Жанр: Детектив
Повести
...м не расставался. А что впереди, он знал: болезнь века - инфаркт.
Подумал уже не о предстоящей операции, а об обреченно прожитой половине
жизни. И может, лучше неожиданно просто грохнуться на пол, чем тебя
грохнут из автомата свои или чужие...
Поглядел на часы: без четверти шесть. Еще час - и погоня за "Волгой" номер
43-27...
Саблин поймал по радио машину Гриднева:
- Александр Романович, вы? Следуем за Паршиным. Сейчас у СЭВа. Вы где? Уже
на Дорогомиловской. Догоним...
Неожиданно - откуда бы? - пошел мелкий дождик. Мостовая засверкала
отражениями электрических фонарей.
- Скользко ему будет пристраиваться к Паршину, - заметил Корецкий.
- Паршин проехал. Обогнал нас, - сказал Гриднев, оставив без внимания
замечание Корецкого.
- Узнали машину?
- Я номер узнал. А паршинский хвост опаздывает.
- Слишком много машин. Как бы нам не помешали.
- Разберемся.
Проехали арку, венчающую конец Кутузовского проспекта. Говорят, она была
когда-то в конце улицы Горького у Белорусского вокзала. Одессит Гриднев не
помнил ее: бил врага в одесском подполье, воевал в действующей армии и
попал в Москву, когда ее остатки были свалены во дворе архитектурного
музея во дворе Донского монастыря. Тут, на Кутузовском, она, конечно,
уместнее, как торжественный символ Отечественной войны двенадцатого года.
Но сейчас он промчался мимо, даже ее не заметив. Дождь лил сильнее, и
мостовая стала зеркалом, в котором смешались огни "Волг", "Жигулей" и
"Москвичей". Как в кино, когда показывают погоню в дождь. Паршин шел
впереди, отставая от Хэммета на несколько метров. Их отделяли от Гриднева
две или три машины. Где-то рядом должен быть Хомутов, подумал Гриднев.
Еще три километра. Машин стало поменьше, и в пляске огней на мокром шоссе
им удалось подобраться к Паршину. Теперь все шли гуськом: Хэммет, Паршин,
Корецкий.
- Хомутов, ты где? - Гриднев включил радиотелефон.
- Здесь я, Александр Романович, иду за ними.
- Не пропусти передачу конверта.
- Камера - на всех парах. Не пропущу.
- Когда Паршин начнет приравниваться к Хэммету, - сказал Гриднев
Корецкому, - обгоняй их, но особо не отрывайся. Будем ловить момент.
Снова включил радиотелефон:
- Саблин, как у вас?
- Порядок, - ответил немногословный Саблин.
- Паршин за вами.
- Знаю, - сказал Саблин и отключился.
Гриднев внимательно следил за паршинской машиной: вот-вот увеличит
скорость. Увеличил. Отставая на полкорпуса, уже идет рядом.
- Корецкий, - предупредительно напомнил Гриднев.
- Вижу.
Корецкий нажал на акселератор, и "Волга" рванула вперед, перестроилась в
левый ряд, пошла впереди Хэммета, И Гриднев не видел, как "жигуленок"
Паршина поравнялся о хэмметовской "Волгой", пошел справа от нее, потом
Паршин протянул руку и бросил конверт в открытое окно "Волги". Все это
заняло считанные секунды. Гриднев потом подсчитал их, - ровно шесть! -
когда смотрел эпизод, снятый сразу с двух камер - Хомутовым и Саблиным.
Хорошо снятый, несмотря на скупое - дождь! - освещение...
Паршина взяли просто. Он заметил погоню и понял, что ему не уйти. Щемящая
боль в груди затуманила сознание, и он увидел впереди не асфальт дороги, а
коридор одесского гестапо с идущим навстречу гауптштурмфюрером Гетцке.
Встряхнул головой, будто разгонял видение, замигал указателем правого
поворота, перестроился, пошел к тротуару, встал.
- Вы арестованы, - сказал Саблин, открывая дверцу водителя.
Паршин не отозвался. Он сидел, закрыв глаза и запрокинув голову на
сиденье. Руки безжизненно висели по бокам.
- Обыщи его, нет ли оружия, - произнес подошедший сзади Ратомский. - Мне
что-то не нравится этот обморок.
Саблин нашел зажигалку и фляжку с коньяком. Оружия не было. Паршин открыл
глаза.
- Нитроглицерин, - попросил он одними губами, - в кармане.
- Сделано, - ответил Саблин, сунув ему в рот таблетку из тюбика,
найденного в лицевом кармане пиджака. Минуту спустя боль отпустила сердце.
- Я давно заметил слежку, - проговорил Паршин, уже оживая. - А свернув,
понял, что это конец.
- Почему же вы подарили нам Хэммета? - улыбнулся Ратомский. - Ведь вы
могли сказать ему, что за вами следят.
- Надоело быть на побегушках у барина. Мне опять в тюрягу, а ему житье
царское?
- Почему опять?
- Хватит, поехали, - оборвал его Саблин: ему не понравился этот
псевдодопрос в машине. - Евгеньев поведет свою машину. Ты за рулем, а я с
Паршиным. Ему еще надо отлежаться от сердечного приступа.
С Хэмметом тоже не пришлось повозиться. Говоря об аварии, Гриднев имел в
виду стандартную ситуацию. Корецкий резко тормозит, машина Хэммета
врезается им в багажник, и дипломат конечно же не успевает уничтожить
пакет. Как в кино! Однако обошлось без кинематографических параллелей. Обе
машины остановил у кинотеатра "Минск" красный сигнал светофора - обычная
ситуация. Корецкий мгновенно выскочил из машины и бросился назад, рванул
дверь:
- Руки на руль!..
А справа уже сидел запыхавшийся Хомутов. Их машина стояла позади.
- Успокойтесь, господин Хэммет. Сопротивление бесполезно.
- У вас нет права меня задерживать, - со злостью сказал Хэммет. - Машина
дипломатическая.
- У вас не дипломатическая машина, господин Хэммет, - оборвал его
Корецкий. - Вы забыли, что едете на "Волге" под городским номером 43-27.
- Вы об этом знаете? - искренне удивился Хэммет.
- Скорее - вижу. Будьте добры, подвиньтесь, пожалуйста.
Хэммет пересел назад, рядом с ним устроился Хомутов. Корецкий сел за руль,
и тут только красный свет светофора сменился зеленым. Инспектора ГАИ никто
ни о чем не предупреждал, об операции он и не ведал, значит, она заняла не
более тридцати секунд. Ловко!
Корецкий тронул машину и пошел на разворот. Следом за гридневской "Волгой".
Хэммет молчал. В конце концов, он имел право на раздумье. Да никто и не
торопил его. Откуда чекисты узнали время и место его встречи с агентом?
Ведь он говорил из случайно выбранного автомата. Значит, за ним следили.
Да, чекисты работать умеют.
- А задерживать меня вы не можете. Я подчиняюсь международному праву. Я
дипломат, - сказал он.
- Вы были им, пока не занялись разведывательной деятельностью, - сухо
сказал Корецкий. - Теперь, к сожалению, вы только персона нон грата, если
согласится на это наше Министерство иностранных дел. Сейчас мы отвезем вас
к нам, убедим в том, что деятельность ваша не соответствует статуту
международного права, и вызовем представителей посольства и МИДа.
Хэммет замолчал снова и молчал всю дорогу до площади Дзержинского.
Глава девятнадцатая
В кабинете Гриднева Хэммет решил, что может вести себя развязнее. Он в
точности знал, что ему угрожает. Так почему бы и не поговорить умному
человеку с умными людьми.
- Я вас узнал, - сказал он Гридневу. - Помните, в Доме литераторов?
- Помню, - кивнул Гриднев.
- Хорошо поговорили.
- Продолжим?
- Нет никакого желания. Чем это я нарушил международное право?
- Хотя бы тем, что без разрешения вашего посольства вмешались в наши
внутренние дела.
- Как? - сыграл удивление Хэммет.
- Вот в этом конверте находятся переданные вашим агентом формулы
секретного опыта лаборатории доктора физических наук Каринцева в Институте
новых физических проблем.
"Как они узнали, что Паршин агент? - подумал Хэммет. - Он был засекречен,
как невидимка. Может быть, поговорить прежде о нем, а о Максе позже?"
- Почему вы думаете, что он агент? - спросил он.
- А хотите очную ставку?
- Когда, сейчас?
- А когда бы вы думали?
Хэммет вздохнул. Значит, Паршин уже в их руках. Но он же скажет все, что
они хотят. Пусть. Он устроит ему маленькую пакость.
- Нет, говорить нам не о чем. Вы знаете хотя бы частично его биографию?
- Превращения одесского полицая: Лобуда - Чернушин - Паршин?
И об этом знают! Но у него есть еще козырная карта - Максим Каринцев.
- А вы знаете, кто нам юридически передал эти формулы? Откуда тянется
цепочка к Лобуде - Паршину?
- Знаем, - подвел итог Гриднев. - Он сделал это по нашей просьбе.
На Хэммета было страшно смотреть. Глаза сузились, щеки ввалились...
Но есть еще шпрингеровская штучка. Есть!..
- Нет, - понял его Гриднев. - История, которую вы придумали в ЦРУ для
шантажа Максима Каринцева, - липа! На фальшивые ваши документы мы
представим свои, действительные. Изобретенный вами абверовский разведчик
Мальберг ударит по цеэрушнику Хэммету.
- Подготовились? - с горьким сарказмом протянул Хэммет. Что ему
оставалось? Только умолкнуть и ждать прибытия официальных лиц. Умный
человек не мог показать своего ума. - Вероятно, и кинофильм сняли?
- Хотите посмотреть? - спросил Гриднев.
- Не хочу, - отрезал Хэммет.
Через день в том же кабинете состоялась очная ставка. В один ряд были
поставлены четыре стула. На них сидели четверо людей примерно одного роста
и одной комплекции в похожих по цвету, не новых, но и не очень заношенных
костюмах, но с разными лицами. Один - лысоватый блондин с примятым, как у
боксера, носом; другой - с сединой на висках, шатен; третий, моложавее
других, с пегими космами и трехдневной небритостью, но все безусые, как и
Паршин, А тот сидел - с каменным лицом - третьим слева.
- Пригласите Шитикова, - сказал Гриднев.
Шитиков, облаченный в ватник, старые засаленные штаны и кирзовые сапоги,
но вымытый, побритый, прежде всего взглянул на сидящих: ради кого его сюда
привели? Он долго всматривался в каждого, раза два прошел мимо ряда и
сказал:
- Пусть встанут.
Встали.
Он снова обошел их, подолгу стоял у каждого, подошел опять к третьему
слева и засмеялся:
- Не опускай головы, кореш. Все под богом ходим. Разрисовки на тебе нет,
знаю. Никогда не любил на животе голых баб расписывать. В Германии это не
принято, тоже знаю. Но укрыться от меня не сумел. Постарел старый кореш,
но мордочка та же, сытая. Что Лобуда, что Чернушин, не спрячешься. Готово,
начальники, спекся.
- Подождите в приемной, - сказал Гриднев и, когда Шитиков вышел, пригласил
Закиряна.
Старик Закирян выглядел даже моложе сидевших. Подстриженный, чисто
выбритый, в хорошо сохранившемся старом костюме, только что доставленный
самолетом из Еревана, прежде всего огляделся, поклонился Гридневу,
сидевшему за столом, кивнул Корецкому и любезно улыбнулся знакомому ему
Саблину. На людей, сидевших по стеночке на стульях, он смотрел долго. Ему
труднее было узнать полицейского знакомца из оккупированной Одессы.
Слишком много лет прошло. Против Паршина он остановился, задумался,
помолчал.
Паршин сидел, прикрыв глаза. В груди прорастала знакомая боль. И ему
захотелось помочь старику Закиряну.
- Что колеблешься, полицай? Я-то тебя сразу узнал.
Закирян закрыл лицо рукой и вновь поклонился Гридневу.
- Прошу извинить меня, товарищ полковник. Он оказался умнее. Память часто
стирает прошлое.
- Вы свободны, товарищ Закирян, - улыбнулся Гриднев. - Обратный билет в
Армению получите у дежурного. - И, обернувшись к Корецкому, добавил: - А
Шитикова отправьте на Петровку: пусть этапируют его в Ростов. А затем
продолжим опознание. Всем сидящим надеть плащи и шляпы.
Приготовившиеся к опознанию натянули сине-серые болоньи и шляпы из мятого
псевдофетра.
- Попросите профессора Светлицкого, - передал дежурному Гриднев.
Вошел человек, чем-то действительно похожий на Паршина. Вошел и
растерялся, увидев ожидающих опознания людей.
- Встаньте, чтобы профессор лучше разглядел вас, - распорядился Гриднев.
Профессор поглядел издали на вставших людей. Подошел ближе и, стесняясь
своего недоумения, сказал Гридневу:
- Внешне один из них так и выглядел, товарищ полковник. Трудно вспомнить
какой... Попробую.
Он прошел мимо всех, заглядывая каждому в лицо. Потом еще раз вернулся к
Паршину. Тот отвел глаза. Стеснение в груди ложилось камнем,
сопровождаемое тупой, сверлящей болью. Кого они ищут и где он видел этого
человека? Кажется, на автомобильной дороге в "Узкое". Значит, ищут убийцу
Колоскова. А убил его он, Паршин...
- Должно быть, все-таки этот. Я уже говорил тогда вашему товарищу, что он
чем-то похож на меня. Видите эти скулы и подбородок. Пожалуй, это вернее
всего он.
Паршин вдруг осел, полуоткрыл рот, испустив глухой свистящий выдох, колени
его согнулись, и тело как-то неуклюже рухнуло на пол. Профессор Светлицкий
нагнулся, пощупал пульс, опустился над упавшим, рванул раскрытый ворот
рубахи, приложил ухо к сердцу, послушал и встал.
- Все, - сказал он. - Конец.
- Умер? - вскрикнул Гриднев.
Светлицкий пожал плечами, словно удивился, что кто-то сомневается в его
диагнозе.
- Можете мне верить. Я кардиолог.
- Он еще в машине чувствовал себя плохо. Не говорил, но вел себя странно.
То и дело расстегивал и застегивал ворот рубахи. Дергал почему-то левым
плечом, - сказал Саблин.
- Это вы виноваты, - произнес Светлицкий, обращаясь к Гридневу. -
Заставили меня участвовать в спектакле и обрекли на смерть, может быть,
невинного человека. Ведь мое опознание, вообще говоря, не было точным.
- Было! - подтвердил Гриднев. - До вас его опознали еще двое. Ведь он убил
не одного человека, а десятки советских людей. Бандит и убийца и в конце
концов затаившийся агент вражеской разведки. Это он сам казнил себя.
Двадцать лет жизни в глухом одиночестве, без друзей и семьи. Двадцать лет
ожесточенного страха перед разоблачением. Двадцать лет ненависти без
раскаяния и беспробудное пьянство по ночам. Добровольная казнь в страхе
перед законом.
С Фрязиной все обошлось без хлопот. Ее арестовали во время обеда в
столовой ипподрома. Тихо подошли, пригласили следовать за собой и увезли.
Она только просила разрешения позвонить Хэммету, но ей отказали. Выглядела
она спокойно: видимо, предчувствовала конец.
А Хэммет?
Арестовать его не могли: он числился в штате посольства. Объявили персоной
нон грата и выслали. Обвинение было столь серьезно, что он даже не искал
защиты у посольства. Он знал, что ему поставят в вину в ЦРУ. Провал
агента, халатное и неумелое руководство операцией, незадачливую
организацию шантажа русского ученого, нерасчетливость и промахи в
отношениях с советской контрразведкой.
Улетал он на самолете Аэрофлота, совершающем рейсы по линии Москва -
Вашингтон. Гридневу очень хотелось приехать в аэропорт, выйти на открытую
галерею вокзала, посмотреть на Хэммета. Однако не поехал. Уж слишком это
смахивало бы на стандартные концовки "шпионских" романов: седой полковник
с удовлетворением наблюдает, как идет, понурившись, проигравший сражение
враг... Гриднев не любил "шпионских" романов. Он просто набрал телефон
справочной Аэрофлота, поинтересовался: не отменяется ли рейс. Нет,
сказали, не отменяется, улетит по расписанию.
Да и с чего бы ему отменяться: небо над Москвой чистое, безоблачное,
солнце вовсю жарит. Гриднев подумал: славно, что погода удалась летная,
видимость - миллион на миллион, как говорят авиаторы.
Сергей Александрович Абрамов
Опознай живого
--------------------------------------------------------------------------
Книга: С.Абрамов. "Граждане, воздушная тревога!". Повести
Издательство "Московский рабочий", Москва, 1983
Повесть рассказывает о борьбе органов госбезопасности с вражеской
агентурой во время Великой Отечественной войны и в наши дни.
Одесса
Я И ГАЛКА
Я выхожу из ванной двухместного номера приморской гостиницы и почему-то
поглядываю на потолок. Он так высок, что цепочку люстры с молочно-матовыми
фонариками следовало бы удлинить по меньшей мере на метр. Такие
величественные готические палаты я видел до этого только в застенчивых
парижских переулочках в патриархальных отелях для богатых негоциантов.
Я надеваю у зеркала белую водолазку с красной каемкой у шеи и серый
твидовый пиджак.
- Стареющий ловелас с Больших бульваров, - критически замечает Галка.
- Не язви. Принимай душ, и пойдем.
- Душ меня не устраивает. Нужна ванна. Иди один.
- Жаль. А может, без ванны?
- Иди, иди. Я уже была в Одессе в пятьдесят первом и шестьдесят восьмом.
Все то же, только пообтерлось и постарело.
- А я не был здесь с сорок пятого, когда Седой вызвал меня в Москву.
- Значит, начнется паломничество по святым местам?
- Это как смотреть, Галочка. Для меня они действительно святые.
- Знаю даже, с чего начнешь.
Я молчу.
- Конечно, с трехэтажного дома на углу Свердлова и Бебеля! - смеется
Галка. - Так он не постарел - одряхлел. Черная дыра вместо подъезда. Двери
почему-то сняты, а перила на лестнице еле держатся. Я и на дворе была. Он
кажется совсем крохотным. Знаешь, как уменьшается пространство детства,
когда взрослеешь? И старого каштана посреди уже нет, и дворовая наша
Швамбрания вспоминается с жалостью. Лучше не ходи, кавалер Бален де Балю.
Так меня окрестили в звонких ребяческих играх, по имени владелицы частной
женской гимназии, в которой после революции обосновалась наша советская
трудовая школа. Мне очень нравилось это роскошной звучности имя, особенно
после того, как я прочел Ростана в переводе Щепкиной-Куперник. Кавалер
Бален де Балю! "Дорогу, дорогу гасконцам, мы с солнцем в крови рождены!"
- Для полковника это, пожалуй, чуть-чуть сентиментально, - иронически
добавляет Галка, - особенно когда ему уже за пятьдесят.
А тогда мне было двадцать два года...
Мы собирались на чердаке над Галкиной комнатой, куда можно было проникнуть
сквозь дыру в потолке из бокового чуланчика. Нас было пятеро, сгрудившихся
вокруг старенького, починенного мною радиоприемника, хрипловатым шепотом
передававшего согревающие сердце слова: "От Советского информбюро..."
Пятеро выросших на одной улице, в одном дворе и в одной школе: я,
недоучившийся юрист-первокурсник, работавший наборщиком в типографии
"Одесской газеты", школьница Галка, дотянувшая до десятого класса и вместо
вуза поступившая официанткой в немецкий ресторан на углу Преображенской и
Греческой, Володя Свентицкий, перворазрядник по боксу в полусреднем весе,
укрывшийся от румынской мобилизации в артели грузчиков на станции
Одесса-Товарная, и его брат Гога, бывший пионер, ныне чистильщик сапог на
Приморском бульваре. А чуть в стороне примостилась Вера, когда-то
библиотекарь городской библиотеки имени Ивана Франко, превращенной в
общежитие для гарнизонных солдат из охраны губернатора Алексяну, - книги
сожгли, персонал разогнали, книжные стенды перешли под солдатские койки.
Веру тогда стараниями Галки удалось устроить кастеляншей в соседний с
рестораном отель "Пассаж" на той же Преображенской. Она распределяла и
сдавала в прачечную постельное белье для гостиничных постояльцев -
офицеров немецких резервных частей, задерживающихся в Одессе перед
отправкой на фронт.
- Единственная из нас, кому не удалось дожить до победы, - говорит Галка.
За четверть века супружеской жизни мы уже привыкли к семейной телепатии, и
я понимающе подхватываю:
- Почему единственная?
- Я имела в виду нашу инициативную пятерку. Все выжили, только жизнь
разбросала.
Галка уже не думает о ванне. Запахнув халатик, она тянется к лежащей рядом
на тумбочке моей сигаретной пачке. Между прочим, она не курит.
- Оставь, - говорю я.
Не слушая меня, она берет сигарету, неумело мнет ее пальцами и долго
глядит на кончики своих тапочек.
- Самой большой загадкой для меня был ее провал. Я даже не прислушивалась
к разговорам за столиками. Все думала: кто? Кто предал? Ведь она была
связана только с Седым, информацию передавала, как говорится, из рук в
руки. А провалилась явка не Седого, а дяди Васи.
Я смотрю в зеркало на Галку. Смешинки в глазах ее погасли, да и сами глаза
как будто ввалились. Или мне это показалось в тусклом зеркальном стекле?
- А помнишь клятву, с которой мы начали тогда после первомайской сводки по
радио? - вдруг спрашивает она.
Не напрягая памяти, я отчеканиваю слово за словом:
- Не щадя крови и жизни своей, за пытки, за издевательства и насилия над
людьми клянусь мстить врагу жестоко, беспощадно и неустанно. Кровь за
кровь! Смерть за смерть!
- Да... все так...
- А ты говоришь - паломничество, - возвращаю я Галку в семидесятые годы.
Она не слышит.
Она все еще там, в глубине времени, вскрытой световой скоростью мысли.
- Наивные мы были. О чем думали? - медленно, без интонации говорит она, и
слова ее оттого звучат, может быть, чуть книжно, но я знаю - они от
сердца. - О романтике подвига, а не о его стратегии. О празднике подвига,
а не о его буднях. Застрелить гитлеровца на улице или повесить предателя,
взорвать вагон с боеприпасами или поджечь цистерну с нефтью, прижав к
зажигалке бикфордов шнур. А вот о том, сколько мужества и терпения,
сколько мучительных часов ожидания потребует эта вспышка зажигалки, не
думали. Мы еще долго учились терпеть и ждать...
Она права: долго. Почти год. Гога чистил запыленные солдатские сапоги,
подслушивал разговоры их обладателей - солдат и ефрейторов, пригнанных в
Одессу. Галка запоминала болтовню пьяных гестаповцев и психующих
фронтовиков за ресторанными столиками. Дядя Вася, штуковавший и гладивший
офицерские бриджи на портняжном катке, терпеливо допытывался у денщиков
обо всем, что требовалось Седому. Володька Свентицкий сыпал песок в буксы
товарных вагонов, я урывками по ночам откладывал из наборных касс шрифт в
кулечки, которые под утро незаметно выносила из типографии уборщица тетя
Франя. Добыча переправлялась портному в подвал, где при свете коптилки мы
и набирали оперативные сводки Москвы, подслушанные по радио, и оттискивали
их на обрывках типографской бумаги украденным в той же типографии валиком.
Их наклеивали на заборы и стены, подбрасывали на рынке или вкладывали
между листами липкой бумаги от мух, пачки которой продавали
девчонки-школьницы Леся и Муля. "А вот цепкая, липкая бумага! Смерть мухам
единым духом!" - выкрикивали они в рыночной толчее. И ни один купивший
листы с начинкой не выдал девочек, а ведь только за одну-единственную
обнаруженную в пачке листовку их могли бы пристрелить тут же, на рынке.
Одного застреленного мальчонку я сам видел на Привозе, не доходя до
вокзала; возле него стоял, равнодушно попыхивая скрученной из газеты
цигаркой, небритый немецкий солдат. Прохожие шли мимо и крестились, не
оборачиваясь: "Страшны дела твои, господи..." Улица Адольфа Гитлера. Улица
Антонеску. Король Михай. Сигуранца. Гестапо.
Наша пятерка уже входила в это время в довольно большую группу,
подчинявшуюся одному из подпольных райкомов Одессы. Руководил нами Седой,
старый подпольщик, умело распределявший звенья, задания и роли. Работал он
приемщиком в прачечной, в штате той же гостиницы, что и Вера. И связь
поддерживал с ней и дядей Васей, у которого и была главная наша явка.
Типографщики, правда, общались через меня или уборщицу тетю Франю, а мы,
"изначальники", впятером иногда собирались у Галки за чаем-малинкой и
лепешками из вареной моркови. "Пир во время чумы. Званый вечер в
Транснистрии", - острили мы.
Я не замечаю, как произношу это вслух. Галка смеется:
- Почему не сказать - в Заднестровье?
- Потому что королю Михаю больше нравилась Транснистрия.
- И король Михай уже забыт. Стоит ли вспоминать?
- Иногда стоит.
Порыв ветра распахивает балконную дверь. Звон стекла возвращает меня в
наши дни. Я выхожу на балкон и вижу зеленый откос берега, черные холмы
угольной гавани и стрелы портальных кранов, похожих на марсианские боевые
машины с рисунков Робида к уэллсовской "Борьбе миров".
- Иногда стоит, - повторяю я и выхожу на улицу.
ПАЛОМНИЧЕСТВО
Галка не ошиблась. Впечатления детства исказились и поблекли. Я не узнал
ни двора, ни дома на бывшей Канатной. Все сплющилось до игрушечной
уменьшенности. Даже хлам на дворе был не тот, не той давности. А на
чердак, где мы давали партизанскую клятву, я не полез. Может быть, там
сейчас, как и прежде, развешивают белье, - еще за вора примут.
Я прохожу по улице Бебеля до пересечения ее с улицей Ленина и сворачиваю
вниз, к Оперному театру. Маршрут мой тот же, что и в сентябре сорок
третьего года. Память, как кинооператор, творит чудо. Одессу моего детства
наплывом сменяет Одесса времен короля Михая, тускло просвечивающая сквозь
нынешний, неузнаваемо помолодевший город. Он приобрел как бы прозрачность,
возможную только в кино. Из-за ярко-зеленой ленточки аккуратно
подстриженного газона память высвечивает выщербленный асфальт, разбитый
подковами немецких солдатских сапог. Узорчатую игру шелка в витрине
магазина тканей призрачно заслоняют пивные бочки румынской "бодеги".
Веселые окна булочной вдруг закрываются грязным ковром универсальной
комиссионки. Хороших ковров тогда в магазинах не было - их отобрали и
вывезли специальные команды для переброски всего ценного в королевскую
Румынию и германский рейх. Нам в это время уже было поручено всячески
препятствовать вывозу художественных ценностей из Одессы, и партию ковров,
в частности, удалось спасти: их перегрузила в другой вагон бригада
Свентицкого, а железнодорожники укрыли его в одном из тупичков
Одессы-Товарной.
На углу улицы Ленина я уже не вижу нынешнего нарядного города - обратный
ход времени безотказно сработал, воскресив в памяти и пустынность
тогдашней Ришельевской, и притаившуюся за окнами непокоренную тишину. Она
вдруг раскололась где-то впереди грохотом взрыва, взвизгнула короткой
очередью автоматов. Но я даже не вслушивался: кто обращал внимание на
уличную музыку того времени? К тому же я спешил, не задумываясь над тем,
что навстречу мне также торопились редкие прохожие с серыми от испуга
лицами: мало ли чего пугались тогда в Одессе. А у меня было неотложное
дело: всего полквартала впереди за углом меня ждал серый обшарпанный
домик, на двери которого была прибита фанерная доска-вывеска. Хозяин,
обмакнув палец в чернила, витиевато вывел на ней: "Чоловичий кравец" и
ниже по-русски: "Пошив, лицовка, штуковка, глажка". На крайнем правом окне
первого этажа, куда легко заглянуть с улицы, должен был стоять фикус, что
означало:
...Закладка в соц.сетях
