Жанр: Детектив
Повести
...бездарен, нечего и лезть, куда не следует! Зачем
ты выходила замуж, а? Какой с тебя толк? Я удивляюсь, что восемнадцать лет
назад ты сумела родить Ксюху: это ведь чисто женское дело! На твоем месте
я бы не вылезал из брюк! Хотя мужчины сегодня готовят лучше женщин...
И он ушел ужинать к соседу-хирургу, который как раз и принадлежал к
числу "готовящих мужчин", любил это занятие и, конечно же, чем-то вкусным
Стасика накормил.
А сейчас Наталья вновь рискнула приготовить блинчики, потому что
досконально выяснила рецепт у коллеги-дикторши, все подробно записала,
встала сегодня ранехонько, потренировалась и сотворила, на ее вкус. Нечто
с большой буквы. Ксюха, во всяком случае, убегая в институт, Нечто
оценила.
Но, говоря мужу о блинчиках, мамуля ожидала чего угодно - иронии,
издевательства, недовольства, обвинений в глупости: она сознательно шла на
риск, потому что, будучи оправданным результатами, он мог поднять Наталью
в глазах Стасика. Но Стасик-то, Стасик: "Это именно то, что мне
хотелось..." И ни намека на иронию, на издевку - тут Наталья голову
прозакладывать готова!
...Он вышел из ванной, сел за стол, густо намазал блин клубничным
вареньем, сваренным старушкой тещей из Бирюлева-Пассажирского (не в маму
дочка пошла, не в маму), откусил краешек, ловя губами стекающее варенье,
даже пальцем себе помогая, запихивая в рот клубничину, прожевал,
проглотил, запрокинул голову, глаза закатил и сделал так:
- М-м-м-м-м-м-а-а-а-а... - что в устах Политова означало высшую степень
блаженства.
И отправил остаток блина в рот.
Короче, чтобы не утомлять читателей описанием утренней трапезы героя,
скажем лишь: слопал (другого слова не подобрать!) Стасик двенадцать штук
блинов и полбанки варенья, запил все полулитровой кружкой кофе с молоком,
что в весовом и калорийном итоге составило для Политова величину
невозможную: он весьма блюл фигуру, следил за весом, никаких излишеств в
еде и питье себе не дозволял.
Согласимся, факт подобной объедаловки сам по себе странен, но отнюдь не
говорит о каких-то сдвигах в психике Стасика. Вспомним, что накануне он
заснул, не отужинав; признаем, что продукт питания удался Наталье на
славу; учтем крепкий и без сновидений сон героя, его по-утреннему славное
настроение и сделаем вывод: указанный факт - из числа рядовых. Наталья не
глупее нас с вами, а уж Стасика знает много ближе, она все вспомнила,
признала, учла - и сделала тот же вывод.
Но что ее по-прежнему волновало, так это престранное поведение мужа.
Всегда он вставал из-за стола, говорил дурацкое: "Хоп!" - и уходил.
А когда пребывал в настроении вальяжно-игровом, то мог позволить себе
нечто вроде: "Премного благодарствуем, хозяева дорогие, убываю от вас сыт,
пьян и нос в табаке".
На что Ксюха, которая вышеупомянутого Н.Н.Еврейнова тоже читала, сама
иной раз дома в кого-то поигрывала, но официально, вслух его теорию
"театра для себя", его элегантную мысль о преэстетизме театральности
начисто отвергала и дома и среди коллег-студентов вела борьбу с ее
воплощением в жизнь, - так она, нетонкая, с лету вворачивала: "Из
Островского, папочка?"
Тут опять могло возникнуть два варианта. Один благостный, вариант
"доброго папы": "Плохо нынче в театральном драматургию преподают. Это,
птица моя сизокрылая, не Островский, а русский народ, чей язык, великий и
могучий..." - и так далее.
Во втором варианте, если настроение у Стасика было не очень, не игровое
было настроеньице, он рявкал походя: "Как с отцом разговариваешь,
девчонка?!"
Следом, слово за слово, могла и ссора покатиться, и только Наталья,
мудрая и тактичная мамуля, умела ее в зародыше придушить.
А сегодня, откушав блинков с вареной клубничкой, Стасик мамуле опять
ручку поцеловал, низко склонив голову, что обычно делать не любил: лысинка
у него на макушке пробилась, тщательно скрывал он ее, начесывал волосы,
стеснялся.
- Спасибо, Наташенька. Очень вкусно!
Ну что с мужиком сталось - чудеса, да и только! И ведь приятно было
Наталье обрести мужа в некоем новом качестве, но, связывая изменения в
характере с причиной аварии, с тем пресловутым эпилептиформным (ах, слово
мерзкое!) расстройством сознания, Наталья, естественно, волновалась. Ну,
хорошо, думала она, стал муж вежливым, ласковым, нежным - принимаем! А
вдруг еще что-то новое появится и проявится? Страшно!.. Страшно было
Наталье ожидать нового, за двадцать лет от таких сюрпризов отвыкла. Да и
где гарантия, что все это не игра, не очередной "театр для себя"?
Наиграется - и надоест. В новую роль впадет. Опять страшно...
Хотя Наталья и утверждала, что все слова и поступки Полигона заранее
может предугадать, предсказать, предвидеть, Стасик тем не менее бывал
абсолютно непредсказуем даже для нее, не говоря об окружающих. Ясный в
целом, он легко варьировал себя в мелочах, в пустяках, а из пустяков
подчас выстраивался совсем неожиданный Стасик. В любом деле - деле! -
всегда бесстрашно отстаивающий собственные принципы, ту правоту, в коей он
убежден, отстаивающий даже в ущерб себе, Стасик мог, например, как член
худсовета театра, легко согласиться на замену в спектакле лучшего актера
худшим только потому, что худсовет бездарно затянулся, а Кошка уже полчаса
ждала его в Ленкиной квартире. Нетерпимый к пьянству, заставивший дирекцию
уволить из театра талантливого, но запойного парня, уволить, зная, что тот
пропадет вне сцены, что быстро растратит себя по проходным эпизодам в
кино, Стасик тем не менее раз в неделю вручал пятерку электромеханику дяде
Мише, большому любителю "раздавить маленькую", вручал и говорил: "Только
не больше одной, ладно, дядь Миш? И дома, не в театре..."
И дядя Миша честно выполнял просьбу Стасика.
Ленка как-то спросила: "Какого черта ты его спаиваешь? Ты же у нас
борец с алкоголизмом!" "Я его _лечу_", - загадочно отвечал Стасик, а что
он вкладывал в сие понятие, не объяснял, как необъяснима была и симпатия
его к старику механику.
Таких примеров алогичности _программного_ поведения Стасика можно
привести много. И Наталья, и Ленка, и Ксюха, и даже Кошка-Катька - они
знали разного Стасика. Разного, но... одинакового. Непонятно? Поясним. Все
эскапады Политова, все его "фортибобели", роли его многочисленные, как бы
странно порой они ни выглядели, в общем-то укладывались в единый образ, не
меняли его кардинально, но добавляли ему лишние краски, оттенки, полутона.
Это, кстати, работало на Стасика. Кто-то говорил: "Представляете:
такой-такой и вдруг - такой!"
А другой сообщал: "Или недавно так-так и вдруг - вот та-ак!"
Красиво...
И уж если мамуля считала мужа человеком-компьютером в смысле
запрограммированности слов и поступков, то - математики подтвердят! - у
любого компьютера бывают сбои, отказы, но они не влияют на работу машины в
целом и легко устранимы опытными программистами.
Естественно возникают два вопроса.
Первый. Считать ли нынешнее поведение Стасика сбоем, и, если так, долго
ли он продлится?
Второй. Достаточно ли опытный программист Наталья, чтобы с этим сбоем
сразиться?
Поживем - увидим...
А пока Стасик оделся в чистое, в добротное, и Наталья обеспокоенно
поинтересовалась:
- Далеко?
- На телевидение, мамуль. У меня запись.
- Запись у тебя в двенадцать. - Наталья отлично знала деловое
расписание мужа, подчеркиваем - деловое. - А сейчас без четверти
одиннадцать. Куда в такую рань?
- А дойти?
- Как дойти?
В обычное время - уже подобная ситуация описывалась - Стасик ответил
бы: "Ногами". Но сейчас терпеливо объяснил:
- Мамуля, я не сяду в транспорт, я же говорил.
Наталья заинтересовалась.
- А если у тебя дело где-нибудь, ну, я не знаю, в Ясеневе, например.
Тоже пешком?
В Ясеневе, напомним, жила Кошка.
Хочется верить, что названный Натальей район был выбран наугад, только
лишь ввиду сильной отдаленности его от центров мировой культуры, иными
словами, без всякого подтекста. Но Стасик невольно насторожился.
- Что мне делать в Ясеневе?
- Я к примеру, - подтвердила Наталья наши с вами надежды.
- Ах, к примеру... Полагаю, что туда мне идти не понадобится. Слишком
далеко.
- А если понадобится? - настаивала Наталья.
- Пойду пешком! - отрезал Стасик.
Он представил себе, как провожает Кошку домой; он представил себе
тонкую и ломкую Кошку, бредущую через всю Москву на высоченных каблуках;
он представил самого себя, возвращающегося в родные Сокольники часа в три
ночи, - и внутренне содрогнулся. Ноги отваливаются, Наталья - в гневе,
утром не встать... Ужас, ужас!
Поэтому дальнейшее обсуждение проблемы пешего хода он быстренько
скомкал, заявив:
- Не жди меня к обеду, родная. Могу не успеть, а ты уже уйдешь... До
вечера! - И тронулся в свой первый туристский маршрут: по Сокольническому
валу, по Сущевскому, направо - на Шереметьевскую и так далее, и так
далее...
Сошел с ума Стасик или нет - это еще бабушка надвое сказала, но в
прежней точности ему было не отказать. Ни разу пешком в Останкино не
ходил, а все рассчитал безошибочно, ровно без пяти двенадцать предъявил
постовому у входа на ЦТ декадный пропуск и тут же встретил знакомого,
который спросил:
- Старичок, говорят, ты сильно разбился?
Слухопроводимость столичной атмосферы должна рассматриваться учеными
как особое физическое явление.
- Насмерть! - ответил Стасик, не любивший сплетен, и устремился в
студию.
Молодежная редакция готовила передачу о театре. Не о конкретном
театральном коллективе, но о театре вообще, о немеркнущем искусстве
подмостков и колосников, о его непростой философии и еще более трудной
психологии. Стасика отсняли на прошлой неделе, он наговорил в камеру массу
умностей: в умении красиво говорить он давно преуспел, за что его нежно
любили телевизионные деятели. В передаче Стасик говорил о своей любви к
театру, о самоотверженности профессии, о ее популярности - о ней он имел
полное представление, поскольку числился членом приемной комиссии
института, - ну, и прочие высокие слова произносил в микрофон.
Однако требовалось кое-что доснять. Стасик, например, хотел по-отечески
побеседовать с теми, кто завалил ЦТ письмами с тревожным вопросом: "Как
стать актером?".
Текста Стасик не готовил заранее, предпочитал экспромты, тем более что
передаче еще клеиться и клеиться, можно будет случайные неточности или
благоглупости триста раз переснять. Стасик лишь предупреждал режиссера и
редактора о теме выступления, перечислял узловые моменты, а то и
просто-напросто вставал перед камерой (или садился - зависело от фантазии
режиссера) и начинал изливать душу. Душа его изливалась правильно, в
приемлемом русле, мелей и водопадов в течении не наблюдалось. В студии
сидела Ленка.
- Здравствуй, птица, - сказал ей Стасик. Всех, кроме мамули, женщин он
ласково называл птицами, иногда - с добавлением эпитетов: сизокрылая,
мудрая, склочная, красивая, злая - любое прилагательное, подходящее к
случаю. Обращение было чужим, заемным, подслушал его в каком-то спектакле
или в телевизоре, вольно или невольно взял на вооружение. Удобным
показалось. В слове "птица" слышалась определенная доля нежности по
отношению к собеседнице, и, главное, оно исключало возможную ошибку в
имени. А то назовешь Олю Таней - позор, позор!..
- Здорово, - ответила Ленка. - Премьерствуешь?
- Помаленьку. Ты слыхала, что я вчера утонул, разбился, убит хулиганами
и уже кремирован?
Ленка хмыкнула.
- Слыхала. Про "утонул" и про "разбился". Про хулиганов - это что-то
новенькое... Но я в курсе: вчера мне звонила Наталья и сообщила
каноническую версию.
- Ты не разубеждай никого, - попросил Стасик. - Пусть я умер. Я жажду
Трагической славы... Да, кстати, а ты чего здесь?
- Пригласили. У Мананы, - женщина по имени Манана являлась режиссером
передачи, - грандиозный замысел: твой монолог заменить нашим диалогом.
Она внимательно смотрела на Стасика: ждала _реакции_.
- Да? - рассеянно спросил Стасик, оглядываясь по сторонам, ища кого-то.
- Толковый замысел. Мананка - молодец. А где она?
- Скрылась. Попросила меня сообщить тебе о диалоге и скрылась. Боится.
- Кого?
- Тебя, голуба. Ты же у нас го-ордый! Ты же мог не пожелать разделить
славу. Даже со мной, со старым корешом...
- Я гордый, но умный. И широкий. Диалог интереснее монолога, это и ежу
ясно. А диалог с тобой - только и мечтать!
Ленка, именно по-птичьи склонив на бок маленькую, под пажа причесанную
головку, разглядывала Стасика, пытаясь, как и мамуля, понять: шутит Стасик
или нет. Не поняла, спросила:
- Слушай, может, Наталья права?
- В чем?
- Ты стал благостным, как корова.
Ленка не заботилась о точности сравнений. Стасик знал ее особенность и
не стал выяснять, почему корова благостна, почему благостен он сам и
прочие мелочи. Он отлично понял, что хотела сказать Ленка.
- Версия о сумасшествии?
- Ага.
- Мамуля права: я сошел с ума, с рельсов, с катушек, с чего еще?.. Ты
хоть к передаче готова, птица моя доверчивая?
- В общих чертах. - Обернулась, крикнула куда-то за фанерные щиты с
наклеенными на них театральными афишами - славный уют телевизионной
"гостиной". - Манана, выходи, он согласен. Он сошел с ума.
Из-за щитов вышла толстая черная Манана, украшенная лихими
гренадерскими усами. Она смущенно усмехалась в усы.
- Стасик, - сказала она басом, - такова идея.
- Хорошая идея, - одобрил Стасик. - Давайте начинать, время - деньги. Я
теперь сумасшедший, и с меня взятки гладки. Я могу все здесь поломать, и
меня оправдают.
- Ты только выступи по делу, - попросила Манана. - А потом ломай на
здоровье.
- Птица, - высокомерно спросил Стасик, - разве я когда-нибудь выступал
не по делу?
- Что ты, что ты, Стасик! - испугалась Манана официально сумасшедшего
артиста. - Я просто так, я автоматически... И Ленку тащи за собой.
- Ленка сама кого хошь потащит. Как паровоз... Мы сидим или стоим? Или
бегаем?
- Сидите, сидите. Вон кресла... - Похлопала в ладоши: - Приступаем!
Давайте опустим все-таки долгие и крайне суетливые подробности
подготовки к съемке, бессмысленную для непосвященного беготню гримеров,
телеоператоров, звукооператоров, помощников, ассистентов, осветителей,
давайте даже не станем описывать нудный момент поиска заставки и -
наконец-то! - появление ее на экране монитора. Давайте сразу начнем с
первой фразы Стасика, сказанной "в эфир" и весьма насторожившей
битую-перебитую, видавшую виды, имеющую тыщу выговоров и полторы тыщи
благодарностей усатую режиссершу Манану.
А первая фраза была такой:
- Привет, Ленка, - ослепительно улыбнулся Стасик, - рад поговорить с
тобой на вольную тему. - И тут же добавил вторую: - Ведь нечасто
приходится - именно на вольную, верно?
Ленка на секунду сдавила челюсти, мощно напрягла скулы - лучшее
средство, чтобы сдержать смех, - и ровно ответила:
- Я тоже рада, Стасик.
В аппаратной звукорежиссер вопросительно посмотрел на Манану: не
сказать ли "стоп"? Манана чуть помолчала, пораскинула мозгами. Переводя
взгляд с монитора на огромное звуконепроницаемое стекло, через которое
просматривалась студия сверху, отрицательно покачала головой: мол,
подожди, успеем, а вдруг это как раз _то самое_...
- Так что за тема? - продолжал Стасик. - Как стать артистом? Об этом
нам пишут тысячи юных дарований, мечтающих о карьере кинозвездочки,
театральной кометки? Об этом, об этом, не отпирайся, - настаивал Стасик,
хотя Ленка и не помышляла отпираться. - Но я изменил бы вопрос, а значит,
и тему. Я бы спросил: зачем становиться артистом? Я задал бы этот вопрос
шибко грамотным, умеющим писать письма - научили на свою голову! - и
ответил бы им: _незачем_!
Ленка, знающая Стасика ничуть не хуже Натальи, а кое в чем даже
получше, голову прозакладывала: Стасик говорил всерьез. Злость слышалась в
его голосе, злость на всех тех, кто ему самому докучает милыми
откровениями: "Ах, у вас такая насыщенная жизнь! Научите, научите!", тех,
кто заваливает театры, киностудии и телецентры своими сопливыми мечтами,
тех, кто с бессмысленным упорством штурмует актерские факультеты...
И, к слову, тех, кто придумывает передачи для молодежи, в коих всерьез
пытается ответить на "вопрос века": "Как стать актером?"
Ленка, как пишут в газетах, целиком и полностью была согласна со
Стасиком, но он побывал в аварии, а она - нет, он сошел с ума, как
утверждает мамуля, биясь о телефонную трубку, а Ленка - не сошла, увы!
Ленка не могла себе позволить увести телепередачу от намеченного Мананой
русла. Будучи грубоватой и прямой, она все же не обладала легкой наглостью
Стасика и берегла свою репутацию "серьезной" актрисы. И еще она хорошо
относилась к Манане. Поэтому Ленка сказала:
- Ты не совсем прав, Стасик. Далеко не всех, кто пишет такие письма,
стоит осуждать, - когда надо, Ленка умела держать речь без обычных "на
черта", "фуфло" или "до лампочки", умела строить фразу литературно
грамотно, стройно и даже куртуазно. - Есть среди них наивные, не ведающие
про тяготы нашей работы, а есть действительно влюбленные в театр, есть
способные. Ты согласен?
Манана в аппаратной облегченно перевела дух.
Не рано ли?..
- Ничуть! - не согласился Стасик. - Не могу согласиться. Все, кто
_пишет_, - потенциально бездарны. Исключений нет! Возможно, они будут
хорошими инженерами, слесарями, они станут славно рожать детей и гениально
жарить блинчики, но актеров из них не выйдет никогда. Ни-ко-гда! Ну-ка
скажи, птица, ты в юности мечтала об актерской карьере?
- Ну, - привычно бросила Ленка, нечаянно подпадая под тон, заданный
Стасиком, под тон, явно не подходящий для официальной телепередачи, даже
на минутку - с этим "ну"! - становясь обыкновенной, а не экранной Ленкой -
умной и интеллигентной дамой-эмансипе.
- Баранки гну, - автоматически ответил Стасик, но, вспомнив, где
находится, поднял лицо к окну аппаратной и крикнул невидимой из студии
Манане: - Вырежи потом, ладно? - И продолжил: - А письма любимым актерам
писала? На "Мосфильм" писала? На Шаболовку, на тогдашний телецентр,
писала?
- Нет, конечно, - засмеялась Ленка. - Мне некогда было.
- А чем ты, интересно знать, занималась?
- В школе училась. В Щукинское готовилась.
- С первого захода попала?
- С первого.
- А те, кто пишет, на предварительном туре отваливают, как в море
корабли. И ладушки: туда им и дорога! Может, писать перестанут,
гра-фо-ма-ны... О чем мы здесь говорим, Ленка? Ты не хуже меня знаешь, как
эти дураки и дуры - дур, правда, гораздо больше! - портят нам жизнь. Как
они нас караулят, как звонят по ночам, как пишут - опять пишут! -
записочки. Взял бы автомат, выстроил бы всех и...
- Стоп! - прогремел в студии командирский бас Мананы. - Ну-ка,
родненькие, подождите", я сейчас спущусь, разберемся...
Осветители вырубили свет. Стало значительно темнее и прохладнее.
Ленка встала из нагретого кресла, прошлась по жесткому коверону,
расстеленному на подиуме перед молчащими камерами, остановилась перед
Стасиком:
- Ты, брат, спятил?
- Сговорились вы все, да? - возмутился Стасик. - В чем я не прав, в
чем?
- Ты забыл, где находишься?
- Я прекрасно помню, где нахожусь. Но я, прости меня, не понимаю,
почему я должен говорить не то, что думаю, а то, что нужно Манане и ее
начальству.
- Потому что ты в данный конкретный момент работаешь на Манану и ее
начальство. - Тяжелая, с толстыми ногами-тумбами, Манана ходила по студии
в мягких растоптанных тапочках, вот и подкралась неслышно, хотя не ставила
перед собой такой цели. Скорее, она бы сейчас охотно выполнила
недосказанное последнее желание Стасика - про автомат, только прицелилась
бы как раз в Стасика с Ленкой, а вовсе не в тех телеабонентов, что вызвали
к жизни описываемую передачу. - Стае, я тебя не узнаю.
- Сумасшедший, да?
- Нет, дорогой, ты не сумасшедший, ты хуже: ты провокатор. Ты зачем про
автомат сказал? Ты хочешь, чтоб меня уволили? Ты говорил, что все
бездарны, - я молчала. Ты говорил, что они дуры, - я не вмешивалась. Я все
писала! Ты со мной не первый раз работаешь. Нам с тобой хорошо было: ты
меня понимал, я тебя понимала. - Манана, родившаяся и выросшая в Москве,
говорящая безо всякого намека на акцент, когда волновалась, строила фразы
так, что они выглядели этаким подстрочником-переводом на русский. - Я тебя
просила: Стасик, дорогой, поговори о работе актера, расскажи о том, какая
она очень трудная, объясни, что слава - ерунда, тактично поговори, как с
детьми, не обижай их. А ты что?
- А я, Мананочка, не Песталоцци и не Макаренко. У меня иная
специальность. И когда я сижу на приемных в институте, я от бездарей не
скрываю, что они бездари.
Подала голос Ленка:
- Стасик, не заносись, я слыхала, как ты заливаешь. "Девушка, вам надо
подумать о другой профессии, вы молоды, вы красивы, у вас все впереди, а у
нас в вузе слишком высокие требования..." Ну и так далее. Поешь, как
соловушка, только в ушко не целуешь. Хотя, может, и целуешь. Потом... Да с
таким подходом любая поверит, что ее стезя не театральная.
- Я так говорил? - удивился Стасик.
- Точно так.
- Тогда я тоже бездарь. И трус. Но больше трусом не буду. Не нравится,
что я сказал, - стирай, Манана. Я в твоей передаче не участвую. Я врать не
хочу. Пока! - И пошел из студии.
- Догони его, - быстро сказала Манана Ленке. - Мне он не нравится.
Всегда такой нормальный, а сейчас... Догони, успокой. Я позвоню.
Ленка кивнула, чмокнула Манану в усы и помчалась за Стасиком, пока он
не пропал, не растворился в бесконечных и запутанных, как лабиринт,
коридорах телецентра.
Манана, подбоченившись, действительно став похожей на бочку с ручками,
неодобрительно смотрела им вслед. Быть может, прикидывала, кого пригласить
на передачу вместо Стасика.
- Будем стирать, Манана? - через репродуктор спросили ее из аппаратной.
Манана повернулась к микрофону:
- Подождем пока. Подумаем... - Отошла в сторону, сказала вроде бы самой
себе: - А вдруг именно такой передаче быть?.. Кто знает?.. Во всяком
случае, не я...
Ленка догнала Стасика в холле перед лифтами.
- Пойдем вниз, кофе попьем, - предложила она.
Стасик глянул на часы: третий час уже, домой, как и предупредил
Наталью, он не попадет.
- Лучше пообедаем.
- Уговорил.
От салата до компота полчаса пробежало. За эти полчаса у Стасика с
Ленкой, посланной Политову в успокоение, состоялся разговор отнюдь не
успокоительный.
Примерно такой:
- Допустим, Стае, ты прав, - сказала Ленка. - Сопли развешивать глупо и
недостойно. Будем говорить правду, будем жить честно, ломать крылья
мельниц. Красота! А как жить?
- Так и жить. Что, непонятно?
- Историю психа из Ламанчи помнишь?
- Надеюсь, "псих" - это неудачная гипербола, а, птица моя метафоричная?
- Парабола. Отвяжись... Помнишь или нет?
- Я пять сезонов играл этого, как ты изволила выразиться, "психа".
- И ничего не понял?
- В те годы я просто играл. Писали, что неплохо.
- Даже хорошо, кто спорит. Но ты сам говоришь: играл. А жить так
нельзя.
- Я тебе напомнил Дон Кихота? Спасибо, птица, тронут. Но, увы,
комплимента недостоин. Не заработал пока.
- А сегодня у Мананы?
- Что сегодня! Просто попытался честно сказать честную истину. Это не
донкихотство. Это пародия на него.
- Кому нужна твоя истина? Именно эта, эта, я не имею в виду истину
вообще.
- Птица, оказывается, есть истина вообще и истина в частности?
Любопытно, любопытно... А что касается девочек и мальчиков, рвущихся в
актеры ради мирской славы, так их надо крепко бить по рукам. Ради них
самих. Ради истины вообще! Бить, а не уговаривать. Пардон за сравнение, но
все эти телепередачи напоминают мне историю про некоего жалетеля, который
рубил собаке хвост по частям - чтоб не так больно было, чтоб не сразу.
- Стасик, черт с ними, с юными маньяками. Я о тебе. Ты же превосходно
умел идти на компромисс с истиной. Когда жизнь требовала. Заметь: я не
говорю - против истины. Но на компромисс.
- Мне стыдно.
- И давно?
- Какая разница! Главное - стыдно. Я больше не буду.
- Не ломай комедию, ты не ребенок. Я серьезно. Ты что, решил вступить в
ряды борцов за правду?
- Мне надоело непрерывно врать, птица. Театр для себя... Если хочешь, я
устал.
- С каких пор, железный Стасик?
- Я не железный. Я гуттаперчевый. Это меня и губит. А так хочется быть
железным! Как, знаешь, что? Как мой "жигуленок".
- Наташка сказала, что он сильно помят.
- Зато он летал, птица. И еще чуть-чуть плавал.
- Позавидовал "жигуленку"?
- В некоторой степени.
- Стасик, ты псих!
- Психи - люди вольные, бесконтрольные! Вот выправлю себе справку - и
лови меня!.. Да, кстати, ты куда сейчас?
- Домой. Потом в театр. У меня "Ковалева из провинции".
- Оставь ключик.
- Ради бога! Но прости за наглость: как твоя Кошка сочетается с любовью
к правде? Это театр для кого?
- Ах, птица ты моя мыслящая! Спасибо за информацию к размышлению. Я
пораскину тем, что осталось у меня после полета над Москвой.
- Что осталось, то сдвинулось, - сказала Ленка вставая. - Ключ будет в
почтовом ящике, как всегда. Чао!.. Да, тебя подвезти?
- Я теперь пешеход. Или не знала?
- Наталья сказала, но я, честно, не очень поверила. Надолго хватит?
- Посмотрим, - Стасик все сидел за пластиковы
...Закладка в соц.сетях
