Жанр: Детектив
Повести
.... Сбежал. И начал он угнанные
машины из Москвы на юг перегонять. Сначала "Победы", потом "Волги". Долго
мы за ним гонялись, перекупщики попадались, а он нет. Года два назад
взяли. По анонимке взяли: кто-то донес. Анонимкой для ареста мы не
воспользовались, конечно, ну а по следам указанным прошли. В Сызрань он
машины перегонял, заводской номер сбивал, городской номер менял, кузов в
другой цвет перекрашивал. А с новым номером бывшая серая, а теперь зеленая
"Волга" в Тбилиси к некоему Кецховели шла, там и перепродавалась. И
документы подделывали, а концов мы так бы и не нашли, если б до Кецховели
не добрались.
- Я помню это дело, - говорит Вершинин, - там человек шесть
орудовало, и среди них Клюев Никита Юрьевич. Он и есть Хлюст. По кличке я
бы не вспомнил, но у Афанасия Ивановича память как магнитофонная запись.
Теперь этот Клюев в колонии строгого режима сидит.
- Устрой мне с ним встречу, Вершинин, - говорю я после ухода майора.
- В колонию я сам съезжу. И анонимное письмо это дай мне для поездки.
Серьезное у меня дело, и враг наш пострашнее твоего Хлюста будет.
9
Принимает меня сам начальник колонии. Объяснил, что Клюев нужен мне
не по его делу, а по моей работе в Комитете государственной безопасности.
Нужен как свидетель и очень важный свидетель.
В кабинет, который начальник колонии специально отвел мне, вводят
Клюева. Лет ему немало, этак годков на пять больше, чем мне, но выглядит
он отлично. Аккуратный весь, гладкий, будто и не в колонии. Только глаза
колючие: смотрят недобро и недоверчиво.
- Похоже, не из уголовки вы, а повыше, - замечает он, потому что я
молчу, пока ни о чем не спрашивая.
- Что значит повыше? - начинаю я разговор. - Такой же полковник, как
и Вершинин. Только из другого ведомства.
- Ну, ваше ведомство мне ни к чему, касательства не имею. А
полковника Вершинина всю жизнь помнить буду. Без него ни Кецховели бы не
нашли, ни меня.
- Кецховели же нашли. До тебя взяли.
- Он не выдал. Другая сволочь стукнула.
Об анонимке я пока молчу. Напечатана она на пишущей машинке без
подписи. Ну, машинку-то мы, конечно, найдем, только не она сейчас мне
важна, а реакция Клюева. Ведь об анонимке этой он ничего не знает, ему ее
не показывали, просто к делу подшили, и сейчас, в начале разговора, о ней
упоминать рано. Ягодкина он так просто не выдаст, хотя и почти точно
уверен, что отправил его Ягодкин не в Тюмень, а в эту колонию. Но к
анонимке мы еще подойдем, время есть. Нужен предварительный разговор - для
знакомства.
- А почему это я вам понадобился? - интересуется он.
- Ищем мы одного человека, а ты, друг любезный, его хорошо знаешь.
- Ошибочка, гражданин начальник. С чекистскими подследственными мы
дел не имеем. Да и дела наши не угрожают государственной безопасности.
- Но иногда они на руку именно тем, кого мы ищем.
Хлюст молчит, что-то соображая. Может быть, и вспомнил он Ягодкина, а
может, и нет. Только он говорит, на этот раз не кривляясь:
- И все-таки ошибочка вышла, гражданин начальник. Не по адресу вы ко
мне приехали.
- А может, и по адресу, штрафник Клюев.
- Почему штрафник? - обижается он. - Честно работаю, у старшого
спросите.
- Я не о здешней твоей работе говорю. Вспомни войну, сорок первый
год, минские болота в ольшанике. Ты в рядовой штрафной роте был, Клюев.
Вспомни, как ваш полк из-под Минска отходил, все смешалось. Не повзводно
шли, а по двое, по трое. Так кто с тобой рядом шел?
- Многие шли. Разве всех вспомнишь?
- Но одного-то ты запомнил, Клюев, и кого запомнил, мы знаем.
Что-то вдруг потухло в глазах у Клюева. Запретная зона памяти.
Отключил, и все тут.
- А если знаете, то чего же спрашиваете?
- С Ягодкиным ты шел, - говорю я. - Михайлой вы его звали. Я могу
даже отчество подсказать: Федорович.
- Не помню такого. Плохо у меня с памятью, гражданин начальник.
- А ведь ты у него перед арестом дома был и с женой его разговаривал,
водки просил.
- Ну, был я у Ягодкина перед арестом. Дал мне он денег на дорогу?
Дал. А что плохого в том, что тебе бывший однополчанин помог? К моему делу
отношения он не имеет.
- И это мы знаем, Клюев. Только не этим интересуемся. У тебя с ним
свои счеты были. Вот о них-то и расскажи.
Клюев отводит глаза. Губы сжаты. Сомкнутые беззубые десны придают
лицу что-то собачье, как у бульдога, готового укусить. Нет, не продаст он
дружка, пока не узнает, кто его, Клюева, выдал.
- А ведь ты прижать его мог. В кулаке, можно сказать, зажал. Самую
сокровенную его тайну знаешь.
- Что знато, то позабыто. Амба.
- Новый срок получить хочешь?
- За что?
- За пособничество государственному преступнику. Это посерьезнее
будет, чем угон и перепродажа автомашин.
Клюев смеется и, представьте себе, искренне смеется, не натужно - от
души.
- Так вы и докажите, что он государственный преступник. Ну а я при
чем? Вместе воевали, вместе от Минска по болотам топали. Только из Ростова
я дезертировал, а он нет. Спросите у ротного - скажет, если жив еще
ротный. А то, что два года назад к старому дружку-корешку зашел деньжат на
дорогу попросить, на это в Уголовном кодексе даже параграфа нет. Попросил
помочь, он и помог.
Я понимаю, что рискую. Тайны Ягодкина Клюев может и не выдать, если
Ягодкин сам в ней не признается. А вот донести Ягодкину о моем допросе он
может - через какого-нибудь "дружка-корешка". Мало ли людей из колонии на
свободу выходит... Но я почти уверен, что до этого не дойдет. Даже не
почти, а просто уверен, и никаких сомнений у меня нет.
- Значит, говоришь, помог?
- Конечно, помог. И денег дал, и записку в Тюмень к директору
автобазы.
- А на допросе об этом скрыл.
- Так меня спросили, куда и зачем я еду. Я сказал. В Тюмень потому,
что далеко, а шоферня везде нужна. А записку Михайлы я еще в вагоне
выбросил, когда меня взяли. Ну, зачем хорошего человека топить, который
касательства к делу нашему не имеет? Да и не вспоминается что-то вся эта
муть болотная.
- А кто, кроме Кецховели, про Сызрань знал, про Шмитько и Тишкова?
- Ни одна живая душа. Да и Кецховели только Шмитько знал, а Тишкова
один я и мог выдать. Но не выдал. Думаю, что сам он засыпался. Местная
уголовка замела.
- Так вот слушай, что я скажу тебе, Клюев. В тот самый день, когда ты
собрался в Тюмень ехать, в следственный отдел Министерства внутренних дел
принесли анонимное письмо...
Лицо Клюева багровеет. Кулаки на столе не сжаты - стиснуты: даже
костяшки побелели, чуть ли не прозрачными стали. На темном от загара лбу
мелкие бисеринки пота.
- С тобой письмо, гражданин начальник?
- Со мной.
- Покажь.
Я молча протягиваю ему листок, полученный от Вершинина.
Он читает письмо вслух, не знаю почему, но голос его крепнет с каждой
прочитанной строчкой, пополняется назревающей яростью.
- "В Министерство внутренних дел. Пишет вам доброжелатель, к
преступлению отношения не имеющий, но о преступлении узнавший от самого
преступника, случайно узнавший, можно сказать. И от государства скрывать
это я не хочу, потому что сам не нарушаю и другим не советую. А было,
значит, так. Встретились мы, друг друга не зная, возле
"Продовольственного" на Студенческой. Хотели было на троих сообразить, да
на троих не вышло, а на двоих получилось. Ну одну бутылку взяли и у рынка
выпили, потом вторую открыли и красненького добавили. Тут его и развезло.
Раскрыл он мне душу свою, как на духу исповедался, что не рабочий человек
он, а рецидивист-блатняга, вор в законе, как у них называется. И что зовут
его Клюев Никита, не помню отчества, а едет он в город Тюмень по
фальшивому паспорту на имя автомеханика Туликова. И о своих делах
грабительских мне поведал. Угонял, говорит, я автомашины из тех, что по
дворам да у подъездов стоят. И набор ключей мне показал, знатный такой
набор, качественный. Так все и происходило: со двора прямо в Сызрань гнал
к дружкам своим Шмитько да Тишкову. В автобазе они работают, да у каждого
еще гаражи свои. Там, конечно, номера другие срабатывали, документы на
машину подделывали, а саму ее, голубушку, из белой в синюю перекрашивали.
Ну а потом куда? В Тбилиси, конечно, к директору одному автомобильному,
Кецховели по имени. Я имена все помню, потому что хотя и выпимши был, но
записал все сразу же после нашего разговора. Он так и остался в канаве, я
его не будил. Думаю, проспится, опохмелится и на вокзал - в Тюмень свою. И
билет я у него видел, на какой поезд, не знаю, только поезд этот сегодня
уходит. Уж вы сами постарайтесь, ловите ворягу. А пишу я не на Петровку,
38, а вам, потому что в МУРе московских жуликов ищут, а у вас по всему
Союзу. А жулики-то в Сызрани да в Тбилиси орудуют - вам до этого и докука.
И еще объясняю, что на пишущей машинке пишу оттого, что почерк у меня не
разбористый, а машинка так себе без дела в домоуправлении стоит. Вот и
отстукал одним пальцем, думаю, без ошибок - грамотный. А что не
подписался, уж извините, кому охота в свидетелях по воровским делам
таскаться".
Клюев дочитывает письмо уже тихо, чуть ли не шепотом.
- Вот уж не думал, что он сзади ударит, никак не думал. Верил ему.
- Почему?
- Вы правду сказали, начальник, старые счеты у нас. Не мне его, а
меня ему надо было бояться. Сволочей не жалею. Спрашивайте, начальник.
- Когда отходили с боями из Минска, ваша рота на левом фланге дивизии
шла. Что произошло тогда, Клюев?
- Что тогда происходило? Бомбили нас "юнкерсы". Несколько дней под
бомбежкой шли. Да и "мессеры" донимали, бреющим полетом болотные тропы
простреливали. Ну, рассыпались роты, где какая - не разберешь, и кто где -
спутаешь. Лес хлипкий, гнилой ольшаник, но кучный - спрятаться можно. Меж
кочками так и втискивались всем телом в торфяную жижицу.
- Ягодкин с тобой рядом был?
- Видел его первое время. То впереди, то сзади. А порой и совсем
пропадал.
- Надолго?
- Да нет, когда "мессеры" уходили, мы даже рядком пристраивались.
Покурить или пожевать что. А если немецкие патрули клиньями вперед
прорывались, то мы и бой принимали, с успехом даже. На болоте-то немцам
тоже нелегко было: на машинах не пройдешь. Танки - и те вязли. А болото
длиннющее, день за днем все тот же ольшаник да рыжие бочажки. Тут нас
ротный и задержал. "Фрицы, - говорит, - справа десант выбросили, отрежут
нас от дивизии - тогда конец. Поэтому будем в обход пробиваться". Вот тут
Ягодкин и пропал. Дня три или четыре мы еще по болоту блукали - не вижу
Ягодкина. Ну, думаю, все, гниет где-то в грязи болотной. Ан нет, когда мы
этак к концу пятого дня все же вышли на соединение с дивизией, где
повзводно, где поодиночке, смотрю - Ягодкин впереди меж кочек лежит, от
"мессеров" прячется. Только странно очень: мы насквозь мокрые, а он сухой,
чуток лишь в торфяной грязи плащ-палатку с передка да с плечей и штаны на
коленях вымазал. Ну а когда "мессеры" ушли, я и подполз к Михайле, сел
рядышком. Смотрю вблизи, - а глаз у меня стреляный, примечающий, - он и
совсем сухой, словно где-то в палатке у печки обсыхал. "Откуда, - говорю,
- ты взялся, пять дней по этой мокрятине топаем, а тебя нет да нет?" - "А
я не уходил никуда, - говорит, - я тут все время с вами бок о бок иду.
Поотстал немного, правда, ну а потом нагнал. Ведь десант-то мы все-таки
обошли". А я ему в ответ, не по фене, конечно, по фене он не понимает,
мол, брось мне врать, мы все до нитки промокли, а ты сухонький да
чистенький. В плену ты был, милок, может, взяли тебя, а может, и сам
пришел, только сейчас тебя обратно подбросили. И для чего, тоже понятно.
Наш политрук сразу тебя раскусит, да и шлепнет здесь же за милую душу.
Взвизгнул Михайла, именно взвизгнул, а не крикнул, и за автомат. Только
вырвал я у него автомат, да и прикладом ему два зуба выбил. "Вот я тебя и
без политрука шлепну", - говорю. А он в слезы: как дите ревет. "Ну, взяли,
- говорит, - с меня подписку, Клюев, силком взяли. Попал я им в лапы,
струсил, честно говорю, струсил. А им-то всего и надо: бумажку подмахнуть.
Так что мне - подписи, что ли, жалко? Я ведь не обязан им служить. Я лучше
родине послужу". - "Твое дело, - говорю, - лично мне эта военная муть уже
надоела. В город приду, сбегу. На воле у меня свои дела есть, и ты мне
пригодиться можешь. Так что доносить на тебя не буду и убивать не буду,
только автоматик твой разряжу. А сейчас катись от меня подальше, слизняк,
а то передумаю". Вот и все, гражданин начальник. Ушел он в свою роту, а я
в свою. Повоевал я еще с годик, должно быть, а в Ростове сбежал.
С показаниями Клюева я возвращаюсь в Москву. На руках у меня
свидетельство о том, что еще в первый год войны Михаил Федорович Ягодкин
был завербован немецко-фашистской разведкой. Для меня это свидетельство
совершенно бесспорно, и вместе с тем я сознаю, что бесспорность его для
объективного следственного процесса вызывает сомнения. Во-первых, даже
завербованный иностранной разведкой Ягодкин мог на нее и не работать, и
вина его ничем, кроме рассказа Клюева, не доказана. А во-вторых, на первом
же допросе Ягодкин мог вообще опровергнуть этот рассказ как злобное
измышление клеветника, мстящего за анонимку. Да и ротный командир
Ягодкина, вероятно, тоже не подтвердил бы клюевского рассказа. Я уже
предугадываю то, что может сказать генерал, когда я положу ему на стол
этот рассказ. Вызывает ли доверие сама личность автора как бывшего
дезертира и вора-рецидивиста, отбывающего длительный срок заключения за
серьезное преступление, и способствуют ли доверию его обвинения? Что я
отвечу? Не вызывает, не способствуют, и ротный не подтвердит, и Ягодкин
опровергнет. Но для меня эти обвинения были и весомы и убедительны. Я не
подсказывал своей версии Клюеву, он рассказал именно то, что происходило в
действительности. И пусть его рассказ был местью за анонимку, я не
интересовался психологическими мотивами этой мести, но я нашел наконец тот
кончик ниточки, которую нужно было тянуть и тянуть, разматывая весь
клубок.
Утром прихожу в управление, а Жирмундский уже ждет меня.
- Что-нибудь случилось, Саша?
- Увы, ничего. Наблюдение за Родионовым пока безрезультатно. Ни в
дирекции, ни в парткоме на него не жалуются: механик, мол, опытный,
работает старательно. С кем общается, говорят, не знаем, в личную жизнь не
вмешиваемся. Правда, его сосед по рабочему месту, тоже автомеханик,
Мельников по фамилии, чуть больше сказал: "С кем дружит он, товарищ майор,
я тоже не ведаю: домами не общаемся. Правда, "соображали" вместе не раз,
после работы, конечно, но друзей тут у Фильки нет. Да и о своих делах у
него всегда рот на замке. Пить, мол, с вами пью, а в душу не лезьте. Вот
так, - говорит, - товарищ майор, о нашей с вами беседе я, конечно,
трепаться не буду, знаю, что не положено, но сказать вам ничего более
существенного не могу". Да, пожалуй, и я, Николай Петрович, ничего более
существенного к рассказу его не добавлю. В круг Филиных связей еще не
проникли, характер его работы на Ягодкина пока неясен.
- Пока, Саша, пока, - повторяю я Жирмундского. - Родионова на зубок
взяли? Взяли. Вот что-нибудь да и выяснится. Кстати, генерал у себя?
- В ближайшие дни его не будет.
Внутренне, думаю, я даже доволен. Не будет скептического разговора о
ценности привезенного мною документа. Во всяком случае, этот разговор
откладывался.
- Пожалуй, так даже лучше. Через два-три дня доклад будет полнее. А
пока подытожим, что уже найдено.
И я передаю Жирмундскому письменное признание Клюева. Майор читает
его, перечитывает, потом долго глядит на меня без улыбки.
- Любопытный документ, - говорит он наконец. - Только вряд ли он
обрадует генерала. Хочешь, я подскажу тебе его слова? - Жирмундский
наклоняется над столом, как это делает генерал, и довольно похожим голосом
начинает: - Ну, допустим, завербовали тогда немцы вашего Ягодкина, а что
дальше? Туман, гипотезы, пока не схватили за лапу Ягодкина. И что вообще
делает когда-то завербованный Ягодкин, кроме протезов в своей поликлинике?
- Тут Жирмундский, сыграв генерала, продолжает уже своим голосом: - Я даже
знаю, что ты ему скажешь на это. Что у нас есть теперь право на подозрение
и несомненный вывод для следствия.
- Вот мы и поведем с тобой это следствие, - говорю я. - С чего
начнем? Непосредственно с Ягодкина. И проникнем наконец в загадочную для
нас область филателии.
- Я уже нашел для этого подходящего парня, - подводит итог
Жирмундский. - Старший лейтенант Чачин из отдела полковника Маркова. И с
тем и с другим уже согласовано.
- Где же он, твой Чачин?
Жирмундский смотрит на часы.
- Думаю, что сейчас уже в приемной.
- Зови.
В кабинет входит спортивного вида парень лет тридцати, русоволосый и
миловидный, похожий на любого из наших молодежных экранных героев, когда
их показывают на лесах стройки или в поле на тракторе. Некогда коротко
стриженные волосы успели уже отрасти до современного уровня парикмахерской
моды, на верхней губе пушились недлинные блондинистые усы, на щеках у
висков обозначились бачки, и очевидная небритость была явно не к лицу
нашему ведомству.
- Разрешите объяснить, товарищ полковник, - рапортует он не без
смущения. - Я только что с самолета. Вернулся из командировки и даже
побриться не успел. Товарищ майор не разрешил, приказал явиться таким, как
есть.
Я понимаю ход Жирмундского. Парень нужен нам именно таким, как есть,
именно в том же мятом замшевом пиджаке и цветастой рубашке без галстука.
Но я все-таки спрашиваю:
- Таким и разгуливали в своей командировке?
- Для маскировки, товарищ полковник.
- Разрешаю побриться. Но усов и бачек не трогайте. И не стригитесь.
Так вот, с этой минуты вы поступаете в наше распоряжение. В свой отдел
пока не возвращайтесь, все уже согласовано.
- Есть, товарищ полковник.
- Называть меня можете Николай Петрович. И садитесь, пожалуйста.
Говорят, вы марки собираете?
По глазам его вижу, что он ничего не понимает. И очень уж хочется ему
узнать, в чем дело.
- Со школьных лет еще, Николай Петрович. Только в университете всю
коллекцию обновил и скорректировал.
- Что значит "скорректировал"?
- Тематически. Собираю только русские марки, дореволюционные. А
советские - только об авиации.
- Хорошую коллекцию собрали?
- Говорят, хорошую.
- Кто говорит?
- Собиратели.
- Вот мы и хотим ввести вас в этот круг, а конкретнее - в Общество
филателистов.
- А я давно уже член общества. Даже на выставку марок в Ленинской
библиотеке кое-что из моей коллекции взяли.
Я развожу руками.
- Засвечен твой кандидат, майор. Со старта засвечен.
Сообразительный Чачин сразу же понял меня и опережает с ответом
Жирмундского.
- В обществе не знают, где я работаю.
- Это точно?
- Я никому о работе не говорил, да там и не интересуются, где кто
работает. Только и речь, что о марках да выставках.
- Так в анкете же есть все данные.
- А я вступал в общество, когда еще в университете учился.
- На юридическом, - говорю я Жирмундскому. - Нам это может и
помешать. Куда идут с юридического, сам понимаешь. Могут и к нам.
- Нет, - радостно улыбается Чачин: он уже понял смысл моей реплики, -
я тогда на филологическом был. На юридический перешел после первого курса.
- Часто бываете в обществе?
- Больше в марочных магазинах и на почте - там у меня есть девушка,
которая подбирает для меня марки, только что выпущенные. А в обществе не
был с того дня, когда мою коллекцию на выставку отобрали. Она и сейчас там
висит.
- Теперь будьте в своем собирательстве несколько пошумнее. И
общайтесь с марочниками. У вас свободные деньги на марки есть?
- Для только что выпущенных много не нужно, а на редкие я все
сбережения ухлопал. Уже мать жалуется.
- Вы женаты?
- Холост.
- Отлично. Нам удобнее. Если в связи с заданием возникнет
необходимость в женской компании, не уклоняйтесь. Вас как зовут?
- Сергей Филиппович. Чаще Сережей.
- Значит, Сережа Чачин. Это и будут ваши позывные для связи. Никаких
званий! В комитете больше не появляйтесь. Будем встречаться у майора - он
тоже холостяк. А поскольку мы вас отправляем в командировку...
- Куда, Николай Петрович?
- В Москву. В общество собирателей марок, где бы они ни собирались.
Говорите всем, что в отпуск не поехали, а отпускные пустили на пополнение
коллекции. А если спросят, где вы работаете, скажете, что у одного
профессора. У вас есть приятели среди собирателей? Ну и отлично.
Похвастайте, что в скором времени поедете туристом в какую-нибудь
капстрану - поохотиться за марками. Редкие марки вам, мол, для обмена
пригодятся. А задание ваше состоит в том, чтобы этот намек дошел до
сведения некоего Ягодкина.
- Знаю его.
- Знакомы?
- Нет. Только видел его недавно на выставке марок в Ленинской
библиотеке. Потом ребята говорили о его выставочной коллекции. Редчайшее
собрание марок, связанных с историей полярных исследований.
- А можно, скажем, такую коллекцию за год собрать?
- Сомнительно.
- Вот и узнайте все, что сможете, об этом собирателе. Добейтесь
личного знакомства и сделайте так, чтобы эта возможность была случайной. В
общем все.
В субботу мы едем в стоматологическую поликлинику. Она закрыта по
воскресеньям, а суббота - неприемный день, когда из медицинского персонала
дежурит только одна медсестра на случай экстренного вызова стоматолога на
дом. И суббота - единственный день, когда мы без помехи можем проверить
клиентуру Ягодкина.
Предварительно договариваемся с директором, просим назначить дежурной
опытного, давно работающего здесь человека, способного обеспечить нам
секретность нашей проверки. Директор сразу же объясняет нам, что дежурит в
субботу именно такой человек - старшая медицинская сестра Корнакова, и
робко спрашивает, нужно ли ему тоже быть в поликлинике. Мы поясняем, что в
этом нет необходимости, пусть он предупредит сестру о нашем визите.
- У тебя есть план проверки? - интересуется Жирмундский.
- Какой еще план? Просмотрим регистрационные карточки пациентов
Ягодкина за последние два года и отложим наиболее существенные.
- А принцип отбора?
- Элементарно прост. Во-первых, отберем карточки тех, кто работает в
учреждениях военного ведомства или в так называемых "почтовых ящиках".
Во-вторых, тех, кто был у него за эти два года всего однажды или два-три
раза, но с большим многомесячным промежутком, да и то лишь на одном
приеме. Ведь за полчаса или час на одном приеме не поставишь даже коронки.
Вот мы и сопоставим один прием стоматолога с его диагнозом в медицинской
карточке. И, в-третьих, отберем всех, кто живет не в Киевском районе,
потому что для их обслуживания требуется специальное разрешение директора
или ходатайство лечащего врача.
- Для такой проверки двух человек мало. Там прорва регистрационных
карточек.
- Почему двух? Мы прихватим с собой еще двух-трех оперативных
работников помоложе. А сами просмотрим уже отложенные карточки - и
бесспорные и сомнительные. А потом отцедим наиболее интересные.
- А если самых интересных Ягодкин принимает без регистрации?
- Не думаю. Ягодкин не работает дома. Следовательно, любой "левый"
заказ может быть выполнен только из материалов поликлиники и силами ее
зубных техников, а оплачивать их работу должен сам Ягодкин из своего
"левого" гонорара. Это затруднительно и невыгодно. Проще зарегистрировать
пациента и официально оформить его заказ. Дополнительный же гонорар
стоматолог получает, как говорится, с глазу на глаз без хлопот и дележки.
Значит, и такие заказы не минуют регистратуру.
В поликлинике нас встречает директор - не удержался все-таки, приехал
полюбопытствовать - и дежурная медсестра Корнакова, похожая на строгую
учительницу старших классов.
Здесь непривычная для поликлиники пустота. Нет обычной суеты в
коридорах. Тихо. Не звонят телефоны. Не мелькают белые халаты врачей.
Нас четверо - меня и Жирмундского сопровождают старшие лейтенанты
Строгов и Ковалев. Все в штатском, что, по-моему, даже озадачивает
директора.
- Целая делегация, - недоумевает он. - Чем обязан?
- Ничем, - говорю я. - Ваше разрешение ознакомиться с картотекой
пациентов поликлиники мы уже получили по телефону. А сейчас, собственно, и
начинается наша работа.
- Поднять всю регистратуру? - восклицает он. - Это же бездна работы.
А могу я спросить зачем?
- Спросить можете. Нам необходимо установить по регистрационным
карточкам некоторые данные некоторых пациентов. Не всех, конечно. Подымать
всю регистратуру не будем. Нас, в частности, интересуют лишь некоторые
пациенты доктора Ягодкина.
Глаза у директора круглеют, он даже руками всплеснуть готов.
- Михаила Федоровича! Так ведь он лучший протезист поликлиники. Самый
честный и добросовестный. Только зарплата и никаких "левых" заработков.
- Нас не интересуют ни левые, ни правые заработки ваших врачей вообще
и Ягодкина в частности. Мы ни в чем его не обвиняем. Нам нужен не он,
повторяю, а кое-кто из его пациентов. Вот мы и настаиваем на соблюдении
строжайшей секретности нашей проверки. Никто, кроме вас и товарища
Корнаковой, не должен знать о ней, и тем более Ягодкин. Незачем бросать
даже малейшую тень на врача, репутация которого вне подозрений.
- Но карточки у нас лежат не по фамилиям врачей, а по алфавиту, -
...Закладка в соц.сетях
