Жанр: Детектив
Повести
...Не из-за чего вам волноваться. Полагаю, вы никому не сказали о вызове к
нам?
- Никому. Жена и дети на даче. Я один.
Он уходит нетвердой походкой, словно чего-то недосказал, недопонял,
не предугадал. Что я скажу о нем? Человек совершил ошибку, не вдумываясь в
ее скрытый смысл. Доверился преступнику... Стоп! Мы еще не доказали, что
Ягодкин преступник. Любое дознание - это логический процесс, в котором из
верных посылок делается единственный непреложный вывод. У нас же спорные
посылки и спорные выводы. Чтобы сделать их бесспорными, мы как бы
опрокидываем дознание вверх тормашками и начинаем с несомненности и
непреложности окончательного вывода. Для этого надо найти лишь такие же
верные и бесспорные посылки.
15
Чачин знал, что найдет. Именно то, что было нужно полковнику
Соболеву, - изнанку страсти Ягодкина-филателиста.
Накануне вечером Чачину позвонила Лялечка и пригласила в гости к
Ягодкину. При этом пояснила, что собираются все к восьми часам, а Чачин
должен прийти на полчаса раньше потому, что Михаил Федорович хочет
познакомиться с ним не при людях, а наедине. Но пусть Чачин не
беспокоится. А войти в ягодкинский кружок стоит: там интересно и весело.
Чачин и не беспокоился. Он заранее настроил себя как
студент-отличник, приглашенный на беседу к профессору. И, знакомясь с
Ягодкиным в передней - тот сам открыл ему дверь, - Чачин не суетился,
скромно и почтительно назвал себя: "Чачин Сережа. Очень благодарен вам за
приглашение, Михаил Федорович". И сказал это, не теряя самоуважения, с
расчетом, что Ягодкин это поймет и оценит, как почтительный интерес
неофита филателии к ее корифею, однако неофита, не оставляющего надежды
этим корифеем стать.
И Ягодкин, должно быть, именно так и понял его, когда, чуть
улыбнувшись, сказал:
- Спасибо, Сережа. Проходите прямо в кабинет.
Кабинет выглядел скромно, без деревянных резных, костяных или
керамических украшений, без бронзы и свечей в диковинных подсвечниках -
только стенды с книгами, письменный стол и вертящаяся этажерка с
энциклопедическими словарями: общим трехтомным, медицинским,
географическим, литературным и даже дипломатическим, который Чачин до сих
пор и в глаза не видывал.
- Интересуетесь, где же коллекция? - усмехнулся Ягодкин, когда Чачин,
неравнодушный к полкам с книгами, внимательно разглядывал переплеты. - Она
вон на тех, двух полках за столом, видите кляссеры в желтых, кожаных
переплетах? Но знакомиться с ней будете потом, а сейчас давайте
знакомиться сами. Знаете, как филателисты говорят: "Познай самого себя,
познай друга, а потом уже раскрывай перед ним свои сокровища". Впрочем, не
только филателисты. Это я к нашей страсти восточную мудрость приложил.
- Я часть вашей коллекции уже видел, - сказал Чачин. - У вас есть и
то, чего мне не хватает, хотя серийность у меня другая.
- А именно? - поинтересовался Ягодкин.
- В серии Героев Советского Союза у меня не хватает кое-каких
полярников. Может быть, у вас есть дубли?
- Дубли есть, - усмехнулся Ягодкин, - только давайте не о дублях. И
вообще не о марках - давайте о вас. Где учились, что кончили?
- Филологический.
- А как с работой?
Чачин засмеялся.
- Сейчас будете удивляться: филолог и вдруг на административной
работе. Именно так. Секретарь-референт у одного профессора.
- И за границу, значит, не по делам едете?
- Не по делам. Скорее как отдохновение от дел. Это мне начальство
прогулку устраивает. К западным немцам.
Ягодкин вдруг задумался: сказать или не сказать? Именно так и понял
его задумчивость Чачин. Потом, видимо, решил, что сказать пора. Пожевал
губами и заметил как бы вскользь:
- Будете в К„льне, я вам один адресок дам. Как филателист
филателисту. Крохотный магазинчик - с виду и не приметишь. А внутри -
марочная Голконда. Найдете какое-нибудь полярное сокровище - берите.
Сменяемся с вами на любой интересующий вас дубль.
Раздался звонок. Ягодкин побежал открывать. В передней послышались
голоса, смех, что-то тяжелое поставили на пол. "Должно быть, продукты и
вино", - подумал Чачин. А в кабинет заглянула волоокая Ляля.
- Наш интеллектуал уже здесь. Сюда, ребятки.
Среди гостей, кроме Жоры и Лялечки, было двое Чачину незнакомых.
Одного из них все называли Филей. Он был мясист, жирен, нос так и лоснился
от подкожного сала, а стриженная под бокс голова была посажена на
квадратные плечи без всяких признаков шеи. Про таких обычно говорят:
"Речами тих, зато очами лих". И, обведя очами накрытый стол, он только
крякнул: "Ну и житуха у вас, кореши!" Это было единственно, что он сказал
или, вернее, повторил несколько раз за весь вечер. Другой представился
Чачину как Яша Шелест, именно Яша, а не Яков.
А застолье было обильным и блистательным по своему географическому
разнообразию. Московские жареные пирожки из кафе "Валдай" на Калининском,
еще теплые, высились горкой возле наструганной сибирской рыбы,
астраханская осетровая икра соседствовала с владивостокской кетовой,
сардины из Марокко теснились рядом с исландской сельдью в винном соусе, а
швейцарский сыр подпирал сбоку финскую колбасу. И бутылки с вином
разбегались по столу, как знаки по географической карте. Шампанское из
Абрау-Дюрсо и коньяк из Армении, массандровский портвейн и рижский
бальзам, и даже пиво в круглых жестянках из магазина "Березка". Чачин
зажмурился - не застолье, а банкет у Репетилова, где, как принято, "шумим,
братец, шумим!".
Он так и сказал об этом вслух, как в шутку, конечно, чтобы никого не
обидеть. Но никто и не обиделся: "Горе от ума" здесь не помнили, а может
быть, и не видели, за столом крутилась, как магнитофонная лента,
бессмыслица восклицаний и тостов, плоских острот и анекдотов, иногда даже
с матом - втихаря на ухо, отчего Лялечка взвизгивала и била рассказчика по
рукам (чаще всего Жору) так, что он зачастую ронял нож или вилку.
Действительно, "шумели, братец, шумели". Только Ягодкин молчал
по-фамусовски, по-хозяйски: зачем же барину шуметь, пусть дворня радуется.
Иногда Чачин ловил на себе его взгляд, внимательный и пытливый, будто он
что-то оценивал или прикидывал. Чачин не вдумывался: пусть смотрит. Он
лишь старался не захмелеть, дабы наслушаться и запомнить побольше. Лялечка
дарила его вниманием с избытком, и это, по-видимому, заметил и Ягодкин,
когда она, осмелев, поцеловала Чачина в щеку, что вызвало общий смех и
театральное рычание Жоры Челидзе. Нельзя сказать, чтобы это не порадовало
Чачина: Лялечка была в этот вечер очень эффектна, с модной прической -
только что от парикмахера! - и большими бриллиантовыми серьгами в ушах.
- Нравится девочка, а? - усмехнулся Ягодкин.
- Не менее, чем ее серьги, - сказал Чачин.
- Серьги действительно ей очень идут. У Жоры хороший вкус, - добавил
Ягодкин, добавил как бы мимоходом, мельком, но явно с тем, чтобы Чачин
понял, "кто есть кто", и Чачин это и подтвердил:
- Жаль, что у вас сейчас только одна дама, и, увы, не моя.
- Я не ревнив, - сказал Жора.
Чачин не принял вызова и промолчал. А Лялечка тотчас же спросила у
Ягодкина:
- Кстати, действительно, по какой причине я одна вас развлекаю? А
почему Раечки нет?
- У нее совещание вечером, - сказал Ягодкин.
Не подумав, Чачин не замедлил откликнуться:
- Бедняжка! Мы тут шампанское пьем, а она где-то создает материальные
ценности на благо Отечества.
- Не затрагивайте больше этой темы, - шепнула ему в ухо Лялечка. -
Слышите?
Ягодкин тотчас же насторожился.
- Шептунов на мороз, - сказал он, даже не скрывая повелительной формы
обращения. - О чем это ты изволила шептаться с соседом?
Лялечка не растерялась:
- Я изволила сказать ему, что Рая гораздо красивее меня и что ему
особенно стоит пожалеть об ее отсутствии.
- Это можно было сказать и вслух.
Ягодкин улыбнулся при этом, но даже улыбка не смогла вновь пустить в
ход остановившуюся пластинку застольной бессмыслицы. Возникла пауза. И
сейчас же ворвался в нее хрипловатый говорок Шелеста, казалось только и
ждавшего случая рассказать всем то, что он не успел досказать сидевшему
рядом Жоре.
- Значит, так... И вам, Михаил Федорович, будет интересно послушать.
О моей встрече с Кириллом в Одессе вы знаете: я вам марки от него привез.
А сказал вам не все - не успел. Слесарь-водопроводчик помешал: в туалете у
вас бачок протекал, ну а мне на работу надо было спешить. Срок
командировки уже позавчера кончился...
- Не тяни, - оборвал его Ягодкин.
Но Шелеста это не смутило. Язык у него уже заплетался, он захмелел и,
приговаривая, все время тыкал вилкой куда-то мимо тарелки. Ягодкин, как
показалось Чачину, смотрел на все это с плохо скрытой тревогой, видимо, не
решив: остановить болтуна или подождать, что он еще скажет. А Шелест,
глотнув коньяка из недопитого бокала, продолжал за притихшим уже столом:
- О чем я? О марках этих самых... Все восемь новеньких с белыми
медведями теперь у вас. А я еще не сказал вам о механике. Да. С механиком
Кирилл и ходил за ними. Кирилл обменивал, тот покупал. Одиннадцать штук из
свободной Африки. Из Киншасы такая... пальчики будут лизать от зависти. И
все оттуда... от Кьюдоса.
Ягодкин оборвал его с непонятной злостью:
- Не говори глупостей. В Марселе марками торгуют Женэ и Реньяк!
- Все они одна шайка-лейка, - отмахнулся Шелест. - А я с Кириллом к
этому механику пошел и перекупил их все за полсотни. О них мы с вами не
договаривались, Михаил Федорович.
- Ты обязан был передать мне все. Твои я тебе бы вернул. Но
посмотреть их я должен был все до единой. Надеюсь, они еще у тебя?
- Только девять штук, Михаил Федорович, - проговорил трезвеющий
Шелест. - Две я уже сменял.
- У кого?
- Вы его не знаете. Дружок один факультетский.
- Как найти его, знаешь?
- Спрашивайте!
- Тогда пройдем-ка в кабинет.
Шелест нетвердой походкой пошел за ним. Филя на цыпочках подкрался к
приоткрытой двери и заглянул в щель. За столом все молчали.
- Требует все марки вернуть. Чтоб завтра же были у него, - объявил
Филя по мере подслушивания. - Говорит тихо, но строго. Хи! Матом врезал. И
это наш-то тихоня, Михаил Федорыч...
- Отойди от двери, - сказал Жора. - Сейчас же. Слышишь?
- Не глухой, - пробурчал Филя, но от двери отошел.
А вслед за ним вышли и хозяин с Шелестом. Шелест шел покорно, опустив
голову, и ни на кого не смотрел.
- Извините, други мои, - сказал Ягодкин. - Произошло небольшое
недоразумение. Сейчас наш общий друг будет вынужден покинуть нас. Он уже
нагрузился, и с него хватит. Кроме того, у него есть неотложное дело.
Но вечер был уже испорчен, и первой осознала это Ляля. Посмотрев на
часы, она решительно встала из-за стола.
- Боюсь, что и нам пора, Михаил Федорович. Час поздний. Вы с нами,
Сережа, или...
- Или, - резюмировал Ягодкин. - Сережу я отвезу сам. Мне тоже надо
проветриться. Фильку дома оставляю: в Косино ему далеко, да он и не
доберется. А вы, Ольга Андреевна и Георгий Юстинович, отчаливайте по домам
на своем "Жигуленке".
- Понравилась девочка? - спросил он у Чачина уже в машине, когда она
сворачивала с улицы Дунаевского на Кутузовский проспект.
Чачин неопределенно усмехнулся: то ли понравилась, то ли нет. И
ответил неопределенно:
- Я не собираюсь конкурировать с Челидзе. А почему она из Лялечки
превратилась в Ольгу Андреевну?
- Потому что так она именуется в паспорте. Лаврова Ольга Андреевна. А
Лялечка - это уже ее собственное изобретение. Нечто вроде фирменной
этикетки. Ну а что скажете о нашей компашке?
Чачин ожидал этого вопроса и уже заранее продумал, как именно должен
был ответить на него "джинсово-кожаный" интеллектуал.
- Честно говоря, я разочарован, Михаил Федорович. Я ведь не для
пирушки к вам приходил, а познакомиться с вашей коллекцией. К сожалению,
знакомство не состоялось. А компания, что ж... компания нормальная.
Марочники, скажем, как и врачи или писатели, люди разные. И, честно
говоря, я лично не осуждаю вашего Шелеста. Какие-то марки привез вам,
какие-то купил для себя. Что ж в этом дурного?
- Есть свой этикет у нас, филателистов: не обменивай марок с кем
попало, а если обмениваешь, предварительно покажи другу - вдруг он
заинтересуется ими. Шелест приобрел марки не для себя - для обмена и не
показал их мне. Вот что плохо.
- А вы, оказывается, ревностный блюститель этикета, - засмеялся
Чачин.
- Хорошей коллекции не соберешь без хороших друзей. Они и подскажут
вам, где у кого что найти, обменять или купить, и даже сами купят, если у
вас не хватает наличных. Таким другом я и считал Шелеста. К сожалению,
ошибся.
- Он исправится, - сказал Чачин.
- Надеюсь, - отрезал Ягодкин и переменил тему: - А когда вы
рассчитываете оформляться?
- Я уже оформился. На днях паспорт дадут. Все произошло гораздо
быстрее, чем я думал.
- Куда именно?
- Сначала во Франкфурт-на-Майне, ну а затем по стране. Бонн, К„льн,
Гамбург. Может быть, порядок следования будет и другой. Перед отъездом
выяснится.
Ягодкин долго молчал. Казалось, он раздумывал, приобщать ли Чачина к
своим делам или отпустить его с миром. Но и чем рисковал уважаемый Михаил
Федорович? Ничем не рисковал. Обычный неглупый мальчик едет в обычную
туристскую поездку, каких у нас сотни. А Михаил Федорович ему доброе дело
делает: филателистический адресок дает, где с хорошей рекомендацией скидку
обеспечат.
- К„льн - это меня устраивает, - наконец сказал Ягодкин, - да и вас
тоже. В связи с этим у меня просьба. Будете в К„льне, зайдите в редакцию
радиостанции "Немецкая волна".
- Вы что?! - вскинулся Чачин.
- Шучу, шучу, - улыбнулся Ягодкин, не отрывая глаз от виляющей
впереди автомашины. - Я имею в виду марочный магазин Кете Кьюдоса. Адресок
я вам скажу по телефону. Сейчас не помню. Склероз.
Что бы спросил тут чистый коллекционер Чачин? Вероятно, то, что ждет
от него Ягодкин. А Ягодкин ждал вопроса о том, что нужно ему от Чачина.
Именно об этом тот и спросил.
- Кьюдос - коллега многих собирателей, - пояснил Ягодкин. - Никогда
мы друг друга не видели, а знаем все, что положено знать коллекционеру о
коллекционере. Меня интересует полярная почта, а Кьюдос собирает, как и
вы, советские марки. Я дам вам несколько таких марок, ну, скажем, блок
"Союз" - "Аполлон" и еще кое-что. А вы обменяете их у Кьюдоса на мою
тематику. Скотт, Пири, Нансен, Амундсен, арктическая и антарктическая
Америка. Словом, подберете сами из того, что вам предложат. И учтите, что
Кьюдос не жулик и рыночные цены марок знает как азбуку.
- Так я и свои могу взять, - сказал Чачин. - У меня вагон дублей.
- Берите, у Кьюдоса неплохая коллекция. Подыщите для обмена
что-нибудь раннее, давно вышедшее из употребления. Такие марки выше
котируются на мировом филателистическом рынке. А себе возьмете что
приглянется. Советую новую Африку, у нас на нее все марочники клюют. А
папанинский дубль я вам так отдам. Ни-ни, не капризничайте. Мы, рыцари
одной страсти, от дружеских услуг не отказываемся. Надеюсь, и я могу
рассчитывать на вашу дружбу. Так?
- Безусловно, - подтвердил Чачин.
Угрызений совести он не испытывал.
Вот он сидит опять предо мной и Жирмундским и рассказывает о том, что
произошло на вечеринке у Ягодкина.
Ничего нового для нас в этом рассказе нет, зато многое из наших
предположений подтвердилось. Да, Лялечка оказалась Лавровой Ольгой
Андреевной, модельершей из ателье мод. Да, Раечка, то есть Немцова Раиса
Яковлевна, действительно участвует в той же "компашке". Да, Шелест ездил в
Одессу для связи с кем-то из команды пассажирского теплохода, курсирующего
между портами Средиземного моря. Этот "кто-то" оказался барменом, который
и обменивал ягодкинские марки где-то в Марселе. Да, марки эти, видимо,
средство связи Ягодкина со своими хозяевами за рубежом. Они были не кодом,
а всего лишь способом передачи зашифрованных сообщений. Именно потому
Ягодкин и хотел видеть все марки, привезенные Шелестом. Я специально
узнавал у экспертов, можно ли незаметно для глаза нанести на марку
зашифрованный текст. Сказали, что трудно, нужен, мол, специальный клей,
но, вообще-то говоря, такая возможность не исключается. Видимо, Шелест не
знал о такой возможности и рассматривал привезенные из Марселя марки лишь
в зависимости от их ценности для коллекционера. Не подозревал это и
Ермаков, посылая ягодкинские марки в К„льн по внутригерманской почте.
Словом, выбранный курьером икс, игрек или зет не знает секрета новеньких
советских марок, которые приходят таким способом из Москвы в К„льн.
- Интересно, сколько было таких курьеров? - размышляю я вслух.
- Двух мы знаем наверняка, третий наклевывается, - ухмыляется
Жирмундский. - Интересно, сколько у него было таких курьеров?
- Не так уж много, как тебе кажется. Давно ли работает Ягодкин для
своей разведслужбы? Год с лишним? Срок для профессионала разведчика не
малый, но Ягодкин-то профессионал липовый. И едва ли уж так велика отдача
его как разведчика своим зарубежным хозяевам. Да они ее и не ждут так
скоро. Подумай получше, для чего мог быть расконсервирован человек с такой
необходимой, конечно, но не столь уже популярной профессией, как Ягодкин?
Не крупный государственный или общественный работник, не специалист-ученый
в какой-нибудь интересующей вражескую разведку области, даже не рядовой
сотрудник, близкий к любой секретной информации, словом, не личность,
разведке нужная в первую очередь. К тому же азам разведывательной службы
он не обучен, опыта разведчика у него нет, он не шифровальщик и не радист
и, вероятно, даже азбуки Морзе не знает... Так зачем же он понадобился
Кьюдосу, Лимманису и компании? Полагаю, для очень простой задачи:
подбирать нужный для его боссов человеческий материал. Людей, на которых
мог бы опереться разведчик-профессионал. Такого разведчика пока посылать
еще рано, потому что Ягодкин еще ничего путного для своих хозяев не
сделал. Мошенники и аферисты годны только для связи или для крыши, а
скрытые антисоветчики - к нескрытым Ягодкин даже приблизиться не посмеет -
только для того, чтобы распространять и хранить подпольную эмигрантскую
писанину. Но и таких он должен разыскивать, прощупывать и сообщать о своих
удачах хозяевам, когда такие удачи реальны. А много ли было у него этих
удач? Не знаю, но убежден, что немного. Настроения и планы Лялечки
прощупает Чачин, но не думаю, что она годится на что-либо, кроме приманки
для "дичи", если такая "дичь" подвернется. Что сделал Ермаков, мы уже
знаем. На том же поприще подвизается и Шелест, если мы не узнаем о нем
побольше. А Немцова, видимо, совсем не тот человек, который бы с успехом
мог поработать на хозяев Ягодкина. Им нужны люди с другим интеллектуальным
уровнем. Я не утверждаю, конечно, только предполагаю.
- На каком же основании?
- А ты что-нибудь узнал о Немцовой? - отвечаю я на вопрос вопросом.
- Ничего предосудительного. Работоспособна, аккуратна и не болтлива.
Идеальный секретарь для приемной директора... И никаких романов в
институте: Мелик-Хаспабов этого не любит. Работой с секретными материалами
занимаются там специальные отделы и специалисты с другим уровнем знаний и
опыта.
- Потому я и не подозреваю Немцову, - говорю я. - Возникла она в
жизни Ягодкина еще до появления Лимманиса, и марочной консультации не
требовалось, чтобы получить согласие на ее вербовку. Впрочем, Раечку я не
отвергаю, и присмотреться к ней нужно. Меня же больше интересует Челидзе,
он ближе всех к Ягодкину, и обязанности у него совсем другие, чем у
Шелеста и Лавровой.
Чачин смотрит уныло, я его понимаю: не узнал ничего нового, не сделал
никаких открытий, к Раечке даже подхода у него нет, оберегает ее Ягодкин
от излишних знакомств. Единственная надежда на то, что не откажется он от
оказии в К„льн. Вот и Жирмундский о том же думает, скосил глаза, словно
смущен или разочарован как человек, пришедший в театр на премьеру и вдруг
увидевший вместо нее рядовой заигранный спектакль, случайно уцелевший в
репертуаре. Вероятно, и майор считает, что мы по-прежнему далеко не
продвинулись и в случае провала Чачина проиграем если не партию, то хотя
бы дебют.
Я спрашиваю себя, что ответить этим "прагматикам", не ведающим слово
"предвидение"?
И отвечаю:
- У вас нет воображения, друзья мои. Не цените мелочей, которые
подтверждают следствие, а ведь из мелочей слагается целое. Есть такая игра
"джиг-со". Придумали ее в Америке в дни великого экономического кризиса
тридцатых годов, когда безработным учителям, кассирам прогоревших банков,
продавцам закрывщихся магазинов и уволенным университетским профессорам
нужно было как-то коротать время в очередях на бирже труда. Делалось это
так. Брали литографию с копии какой-нибудь классической итальянской или
голландской картины, вроде "Тайной встречи" или "Ночного дозора",
наклеивали ее на фанеру и разрезали на множество кусочков различной формы
- треугольников, квадратов, параллелограммов, кружков и прочих порождений
Евклидовой геометрии, а потом сваливали в коробку, как шашки. Из этой кучи
деревяшек надо было собрать означенную картину. Большого терпения
требовала эта работа, большой точности, и потому именно ее и назвали
"джиг-со". По-русски это можно перевести, как "составная картина-загадка"
или, чуточку изменив английское написание, еще короче: "сложи так". Вот и
мы, ребятки, занимаемся таким же сложением. Сложили многое? Сложили. Так
чего ж унывать? Оснований для этого нет.
- Лаврову и Шелеста мы сложим, а вот Челидзе и Раечка пока не
укладываются, - виновато замечает Жирмундский.
Я улыбаюсь: дошло все-таки мое напутствие.
- К Ягодкину пока не ходи, - говорю я Чачину. - Жди звонка, а
позвонит он наверняка. Дома у тебя кто?
- Отец и мать - куда надежнее, - смеется Чачин. - Отец - генерал в
отставке. Мать на пенсии. Оба знают: никому ни слова о моей работе.
Меня немножко беспокоит самоуверенность Чачина. Не рискнет так просто
открыться Ягодкин первому встречному. Говорю об этом.
Чачин тотчас же откликается:
- Уже проверяли. Вчера днем, когда меня не было дома. К телефону
подошел отец. Его спросили, молодой мужской голос с хрипотцой, можно ли
зайти ко мне на работу и где именно я работаю. Говорит, мол, мой старый
школьный товарищ, находится проездом в Москве и очень хотел бы повидаться.
А отец в ответ: "Сережка в отпуску, проводит свой отпуск в Москве, и вы
можете зайти к нему вечером". И при этом спросил: а какой именно товарищ
мною интересуется? Ответа не последовало, положили трубку.
- Значит, порядок, Сережа, - говорю я. - Начинай "роман" с Лялечкой.
- Так она с Жоркой... - мямлит Чачин.
- А ты отбей. Или не умеешь? Интеллектуально ты интересней Челидзе.
Так, по крайней мере, мне бы хотелось думать, - подпускаю я шпильку. -
Телефон сама дала. Вот и позвони. Пригласи в ресторан получше. С джазом
каким-нибудь залихватским.
Чачин согласился, но с кислым видом. В своей привлекательности для
Лялечки он был совсем не уверен. А хотелось, видно, что хотелось...
Но Лялечка согласилась сразу. Даже ресторан выбрала: "Метрополь".
Там, мол, и обслуживают лучше, чем в "Праге" или "Арбате", и зал большой,
и танцевать удобно вокруг фонтана. Словом, первый редут был взят Чачиным
сразу.
Второй оказался укрепленнее. Разговор сначала не шел: выбирали меню,
болтали о пустяках, Лялечка почему-то заговорила об осенних модах,
вспомнила зачем-то Находкина и Верховенского. Имя Челидзе даже не было
названо. Но Чачин не настаивал. Ужин предстоял долгий.
- Вы женаты? - вдруг спросила Лялечка.
- Нет, а вы?
- Ну, меня надо спрашивать: замужем ли я, товарищ интеллектуал. Нет,
к вашему счастью, не замужем. Можете делать предложение. Руки и сердца,
как говорили в древности.
- У друзей я девушек не отбиваю, - отпарировал Чачин.
- Это у какого же друга?
- У Челидзе, например.
- Во-первых, Жорка вам не друг, друзей у него вообще нет, а
во-вторых, я не собственность. Да и замуж выходить пока не собираюсь. Живу
у родителей. Они у меня сейчас в Иране. Отец представитель Экспортфильма,
мать дает уроки музыки в советской колонии. Вот и живу одна свободно и
весело. Относительно весело, конечно, никому отчета не нужно давать. А в
квартире все должно блестеть, ни пылинки: отец иногда налетает из
Тегерана, не предупредив телеграммой, и очень сердится, если заметит следы
вечеринок. Так что в гости ко мне не напрашивайтесь - это надо еще
заслужить.
- Постараюсь, - ответил Чачин, - а то у Ягодкина мне что-то не очень
понравилось.
- Почему? Обычно у него очень весело. Вино, закуски, сладости,
застольная болтовня о том о сем - ни о чем. Анекдоты, сплетни, магнитофон.
Это вам не повезло: два марочника друг с другом поцапались неизвестно
из-за чего. Я эти марки терпеть не могу. Хотя забыла: вы тоже из оных.
- И Челидзе марочник.
- К сожалению.
- А где он работает?
- Нигде. Он свободный художник, как обычно себя именует. Еще,
говорят, церкви реставрирует. Но работ его я не видела: в мастерскую к
себе он не зовет.
- У наших "свободных художников" обычно с деньгами негусто, а у
Челидзе собственная машина, - с показной завистью сказал Чачин.
- И притом "Волг
...Закладка в соц.сетях
