Жанр: Детектив
Повести
...м понимаешь. Вместе с
Ермоленко и всей документацией по делу. Тоже сегодня.
- Уже вылетели. Будут часам к шести, если в пути ничто не задержит. - В
голосе Корецкого уже звучит торжество угадавшего все шесть номеров в
очередном тираже "Спортлото". - Теперь, я думаю, Александр Романович,
можно и к старухе. К псевдомамаше Сахарова. Сослаться на то, что это
какой-нибудь другой Сахаров, ей не удастся. Он все рассказал Бугрову: и
кто его мать, и где она живет и работает. И об отношениях с ней рассказал.
Не очень, оказывается, любила она сыночка. Парень о вузе мечтал, а она его
работать заставила: деньги, мол, дома нужны. Учеником к мяснику на рынок
определила; мясники, говорит, теперь лучше инженеров живут. А уходя в свой
последний бой, Сахаров так и сказал Бугрову: "Найдешь, если жив будешь, в
Апрелевке матушку, так передай ей, что подарков не шлю, а если умереть
придется в бою, так умру с честью, ни имени своего, ни Родины не
опозорив". Бугров бы так и передал, если б нашел ее по приезде, ну а
потом, как мы знаем, по совету однополчанина своего передумал. Я полагаю
завтра же ее навестить и поговорить по душам, благо основания для такого
разговора у нас имеются, если, конечно, - добавляет он, - не будет других
указаний.
- Будут, Коля, - говорю я, понимая, как огорчу я сейчас человека. - Навещу
ее я, и не завтра, а сегодня же вечером. После того, как встречусь с
Бугровым.
Корецкий долго молчит, так долго, что я уже начинаю думать, не произошло
ли где-нибудь разъединения на линии.
- Ничего не понимаю, - доносится до меня наконец его недоумевающий голос,
- вы откуда говорите, Александр Романович?
- Из Батуми, Коля. И в течение ближайшего часа отбываю в Москву.
- А как же Сахаров?
- Пока он мечется по городу в поисках билета на самолет. Надеется попасть
в Москву раньше меня.
- И вы допустите?
- Нет, конечно. Его сопровождает в странствиях целая опергруппа, надежно
его блокирующая. В конце концов, если понадобится, прибегнем к крайним
мерам.
- Будете брать?
- Зачем? Просто попросим по-хорошему не покидать теплохода до прибытия в
Одессу.
- На теплоходе палуб много, кают еще больше, а пассажиров по пальцам не
сосчитаешь.
- Зато выход один, Коля. К трапу.
- Можно и через борт. Вплавь, если плавает. А плавать он умеет - в
гестаповских школах и не тому выучат.
- Умеет, Коля! И до берега доплывет - что днем, что ночью. Только к борту
его не подпустят.
- Что ж, вам виднее, - не очень охотно соглашается Корецкий.
Пусть огорчается. Дело есть дело.
- Задержи Бугрова и Ермоленко до моего прибытия, - заканчиваю я разговор.
- Надеюсь, до семи буду, если погода позволит. Постарайся к этому времени
и Ондру найти. Сам понимаешь, как важны сейчас его показания. Бугров плюс
Ондра плюс памятник на могиле Сахарова - вот наши три роковые для Гетцке
карты. И пиковая дама из Апрелевки ему уже не поможет.
Я расстаюсь с Корецким, но телефон меня не отпускает. Звонит городской
аппарат. Мгеладзе слушает, говорит что-то по-грузински и передает трубку
мне.
- Докладывает Лежава, товарищ полковник, - слышу я знакомый баритон. На
этот раз рапорт старшего лейтенанта суховат, точен и лишен "вольностей"
вроде "генацвале" и пресловутого "объекта", оброненных им в телефонной
беседе с симпатичной стенографистской Нинико. - Звоню из отделения милиции
морвокзала, куда только что доставлен задержанный нами гражданин Сахаров.
Прорваться ему не удалось ни в Сочи, ни в Тбилиси. Правда, на
железнодорожном вокзале через носильщика достал билет на тбилисский
скорый, но проинструктированная нами милиция задержала и носильщика и
незаконного владельца билета, добытого спекулятивным путем. Конечно, потом
их отпустили, а билет вернули в кассу для продажи в порядке живой очереди.
Гражданин Сахаров в очереди стоять не захотел, а помчался в порт.
Задержись мы хотя бы минуты на две, он бы ушел: как раз в этот момент
отходила от причала "Комета" в Сухуми. Он уже прыгнул с пристани на борт,
но Торадзе успел все-таки остановить судно. Прямо с причала мы и доставили
задержанного в отделение милиции. Задержание объяснили, как вы приказали:
есть, мол, подозрение, что он выдает себя за другого, и требуется
проверить подлинность его документов. Задержанный гражданин Сахаров
проявил спокойствие и выдержку, не ругался и не кричал, только сказал, что
обжалует незаконное задержание в прокуратуру города. Ни я, ни Нодия при
этом не присутствовали - держимся в стороне, ведь нам еще придется
встречаться на теплоходе, - а участвуют в задержании Торадзе и Гавашели.
Так какие же будут указания, товарищ полковник?
- Сейчас приеду. Предупредите об этом задержанного, не называя моей
фамилии. Все.
На моих часах без пяти три. Рейсовый самолет в Москву в шестнадцать сорок.
Говорю Мгеладзе:
- Спецрейса не надо. Обеспечь место в рейсовом. У меня еще полтора часа.
Успею.
Через десять минут я уже у морвокзала. Машину на подходе останавливает
Лежава.
- Докладываю, товарищ полковник. Задержанный Сахаров вместе с Торадзе и
Гавашели находится в дежурке отделения милиции. Жду ваших распоряжений.
- Думаю, что Сахарова следует отпустить, пусть вернется на теплоход. А вам
необходимо продолжить за ним наблюдение, как мы условились. Будьте
наготове. Еще раз учтите: пловец первоклассный. В разговор не вступайте,
но, если спросит что, отвечайте вежливо и по существу. Ко мне в каюту не
допускайте: болен, мол. На теплоходе буду завтра. Тогда и поговорим.
Сахаров при виде меня не удивлен и не рассержен - видимо, был уверен, что
приеду именно я.
- Что за детские игры? - спрашивает Сахаров, когда мы остаемся одни.
- Это не игра, а операция по задержанию государственного преступника. -
Тон у меня официален и строг.
- Есть уже ордер на арест? - ухмыляется Сахаров. - Покажи.
- Это не арест, а задержание гражданина Сахарова по подозрению в том, что
он не то лицо, за которое себя выдает.
- Так ты же не в милиции работаешь, Гриднев.
- Дело гауптштурмфюрера Гетцке проходит по моему ведомству, Сахаров.
- Партбилетом рискуешь.
- Ничуть. Нарушения процессуальных норм не будет. Твердо надеюсь, что буду
иметь все основания просить прокурора о превращении твоего задержания в
арест.
- А если не дождешься?
Я развожу руками, стараясь подчеркнуть огорчение.
- Тогда твое счастье. Вернешься в Москву к своим арбатским пенатам.
Сахаров молчит, долго думает, поджав губы, потом с явным удовольствием
(как это у него получается, не понимаю) лениво потягивается и говорит:
- Есть смысл подождать, кавалер Бален де Балю. Считай, что предложение
принято.
И мы выходим вместе, как два вполне расположенных друг к другу спутника по
морскому пассажирскому рейсу. Торадзе и Гавашели исчезают, а Лежава и
Нодия, видимо, следуют за нами, должны, хоть даже я их не замечаю.
Уже выходя из лифта, решаюсь сыграть. Полузакрыв глаза, прижимаюсь к
стенке и тяжело вздыхаю.
- Что с тобой? - спрашивает Сахаров.
- Сердце, - выдавливаю я с трудом, - по-ша-ли-вает... - И еще раз вздыхаю,
приложив руку к груди.
- Я провожу тебя до каюты, - говорит он.
Я, молча кивнув, соглашаюсь. Он доводит меня до двери, но, прежде чем
открыть ее, я шепчу:
- Не вздумай удрать. Как бы я сейчас ни чувствовал себя, тебе все равно не
уйти. Возьмут тут же, у трапа. Я не бросаюсь словами, ты знаешь. - И,
открыв дверь, хрипло говорю удивленно встречающей меня Галке: - Валидол!
Сахаров, по-моему, еще стоит за дверью, и я, приложив палец к губам -
молчи, мол, - сажусь на койку и продолжаю шепотом:
- Валидола не требуется. Как только Сахаров уйдет, я незаметно должен уйти.
- Значит, все-таки летишь?
- В шестнадцать сорок.
- Вернешься завтра?
- Рассчитываю.
- А мне как держаться?
- Главное, поддерживай версию болезни. С Тамарой и Сахаровым встречайся
как можно реже. Держись сдержанно и огорченно. Все-таки я заболел и
вынужден лежать в каюте.
И мы расстались, чтобы встретиться завтра в Новороссийске.
Москва
МИХАИЛ САХАРОВ
Я иду по широкому рабочему коридору, такому же родному и близкому, как и
коридор моей московской квартиры. Останавливаюсь у двери со знакомой
табличкой, стучу.
- Входите, - отвечает голос Корецкого.
Я вхожу и с удовольствием - не скрываю этого - наблюдаю немую сцену.
Ермоленко и Корецкий. Что в их молчаливом приветствии? Радость или
смущение, тайное недовольство от внезапного визита начальства или скрытый
вздох облегчения, снимающий какую-то долю ответственности, тяжелой и,
несомненно, тревожащей.
- Из Домодедова? - спрашивает Корецкий.
- Ага.
- Почему же не позвонили, Александр Романович? Мы бы машину прислали.
- Подумаешь, Цезарь прибыл. Добрался и на такси.
Я сажусь в кресло напротив Ермоленко, оставляя Корецкого на моем привычном
месте за письменным столом, на котором теперь нет ни одной бумажки.
Педантичный Коля, или, вернее, если принять во внимание звание и возраст,
Николай Артемьевич Корецкий, в отличие от меня прячет все папки в сейф или
в ящики стола, оставляя девственно чистым зеленое сукно под стеклянной
плитой.
- А где же Бугров? - спрашиваю я удивленно.
- В столовой, - отвечает Ермоленко. Он без пиджака, в одной тенниске: в
Москве тоже батумская жара. - За полчаса до вас прибыли. Я-то успел
перекусить, а ему не удалось.
- Со щитом иль на щите? - лукаво осведомляюсь я.
- Темпов не учитываете, Александр Романович, - обижается Ермоленко. -
Стали бы мы с Бугровым спешить, если б Фемида нам не содействовала. Да и
Фортуна тоже.
Любит высокий стиль.
- А ну-ка без риторики, юноша. Серьезно. С чувством, с толком, с
расстановкой. Докладывайте.
- По порядку, Александр Романович?
- С апрелевской разведки.
- Хотелось бы начать с матери Сахарова, но о ней в заключение. А начнем с
соседей. За тридцать лет они переменились - кто умер, кто переехал, кто и
до войны Сахаровым не интересовался. Помнит его один Суконцев, старик
пенсионер. "До войны, - говорит, - складный мальчишка был, бедовый, но
услужливый. Как-то раз в огороде помог, разок или два вместе на рыбалку
ходили. А после войны только и видел его мельком, когда к матери на машине
приезжал, - сначала на "Победе", потом на "Волге". Бородатый, солидный,
словно директор треста; на меня даже не взглянул, не то чтобы
поздороваться да старика вспомнить. Но я не расстраивался: кто он мне? Не
сын, не племяш, я старше его на двадцать лет - мог и запамятовать:
подумаешь, десяток окуней когда-то вместе выловили". С опознанием Сахарова
соседями, как видите, не получилось. А довоенных дружков его я не нашел -
ни парней, ни девушек. Даже странно, Александр Романович, показалось,
словно их ветром сдуло. Указали мне на двух: Алексея Минина,
одноклассника, - вместе с ним призывался, а после войны в местном продмаге
работал, - так он за несколько месяцев до возвращения Сахарова трагически,
можно сказать, погиб: ночью его на шоссе грузовиком сшибло. Кто сшиб, как,
почему - неизвестно. Грузовик, оказывается, накануне со стоянки угнали, а
потом где-то у Вострякова бросили. Начальник милиции так и сказал: "Пьяная
авантюра - угнали, сбили, испугались, бросили". Никого не нашли. Второй,
кто бы мог опознать Сахарова, тоже отпал: мясник с рынка Василий Жмых - у
него Мишка Сахаров до призыва подручным работал. Так опять задача. Пил
Жмых крепко. В армию его не взяли - хромой; жена бросила, детей не было -
вот и пил с рыночных доходов. А когда Сахарову вернуться, Жмыха мертвым в
канаве нашли: делириум тременс, как говорят врачи. Смерть от перепоя - не
придерешься.
Я делаю предостерегающий жест рукой - остановись, мол, погоди. Навязчивая
мысль приходит в голову, я еще ее осознать не могу, но Ермоленко уже
понимающе улыбается:
- Тоже ухватились, товарищ полковник? И меня зацепило. Почему это два
человека, единственные два человека, которые близко знали довоенного
Сахарова и могли бы опознать его при встрече после войны, вдруг оба почти
в одно и то же время погибают якобы от несчастного случая?
- Не торопись, Ермолай, не кроссворд разгадываем, - прерывает его
Корецкий. - Признаков насильственной смерти не было. Теперь тем более их
не найти - дело давнее. Гипотезы о неслучайности нам ничего не дают.
- Но подтверждают версию о проникновении фиктивного Сахарова в Советский
Союз. Видимо, настоящий Сахаров был похож на Волошина-Гетцке. Их свели в
лагере - об этом вам, товарищ полковник, Бугров расскажет, он слышал все
от самого Сахарова. Ну а потом как обычно: уничтожение документов,
фотокарточек и образцов почерка "довоенного" Сахарова... Примеры работы
фашистской разведки нам, к сожалению, известны.
- Кстати, - перебиваю я, - каковы данные экспертизы по идентификации
почерков?
Корецкий вынимает папку, в которой на видном месте красуется любительское
фото памятного мне по Одессе черномундирного гестаповца Гетцке и
светловолосой Герты Циммер, симпатичной немочки с арийским профилем.
Несмотря на отсутствие бороды и тридцатилетнюю разницу в возрасте, при
желании можно увидеть и сходство между бритым Гетцке и бородатым
Сахаровым. Но только при желании - прокуратура и суд могут и усомниться.
Сходство почерков, уже известное мне из телеграфных переговоров с
Корецким, - надписи на обороте карточки и расписок Сахарова на документах
из комиссионного магазина, - более определенно. Экспертиза подтверждает
идентичность (по наклону букв, и по расстоянию между ними, и по характеру
нажима), но делает все-таки оговорочку. Экспертов несколько смущают те же
тридцатилетняя дистанция между образцами и отличие немецкой остроугольной
готики от округленной плавности русского рукописного текста. Если судья не
буквоед, оговорочка, быть может, роли и не сыграет, но кто знает,
равенство Гетцке - Сахаров и тут может быть не доказано.
- Зато с Бугровым порядок, - утешает меня Ермоленко и, зная мою шахматную
страстишку, добавляет: - Классический эндшпиль, товарищ полковник.
Смертельный и неожиданный ход конем.
Но мне почему-то невесело.
- Документы по версии Бугрова подобраны? - спрашиваю я у Корецкого.
Вместо ответа он так же молча извлекает из стола вторую папку, в которой
несколько фотоснимков и сообщение из Братиславы в двух экземплярах -
перевод и оригинал. На первом, явно любительском снимке, но снятом при
хорошем дневном освещении, два бородача в овечьих меховых безрукавках и
немецких солдатских сапогах, должно быть снятых с мертвых фашистских
карателей. В руках у обоих "шмайсеры". Позади каменный горный уступ и
прилепившаяся к скале тощенькая сосенка. Как я ни вглядываюсь в лица, не
нахожу в них ничего знакомого. На обороте снимка надпись по-русски,
сделанная, по-видимому, трофейной авторучкой: "Другу и соратнику Ване
Бугрову на память о хорошем дне. Много фашистских сволочей под этой скалой
полегло. Михаил". А ниже - другой текст, тоже по-русски, но другими, более
свежими чернилами и другим почерком: "Снято в конце марта сорок пятого
года в Словацких Татрах после разгрома отряда немецко-фашистских
карателей".
- Внизу это Бугров написал, - поясняет Корецкий. - Вот этот слева, ростом
поменьше. А это - Сахаров, - указывает он на бородача со "шмайсером",
стоящего у края обрыва. - Вот его увеличенное изображение, сделанное уже у
нас в лаборатории.
На этом снимке крупно лицо бородача, чем-то напоминающего Волошина-Гетцке.
Но только чем-то. Может быть, лоб и нос похожи, может быть, шрам,
вгрызающийся в бороду на щеке. Но, в общем-то, лица разные: и бороды
непохожие, по-разному растут и завихряются, другие глаза, другие губы. Я
сравниваю лежащий рядом снимок Сахарова из комиссионки, лишний раз
убеждающий, что действительный Сахаров отнюдь не двойник фиктивного - так,
случайное сходство, даже не близкое, а весьма поверхностное сходство лиц,
которое можно увидеть в фототеках "Мосфильма".
- Ни малейшего сходства! - радостно утверждает Ермоленко, выхватывая у
меня карточку Сахарова-Гетцке. - Все другое: и глаза-щелочки, и борода из
парикмахерской. Вот шрам только...
Торопится парень с выводами. Жаль даже охлаждать его. Но это делает за
меня Корецкий:
- Есть сходство, увы. Хоть различий, конечно, больше, но различия-то и
могут обернуться против бугровской версии. Ведь снимков довоенного
Сахарова у нас нет. На кого он похож, на того или на этого? И спросить
некого, кроме мамаши. Вот тут-то и есть закавыка.
Он прав: закавыка действительно есть, но есть и возможность ее обойти.
- Передай снимки по бильдаппарату в Одессу. Пусть проверят у Волошиной,
какой из двух бородачей больше похож на ее сына. Пошли сейчас же. Может, к
утру и ответ получим. Мне все равно раньше завтрашнего утра не вылететь.
Корецкий уходит со снимками, и мы остаемся одни. Ермоленко молчит из
деликатности, не решаясь заговорить первым. Молчу и я. Думаю... Все-таки
различия лиц на обоих снимках - это наш шанс, а не наших противников. Они,
эти различия, подкрепляют нашу основную версию. Бугров лично знал человека
на фотокарточке, снятой в партизанском краю в Словакии, знал его и живым и
мертвым, видел простреленное тело его в кустарнике близ Михалян, где стоит
сейчас приземистый гранитный обелиск с выбитыми на нем именами погибших. Я
беру снимок и читаю:
ЯРОСЛАВ МИТИЧ
АНТОН ГОЛЕМБА
МИХАЛ САХАРОВ
ЧЕСЛАВ ВОДИЧКА
Михал Сахаров! Что можно выдвинуть против этого высеченного на камне
свидетельства? Может быть, у погибшего было другое имя? Может быть, он по
каким-то причинам только называл себя Сахаровым? Но зачем русскому
советскому человеку даже на территории, занятой врагом, до последнего
дыхания боровшемуся против фашистской скверны, - зачем партизану и
антифашисту скрывать свое настоящее имя от друзей и соратников? Ведь он
назвал не только себя, но и свое местожительство в СССР, имя и адрес
матери, которой и послал слова предсмертного прощания. А может, под его
именем все же захоронен кто-то другой? Может быть, Бугров ошибся, что-то
помешало ему узнать в убитом своего боевого товарища, и не точное знание,
а только догадка обусловила список имен на памятнике? Но ведь жив и другой
свидетель, непосредственный участник последнего боя партизанской пятерки.
Я беру сообщение из Братиславы - гриф ведомства, дата, краткая
сопроводиловка к стенограмме беседы с директором телевизионного ателье в
Братиславе Ондрой Янеком.
"Вопрос. Где вы находились в феврале - марте 1945 года?
Ответ. В составе партизанского отряда майора Бенека в Словацких Татрах.
Вопрос. Расскажите о вашей последней боевой операции.
Ответ. Мы прикрывали отход отряда в районе Кропачева. Пять человек - я,
Големба, Водичка, Митич и Сахаров.
Вопрос. Вы лично видели в бою Сахарова?
Ответ. Он находился на огневой позиции в трех метрах от меня. Мы держались
около часа, пока нас всех не перебили каратели. Я был тяжело ранен, лежал
без сознания, и гитлеровцы сочли меня тоже убитым.
Вопрос. Сахаров не менял позиции во время боя?
Ответ. Нет. Михал был убит первым, и я занял его позицию.
Вопрос. Вы были уверены, что он убит?
Ответ. Пуля попала в глаз и размозжила затылок.
Вопрос. Можно ли было узнать его после смерти?
Ответ. Конечно. Лицо его не очень пострадало".
- Спасибо, Ондра. В своем братиславском ателье ты взял сейчас за горло еще
одного фашистского выродка, который думает, что ушел от возмездия.
Последние слова я невольно произношу вслух и тотчас же слышу ответный
возглас Ермоленко:
- Не ушел и не уйдет, товарищ полковник! Фактически он изобличен, и мы
накапливаем свидетельства уже не столько против него, сколько против его
псевдоматери.
Соображает Ермоленко. Это и есть направление нашего главного удара. Именно
здесь должна быть прорвана оборона Волошина-Гетцке. Если прорвем - вс„!
- Трудная старуха, - продолжает Ермоленко, - хитрая и расчетливая. Ничего
от сердца, от чувства - все от рассудка, расчета. Это не только мое
впечатление. Ни один сосед, с кем бы я ни говорил, доброго слова о ней не
сказал. Надменна, хвастлива и жадна. Летом и осенью на крылечке спит,
чтобы в сад никто не забрался. Охотничье ружье у нее для этого есть -
солью заряжено. Я, правда, не видел, но соседи уверяют, что есть.
- Сплетни, возможно.
- Может, и сплетни. Только в поселке ее никто не любит, и она никого. Все
у нее кляузники да пакостники. "Неужто все?" - спрашиваю. "Все, батюшка,
все. Клубника у меня уродится, так норовят какую-нибудь гадость
подбросить, спелу ягодку попортить". - "И ваш сын, - говорю, - потому ни с
кем здесь не знается?" - "Потому, батюшка, потому что порядочному человеку
с подонками говорить не о чем. Не того огорода капуста".
- Так и разговаривала?
- Именно так. Этакая гоголевская Коробочка, только тощая, как палка от
щетки. На слова не скупится, а ни одному слову не веришь. "Мать я
отзывчивая, сына не беспокою, от дела не отрываю, рада и минутке, какую
мне уделит..." Прямо этикетка с консервной банки. На этикетке -
материнская нежность, а в жестянке - сберкнижка. Только на последних
минутах приоткрылась - человеческим языком заговорила. Злым, но искренним.
Я ее еще раз о подарках сына спросил. "А это вас, - говорит, - совсем не
касается и отношения к мужеству советских военнопленных не имеет. И вообще
не кажется ли вам, что наш разговор несколько затянулся? - И, прямая, не
сгибаясь, подходит к двери, распахивает ее и, указывая перстом на крыльцо,
цедит сквозь зубы: - Прошу!"
Тут Ермоленко вздыхает и грустно заканчивает:
- Вот где у вас закавыка, как говорит майор Корецкий, а не в сходстве или
различии почерков и лиц. Тут лицо ясное, замороженное. Для такого
коловорот нужен, а не простое человеческое слово. Трудный у вас разговор
будет, Александр Романович.
- Боюсь, что да.
- Когда встреча?
- Думаю, сегодня.
- Прочтите мой доклад Николаю Артемьевичу. Там все подробно изложено.
- Прочту обязательно. Хотя майор Корецкий уже по телефону мне все изложил.
Во всяком случае, главное.
В этот момент щелкает дверная ручка, и я слышу голос Корецкого: "Входите,
Иван Тимофеевич". В комнату протискивается кряжистый, бритоголовый, моих
лет человек с рабочими, неотмываемыми от масла и смазки руками. Он явно не
знает, куда их девать: в карманы неудобно, за спину несподручно, по швам
не положено. Ему бы гаечный ключ да пассатижи в привычные пальцы, а тут
приходится, как газетчику, рассказывать да писать.
- Бугров Иван Тимофеевич, - представляется он.
Я приглашаю его сесть.
БУГРОВ ВСПОМИНАЕТ
- Ну что ж, начнем, Иван Тимофеевич, - говорю я, включая магнитофон.
Бугров смущается.
- Я ведь уже рассказывал все как было, товарищ следователь, товарищу
Ермоленко рассказал. Боюсь, как бы не напутать чего.
- А вы не бойтесь, Иван Тимофеевич, - успокаиваю я его, - рассказ ваш нам
очень пригодился, а сейчас я официально допрашиваю вас как свидетеля по
делу Волошина-Гетцке.
- Закурить можно? - спрашивает Бугров, неловко шевеля пальцами: ему явно
не нравится слово "допрашиваю".
- Курите и не смущайтесь. Вот, взгляните, пожалуйста, - я раскладываю
перед ним несколько фотографий. - Узнаете кого-нибудь?
Бугров долго смотрит на карточки, потом выбирает сахаровскую, говорит
неуверенно:
- Вот этот вроде на Мишу Сахарова походит. Здорово походит, а все ж не он.
Что-то не то, чужое, не могу понять что, но лицо другое...
- Где вы познакомились с Сахаровым Михаилом Даниловичем?
- В седьмом бараке лагеря для советских военнопленных в горной Словакии, в
районе Гачево-Мяты. Было это в августе или в сентябре сорок четвертого
года. В конце лета. Сахарова вместе с транспортом других заключенных
перевели из концлагеря, эвакуированною в связи с наступлением Советской
Армии. Выглядел он измученным, но держался бодро. Не то чтобы страха или
подавленности, даже душевной тоски, которой там многие наши болели, я у
него не заметил. Вот эта внутренняя гордость советская, которую не
истребили ни унижения, ни каторжный труд, и возмущала лагерное начальство
Из пяти месяцев пребывания в лагере он половину в карцере просидел. Только
однажды вдруг что-то переменилось.
- В нем?
- Нет. В отношении к нему. Меньше стали придираться на выработке, меньше
теребили в бараке. Он сразу подметил перемену и сказал мне: "Не к добру
это, Ваня. Должно быть, отправят скоро в небесную рейхсканцелярию".
Однажды наш капо, подлец, из уголовников, дезертир из штрафной роты -
Мохнач мы его называли, - направляет его к коменданту. Конец, думаем. Жду
его, а сердце болит: увидимся ли? А он и вернулся. "Ну что, - спрашиваю, -
били?" - "Нет, - говорит, - пальцем не тронули. Только непонятный был
разговор: пытали меня о том, о сем, а зачем, неизвестно". И рассказал, что
сначала нечто вроде медицинского осмотра прошел. Всего осмотрели, а шрам
на лице даже сфотографировали - именно шрам, а потом уже все лицо и в фас
и в профиль, хотя карточки наши в лагерной картотеке уже имелись. А тут
даже в рот заглянули, все зубы пересчитали, какие остались. И все
требовали: "Говори правду, а не то в расход". Может быть, они и по-другому
это называли, это я Мишины слова по-своему переиначиваю, а смысл тот. Все
чтобы по правде. Сахаров, конечно, удивляется: "Зачем все это вам? Если
шпионом хотите сделать - не выйдет. Родину не продам". А они смеются:
"Нет, шпионом ты нам не нужен, просто мы ищем среди вас людей, которых
Советская власть обидела". - "А меня, - говорит Сахаров, - она не
обижала". - "Так, может быть, - спрашивают, - родные тебя обижали?" - "А
родных никого у меня нет, - говорит Сахаров, - кроме матери. Строгая, -
говорит, - была, резкая, шалостей не прощала, но мать - это мать, и
обижаться на нее не следует". Тут они, как он рассказал, потрещали меж
собой по-немецки и сказали, чтобы в барак возвращался.
- А кто был на этом допросе в комендатуре, Сахаров не рассказывал? -
спрашиваю я у Бугрова.
- Сейчас уже не помню, - признается он. - Кажется, кто-то из лагерного
начальства и какие-то чужие штурмфюреры - не знаю я их званий, - те же
бешеные собаки в черных мундирах. Сахаров только вскол
...Закладка в соц.сетях
