его "бесценком даре" у меня
в бумажнике.
- Так ведь это улика, Андрей.
Востоков порылся в карманах пиджака, достал из бумажника пожелтевшее от
времени письмо мачехи и, помахав им перед глазами сводной сестры, сказал с
кривой усмешкой:
- Единственная улика, сестричка А сейчас и ее не будет.
Щелкнул зажигалкой, подождал, пока злополучное письмо не сгорит, вздохнул
облегченно:
- Теперь нам уголовный розыск не страшен. Даже если они за нас возьмутся.
Екатерина вздрогнула:
- Уже думал об этом?
- Милицейские с высшим образованием - люди дошлые, Катька Смотря кто из
них и как дело поведет.
- Мне этот милиционер что-то не нравится.
- Который со следователем приезжал?
- Нет, теперешний. Молчун.
- Этот не страшен. Службист. Приказали обыск сделать - сделал. На рассвете
нас поднял, ключи к замкам проверил, двор вскопал. Не-е, меня больше
первый интересует. О котором рассказывала. Капитан. Видно, по его думке и
обыск делали. В первый раз не додумался, по второму кругу пошел. А это,
если не пугает, то озабочивает.
Второй экскурс в прошлое
Саблин подошел к белому одноэтажному домику, спрятанному за узеньким
палисадником. Впереди, в конце выложенной кирпичом дорожки, чинил крыльцо
человек в цветной ковбойке и холщовых брюках, вправленных в резиновые
сапоги. Саблин кашлянул. Человек обернулся, вгляделся и надел брошенную
рядом на куст выгоревшую досветла домашнюю рясу.
- Не обессудьте, отец дьякон, - сказал Саблин. - У меня есть и к вам
разговорчик.
Длинноволосый, с подстриженной бородкой соборный дьякон показал на
вкопанный за кустами дощатый столик:
- Садитесь, товарищ инспектор. Почту за честь. Не узнал вас без формы.
Саблин, расстегнув пиджак, присел к столу.
- Мое дело вас не касается, отец дьякон... - начал он, не зная, как лучше
повести разговор.
- Давайте по-светскому, без духовного диалекта, - остановил его дьякон. -
Вас как зовут? Юрий Александрович? Не удивляйтесь, что ведаю: справился у
нашего участкового. А меня - Аким Васильевич. Так что слушаю и внимаю.
- Вы слышали что-нибудь об убийстве Марьяны Вдовиной, бывшего регента
вашего хора?
Дьякон понимающе усмехнулся, словно он именно этого вопроса и ожидал.
- Она хористкой была, а регентом сейчас ее дочь, Екатерина Серафимовна. Из
самодеятельности к нам пришла. И про горе ее знаю, хотя, честно сказать,
не сладко ей было с покойницей. А Василия просто жаль. Тихий мужик, не
скандальный. У тещи по струнке ходил. А вот довела-таки до смертоубийства.
- Вы его хорошо знаете?
- В одной школе учились. Даже дружили тогда. Он мои певческие вылазки к
отцу Серафиму покрывал: в школе никто не знал, что я церковным пением
болею. А то мне бы житья не было.
- Сейчас встречаетесь?
- Иногда. С Екатериной чаще. У нас много общего: петь любим.
- В квартире Вдовиной есть еще один жилец: сын вашего покойного протоиерея
- Востоков. Его знаете?
Дьякон ответил не сразу, поразмыслил, и вдруг что-то мелькнуло в глазах
его, как сигнал из далекого прошлого.
- Тоже в нашей школе учился, - вздохнул он, словно на этот раз
принадлежность к единому школьному братству не вызвала в нем ни
дружелюбия, ни симпатии. - Только на семь классов нас обогнал, мы
поступали, а он уже к концу десятилетки тянулся. Не дружили тогда:
разнолетки, понятно, а знаю я о нем все, как и про всех, кто с нами на
одной улице жил. Только ведь прошлое это, а вам небось настоящее подавай.
- А меня как раз прошлое занимает больше, чем настоящее, - сказал Саблин.
- Хотелось бы знать, каким он рос в семье и каким вырос в людях.
- До уголовщины, полагаю, не дошел, да и работенка у него не пыльная:
заработать можно, государство не обкрадывая. Но уж если вы
заинтересовались им, вопросов не задаю, расскажу обо всем, что
спрашиваете. С характером в люди вышел парень, весь в отца - те же гены. В
церковной семье вырос, а в церковь только до школы ходил, когда отца
нельзя было ослушаться. В школе, говорят, сразу же директору на отца
жалобу подал: не хочу, мол, ни молитвы читать, ни Евангелия, ни говеть, ни
к иконам прикладываться. Ну, вмешались, конечно, и освободили парня, как
вы говорите, от религиозного дурмана. А отец не простил. Невзлюбил сына.
Только мать и воспитывала мальчишку, пока не умерла от инфаркта. Когда же
в доме мачеха появилась - ее отец Серафим из хора в экономки взял, Андрей
добровольцем на фронт ушел.
- Раз добровольцем на фронт ушел, значит, человек порядочный, да? -
полувопросительно заметил Саблин.
- Вроде бы. Действительно - вроде. На фронт ушел - где-то при штабе
устроился. От маршей освободился - плоскостопие. С войны вернулся - под
суд попал. Из колонии пришел, в Москву уехал, да, слыхал я, там чуть в
грязное дело не влип, вот и пришлось домой воротиться. Теперь Оценщиком в
здешней комиссионке работает. Чисто, говорят, работает.
- Как же он на квартиру к мачехе попал? Отец его, что ли, там жил?
У дьякона даже глаза блестели от умиления собственным рассказом. Должно
быть, любил поговорить по душам бывший служитель Мельпомены.
- Нет, - сказал он, - отец Серафим в доме при церкви жил. Там сейчас
нынешний протоиерей живет. А тут бывший дьякон хозяйничал - ныне в Верее
под Москвой священствует. Здесь-то самое интересное и случилось. За год до
войны родила Марьяна дочку. Разговоры. Шире, дальше - скандал в епархии:
экономка экономкой, можно глаза закрыть, ладно, а дите от кого? Вызывали в
Хомутовку к самому архиерею. Что там было, не могу знать, но вернулся отец
Серафим смурной и, говорят, даже еще более похудевший. Марьяну с дочкой
сразу к дьякону выселил и ни днем к ней, ни вечером никогда не ходил, чтоб
разговоров не было. Да разве рты людям заткнешь? К тому же
Марьяна-склочница втихую жить не хотела, только Серафима и слушалась, а
дома - черт чертом. Из-за нее, говорят, и дьякон в Верею перевелся:
священником после его рукоположения мог бы и у нас в храме остаться. Ну,
дьякон уехал, квартира освободилась, Катька росла, сызмальства в хоре
пела, не мне чета: на педагогическом совете на своем праве на церковное
пение настояла - подходящей самодеятельности, мол, для нее нигде
поблизости нет. А потом и дома свой характер показала, когда против
желания матери за Василия Михеева замуж вышла, и второй раз, когда сводный
брат, которого она даже не помнила, из Москвы приехал, сумела прописать
его в бывшей комнате матери. Вот вам и весь жизненный путь Андрюшки
Востокова. Многие подтвердят: ведь у нас в городе, как в деревне, все про
всех знают, только рассказать попроси.
У старшего инспектора уголовного розыска оставался еще один нужный вопрос,
и он его задал.
- Значит, эти брат с сестричкой - в добрых отношениях?
- Точно. Теперь одной семьей будут жить. А вернется из колонии Васька
Михеев, втроем будут кроссворды отгадывать. Востоков, думаю, не женится:
не тот возраст.
Саблин не мог знать всех последствий беседы отца Серафима с архиереем - их
не знал и сам дьякон, - а ведь где-то здесь и был ключ к михеевскому
"сокровищу".
А было так.
Отец Серафим, как уже сказано, вернулся из Хомутовки туча тучей. Молчал.
Ходил из угла в угол по комнатам. Отказался от ужина. Марьяна тоже
молчала, сидя у постели годовалой дочери. Она догадывалась о многом, но не
прерывала раздумий протоиерея. Ждала его слова. И услышала.
- Разъехаться нам надо с тобой, Марьяна. Будешь жить у отца дьякона, у
него есть лишняя комната.
- Из-за Кати? - сдерживаясь, спросила Марьяна.
Протоиерей взорвался:
- Из-за всего! Из-за того, что ты у меня живешь! Из-за того, что ребенок
от меня! Из-за того, что прихожане шушукаются.
- Я могла бы и аборт сделать.
- Не виню я тебя. Я хотел ребенка. Я и его преосвященству так сказал.
Признался.
- А он? - сквозь зубы процедила Марьяна. Пустые холодные глаза ее,
казалось, навсегда затаили отчаяние.
- Сначала он хотел перевести меня в другой приход. Да пожалел, видно.
Только переехать ты должна сегодня же. Когда стемнеет. Собери белье и все
носильное. Посуду с дьячком пришлю. А мебель у дьякона есть.
Марьяна молча пошла в спальню, но ее тут же остановил голос протоиерея:
- Сядь. Я еще не сказал о самом главном. Встречаться будем, но не скрытно
и не долго, чтобы лишних разговоров вокруг церкви не было. Будешь
приносить Катю ко мне на благословение. Не часто. Зато часто пиши.
Письма-исповеди обо всем, что бог сердцу подскажет. С дьяконицей не
ссорься, она баба не вредная.
- Безбожница! Смущает людей живых.
- У нее муж - лицо духовное. Его и забота. А ты характер свой сдерживай,
смиряйся, если понадобится. Ты верующая, вот и терпи, уповая на господню
волю Мне ох как нелегко было на архиерейском подворье. И не смотри так
пронзительно, я не проповедую, а по-отечески наставляю: жить ведь придется
по-разному, по отдельности друг от друга, за советами не побежишь. Ну а о
достатке не беспокойся - серебреники будут. А для Кати на будущее, когда в
жизнь войдет, я подарок приберегу. До гроба ее обеспечит. Не думай, что от
государства утаенное, я церковные ценности по декрету все сдал. Это мое
собственное, бесценный отцовский дар.
- Все? - спросил оперный дьякон.
- Нет, не все еще, Аким Савельевич, - Саблину хотелось выжать из него
максимум информации. - Хорошо бы еще раз покойного протоиерея вспомнить.
Вы застали его?
- Последние недели только, когда он из больницы прибыл. Он уже не совершал
церковные службы. У себя и умер.
- От чего?
- Сердце.
- Какие-нибудь документы оставил?
- Тексты проповедей и письма Марьяны. Святыми он считал эти письма. Мы и
нашли их в тайничке в алтаре во время ремонта. Совсем недавно нашли.
Андрюшке и отдали: он в это время мимо церкви шел.
- Кто-нибудь был в квартире, когда наступила смерть? Марьяна или еще кто?
- Марьяна потом пришла. А с ним псаломщик был. Лука Лукич. Он вместо
хозяйки за ним присматривал. Тоже кое-что об отце Серафиме рассказать
может.
Глебовский передумал
Саблин шел в управление пешком, сквозь мелкий моросящий дождь - не такой
уж он был пронизывающий, чтобы пережидать его где-нибудь под крышей, и
тщательно перебирал в памяти только что услышанное от дьякона.
"А что мне дал этот необязательный разговор? Немного. Даже просто мало.
Биографию не совершавшего преступления, но вполне подходящего преступника
Если бы Вдовину убил Андрей Востоков, я бы не искал мотива: "сокровище"
было бы уже у него. Он не глуп, предприимчив, коварен и аморален. Только
он убил бы не столь примитивно: во-первых, скрытно, а во-вторых, не
оставляя следов. Однако он не убивал Марьяну. У него стопроцентное алиби.
Убил другой, неподходящий для роли убийцы, нечаянно убил, без мотива. А я
все-таки ищу этот мотив вопреки всем экспертам и убеждению следователя
прокуратуры Смысл есть, если есть корысть. А корысть есть, если есть
"сокровище". Мы пока не нашли его, но я вправе задать себе вопрос: почему
убийство произошло только теперь годы спустя после смерти протоиерея?
Ответ подбросил мне отец дьякон, когда упомянул о пачке писем Марьяны,
врученной проходившему мимо собора Андрею
...Закладка в соц.сетях
