Жанр: Детектив
Повести
... обрамленная тонким багетом гравюра
легендарного парусника "Катти Сарк" украшают стены.
- Чем обязан? - спрашивает он.
- Есть подозрение, что один из пассажиров рейса выдает себя за другого.
Пока только подозрение. Возможно, это честный советский гражданин, а быть
может, государственный преступник. Хорошо замаскированный и очень опасный.
- Что требуется от меня?
- Обеспечить мне радиотелефонную связь с Одессой, а возможно, и с Москвой.
Гарантировать полную секретность операции.
- А если он сойдет в первом порту? Скажем, здесь же, в Ялте, или в Сочи?
- Пока он, надеюсь, ничего не подозревает. Да и невыгодно ему
раскрываться: он уверен, что против него никаких доказательств.
- Я не должен знать, кого вы подозреваете?
- Фамилия его Сахаров. Сидит с женой за нашим столиком в ресторане.
Никаких инцидентов в пути, полагаю, не будет.
В радиорубке я связываюсь по радиотелефону сначала с Одессой. Полковника
Евсея Руженко знаю лично, представлений не требуется, и разговор
начинается сразу же, без преамбулы.
- Звоню с теплохода "Иван Котляревский". Стоим в Ялте.
- В отпуску?
- Прервал отпуск. Срочное дело, Евсей.
- Излагай.
- Есть подозрительный человек среди пассажиров. Проверить надо. И
немедленно. Узнай все, что известно из сохранившихся в Одессе немецких
архивов времен оккупации о следователе гестапо гауптштурмфюрере Гетцке.
Пауль Гетцке. Записал? Он же Павел Волошин, родившийся и учившийся в
Одессе. Кстати, в одной школе со мной. Как он попал в Германию и
превратился в Пауля Гетцке, рассказывать долго. Узнаешь у Тимчука - тоже
соученика, а сейчас крановщика в одесском порту. Под именем Гетцке,
точнее, фон Гетцке, Павел и вернулся в Одессу в сорок втором году. А в
конце сорок третьего его убили на площади Советской Армии, бывшей
Соборной. Подробности найдешь в архивах. Лично я думаю, что это камуфляж:
убит другой с документами Гетцке, с дальним расчетом, понимаешь? В общем,
для опознания мне нужны, если сохранились, его фотокарточки и образцы
почерка. Разыщи также оставшихся в живых свидетелей, которые могут
вспомнить что-либо о его привычках, вкусах, манерах и особенностях
поведения. Меня интересуют не допросы, а поведение вне службы. Может быть,
уцелели его неотправленные письма на родину или, что более вероятно,
какие-нибудь записки, пометки на документах, резолюции. Имеются ли
сведения о его друзьях и родственниках в Германии.
- Ясно.
- Материал шли по фототелеграфу на адрес нашего ведомства в Сочи, а лично
со мной связывайся в любое время на теплоходе.
- Бу... сде, как говорит Райкин. Все?
- Пока все.
В Москве тем же способом по радио связываюсь со своим непосредственным
помощником и заместителем майором Корецким. Кратко объяснив, откуда и
зачем я звоню, тщательно перечисляю все, что необходимо сделать сегодня и
завтра.
- Единственное неизвестное в уравнении - личность самого Сахарова.
Подробности метаморфозы Волошин-Гетцке узнаешь от полковника Руженко в
Одессе. Свяжись немедленно. Кстати, обсудишь и возможности дальнейшего
превращения Гетцке в оценщика московской комиссионки Сахарова. Бесспорных
доказательств этого превращения у меня нет - только личные впечатления и
несколько схожих примет. Нужно что-то более веское. Вот и попробуем это
веское отыскать. Возраст у Сахарова приблизительно мой: пятьдесят два -
пятьдесят три. По его биографии - воевал, был в плену, освобожден
американцами и возвращен (выясни: беспрепятственно или со скрипом) на
родину, в Москву. Учти, что из биографии его для нас существенны главным
образом довоенный и военный периоды, а также пребывание в плену вплоть до
проверки его по возвращении в расположение наших частей. Очень важны
фотоснимки довоенного и военного периодов, письма, записки и вообще
образцы его почерка того времени. Есть ли родные и знакомые, знавшие его
до войны, во время войны и особенно в лагере военнопленных до освобождения
его американским командованием. Интересно, встречались ли они с ним после
его возвращения из плена и не нашли ли каких-либо странностей, не
соответствовавших его прежним привычкам, манерам, облику и характеру.
- Месяцы работы, - слышу я в ответ.
- Месяцы сожми до недели. Сегодня вторник, а в субботу я должен знать, тот
ли это Сахаров, за которого он себя выдает. Держи связь со мной через
капитана "Котляревского", а образцы почерка и фотоснимки передавай по
фототелеграфу в Сочи, Сухуми, Батуми и Новороссийск. Завтра мы будем в
Сочи, послезавтра в Сухуми и так далее. Ночь плывем, день стоим. И еще:
все добытое должно извлекаться осторожно, так, чтобы у опрашиваемого не
возникло никакого беспокойства и тревоги. Лучше всего действовать под
видом фронтового друга, интересующегося судьбой своего соратника. Теперь
главное. Доложи генералу обо всем, что я тебе рассказал, и попроси
разрешения на расследование. Это прежде всего. Если разрешит - а, думаю,
так и будет, - создавай группу. Подбери лучших. Виктора, например.
- У Виктора срочное задание.
- Ну Ермоленко. Остальных на твое усмотрение.
Возвращаюсь в каюту и нахожу Галку, аппетитно высасывающую сладкую мякоть
груши.
- Как развиваются события? - спрашивает она, лукаво прищурив глаз.
- События? Какие события? - Делаю невинное лицо и получаю в ответ Галкино
привычное:
- Не финти.
Удивление в квадрате. Не проходит: Галка безжалостно анатомирует:
- Тебя что-то заинтересовало в Тамаркином муже. Вы еще на причале с
Тимчуком к нему присматривались. Думаешь, не заметила? Заметила. И за
обедом ты явно играл. Во-первых, скрыл от него свою профессию...
- Почему? Я и в самом деле юрист.
- Но не член коллегии защитников. Во-вторых, твои актерские интонации -
я-то их отлично знаю. Наигранное безразличие и чем-то обостренный интерес.
Так ведь?
- Допустим.
- Может быть, это не государственная тайна и не закрытая для простого
смертного?
- Для тебя нет. Даже больше: твоя работа в институте криминалистики,
близость к одному нашему общему делу в прошлом, твой здравый смысл и
умение отличать в поведении человека ложь от правды и фальшь от
искренности позволяют включить тебя в группу.
- Ничего не понимаю. Какая группа?
- Ты и я. Нас поддерживают одновременно Москва и Одесса.
- Шутишь?
- Насчет группы - да. А серьезно - начинаем расследование, как только
придет "добро" из Москвы. Словом, отпуск кончился, как верно отметил
упомянутый тобою Тимчук.
- А нельзя без загадок?
- Загадка только одна. Кто такой Сахаров?
- Откуда этот внезапный и непонятный для меня интерес?
Пришлось раскрутить перед Галкой ту же ленту воспоминаний. Галка слушала
серьезно и взволнованно, отражая на лице всю смену эмоций - от тревоги до
недоверчивости. К концу моего рассказа последняя явно пересилила.
- Пауль Гетцке - Сахаров? Но его же убили в конце сорок третьего.
- По лицу убитого узнать не могли: оно было обезображено взрывом гранаты.
Личность его установлена только по документам.
- Но задание ликвидировать Гетцке было же согласовано с Седым.
- Несомненно. Но в кого бросил гранату Терентий Саблин, боевик из второй
группы Седого, мы так и не узнали. Терентий был убит осколком той же
гранаты.
- Значит, предполагаешь камуфляж?
- Не я один. Предполагал и Седой. Только у нас не было доказательств.
- А какие были основания для такого предположения?
- Вторая граната. Один из наших пареньков, страховавший Терентия, слышал
два взрыва, один за другим. У Терентия была всего одна граната. Кто же
бросил вторую? И зачем? Возникло предположение, что о подготовке покушения
на Гетцке знали в гестапо и вместо Пауля поставили другого с его
документами.
- Не могу понять, - вздыхает Галка.
- Чего?
- Смысл подстановки ясен. А вторая граната зачем?
- Чтобы нельзя было опознать убитого. Терентий бросал под ноги - удар мог
пощадить лицо. Вторую гранату бросили в голову.
- Не проще ли было Паулю перевестись из Одессы, не прибегая к столь
сложным и кровавым мистификациям?
Я уже не могу сидеть. Я хожу взад и вперед между койками каюты, размышляя
вслух.
- Видишь ли, во-первых, Волошин-Гетцке игрок. В картах - блеф и риск, в
шахматах - неожиданность и атака. Таков он и в жизни. "Проще" для него
неинтересный тактический ход. Во-вторых, у берлинского начальства Пауля
были, по-видимому, на него свои расчеты. Уже тогда гитлеровская разведка
забрасывала к нам и в сопредельные славянские страны специально
подобранных агентов на длительное оседание. Посылали человека на случай,
если понадобится в будущем. Жил бы законспирированный, незаметный до того,
пока не потребуется, Гетцке был для этого идеальным кандидатом. Родной для
него русский язык, знание правовых норм и моральных устоев советского
общества, его эстетических вкусов и бытовых черт плюс преуспевающая
деятельность на гестаповском поприще и наиболее ценимые качества
империалистического разведчика - ум, хитрость, жестокость и
неразборчивость в средствах. Все остальное уже было делом техники.
- А почему ты решил, что Сахаров - это Волошин?
- Узнал его. И не я один.
- Видела. На причале. - Тон Галки уже становился чуть ироничным. -
Интересно, по каким признакам вы его узнали? Я, например, и сейчас не
узнаю.
- Ты знала его мальчиком. В эсэсовском мундире не видела. В "Пассаже" он
не жил, по улицам разъезжал в машине, а в гестапо, к счастью, тебя не
допрашивал.
- Пусть так. Но за три десятка лет человек иногда меняется до
неузнаваемости.
- Например, отращивает бороду.
- Давай без сарказма, - уже сердится Галка. - Я не знаю, потому и
спрашиваю.
- А я и объясняю. Ты знала Павлика Волошина, но не встречалась с Паулем
Гетцке. А мы с Тимчуком встречались. И неоднократно. Лицом к лицу, как
говорится.
- И что же в лице Сахарова оказалось волошинским?
- Во-первых, глаза. Или, точнее, что-то общее в них, собирательное:
холодное недоверие к собеседнику, колючий огонек, умение скрывать что-то
свое подспудное, другим неизвестное. Я не могу сформулировать точно эту
общность глаз, но, заглянув в глаза Сахарова, внутренне содрогнулся -
столь знакомыми они мне показались.
- Это не для прокуратуры.
- Конечно. Впечатление не доказательство: показалось, приснилось,
привиделось. Есть, правда, и другая общность портрета. Похожи лоб, высокий
взлет бровей, ноздри хищника, маленькие уши. Увы, все это не "особые
приметы" - найдешь у множества лиц в толпе. Но есть какие-то штрихи
индивидуальности, неповторимые оттенки личности, характерные, присущие
только одному человеку привычки. Один пробует языком когда-то беспокоивший
его зуб, отчего лицо чуть-чуть кривится и морщится. Другой в минуту
задумчивости теребит мочку уха, третий предпочитает чесать затылок,
четвертый полуприкрывает рукою рот, когда удивляется. По таким привычкам
часто безошибочно угадываешь сходство.
Галка напряженно молчит, думает. Глаза по-прежнему недоверчивы.
- У Павлика была своя манера входить в воду с пляжа, - вспоминает она, -
нырял под волну на мелководье и плыл под водой, пока позволяло дыхание,
затем выскакивал на волну, как дельфин, и уплывал далеко в море, почти
невидный с берега. Впрочем, это тоже не "особая примета". Так купаются
многие.
- В том числе и Сахаров.
- Где это ты видел?
- На пляже в Ялте, когда вы уезжали на экскурсию.
- Смешно.
- Скорее любопытно. Не "особая примета", согласен. Но есть и особая. У
Павлика Волошина, когда он начал курить, появилась и своя манера
закуривать: затянуться, вынуть сигарету изо рта двумя пальцами, отставив
мизинец - этакий одесский лихаческий шик, - и посмотреть на тлеющий огонек
папиросы. Точь-в-точь так же закуривает и Сахаров. Привычка настолько
слилась с его личностью, что он забыл о ней как об "особой примете".
Мелкий просчет, но просчет.
- А ты рискнешь утверждать, что такая же мальчишеская привычка не
сохранилась с детских лет и у некоего Сахарова?
- Не рискну, конечно. Приметы не убеждают, а настораживают.
- А шрам? - вдруг вспоминает Галка. - У Павлика его не было.
- Возможна пластическая операция.
- Не подгоняешь ли ты доказательства к версии? Бывают такие следователи.
- Знаю, что бывают. Повторяю, я еще ни в чем не убежден, но причин для
настороженности все больше и больше. Тут уже не только мистика интуиции и
случайность совпадений "особых примет", настораживают и шероховатости в
биографии Сахарова.
- Успел узнать?
- Да, из его рассказа. Кстати, говорит о важных событиях с полнейшим
безразличием к теме, с какой-то подчеркнутой равнодушной интонацией. Как о
нечто само собою разумеющемся. Воевал, был в плену, сидел в лагере для
военнопленных, освобожден американцами, и, по-видимому, без всяких
сложностей.
- Н-да... - задумывается Галка.
Искорки недоверия в ее глазах гаснут. Глаза уже не щурятся, они широко
открыты, сосредоточенны и серьезны.
- Обычный в те годы способ заброски агента, - говорит она. - Придется
проверять по двум каналам.
- Уже начал. Пока ты любовалась алупкинскими красотами, я переговорил с
Москвой и Одессой. Завтра получу первую информацию.
Разговор обрывается, мы приходим к одной мысли, которой будут теперь
отданы все наши думы, силы и чувства.
- А все-таки жаль, - говорит она, - что отпуск кончился.
Сочи
Я РАЗГОВАРИВАЮ С ОДЕССОЙ
Завтракаем на подходе к Сочи. На палубе тридцать градусов в тени, а здесь,
в ресторане, кондиционеры снижают жару до восемнадцати. Свежо и прохладно.
Официантки в накрахмаленных фартучках разносят кофе по-варшавски с
пастеризованным молоком.
Разговор не клеится. Сахаров, как и вчера, молчалив и сумрачен. Тамара
злится - должно быть, поссорилась с мужем; вышла к завтраку с
покрасневшими веками и разговаривает только с Галкой о предстоящей
экскурсии в Мацесту и Хосту.
Я молча дожевываю сырники и вздыхаю:
- Предпочел бы хороший бифштекс по-деревенски.
Когда-то у Волошиных их очень хорошо готовила домработница Васса.
Он спрашивает:
- Почему по-деревенски?
- С поджаренным луком, - поясняю я. - Так он когда-то именовался в
ресторанных меню.
- Не знаю, - пожимает он плечами, - до войны по ресторанам не хаживал. А
сейчас они без названия. Просто бифштекс с луком. Лучше всего их готовят в
Берлине.
- В Берлине? - недоумеваю я.
- Я имею в виду ресторан "Берлин", - снисходительно поясняет он.
- В Одессе в "Лондонской" готовят не хуже, - заступается за Одессу Галка.
- Что это "Лондонская"? - интересуется Сахаров.
Я вмешиваюсь:
- Так называлась раньше гостиница "Одесса" на Приморском бульваре. По
привычке старые одесситы ее и сейчас называют "Лондонской".
- С раскрашенным Нептуном в садике? - улыбается Сахаров. - В воскресенье с
Тамарой там обедали. Неплохо. А вы, значит, тоже одессит?
Спрашивает он, как обычно, лениво, без особой заинтересованности. Именно
так спросил бы Сахаров. Если же это Пауль, то не узнать меня он не мог, и
вопрос, конечно, наигран. Кстати говоря, мастерски, по актерской
терминологии - "в образе".
Ну а мой "образ" позволяет не лгать.
- Конечно, одессит. Вместе с Галиной в одной школе учились.
- И воевали в Одессе?
- Оба. Вместе были в оккупации. В партизанском подполье.
- Страшно было?
- На войне везде страшно.
- Верно, - соглашается он. - В плену тоже было горше горького. А что
сильнее - страх перед смертью в открытом бою или ежедневный поединок с
гестапо?
Если Сахаров - это Пауль, то он допускает просчет. Подлинный Сахаров не
должен был бы интересоваться чужой и безразличной ему Одессой, да еще в
далекие оккупационные годы. Тогда ему, Сахарову, как говорит он сейчас,
самому было несладко, и обмениваться воспоминаниями такой Сахаров едва ли
бы стал. Тут Пауль из "образа" вышел.
И я с готовностью подымаю перчатку.
- Страх смерти на войне дело привычное. О нем забываешь, в подполье тем
более. Нет ни бомбежек, ни артобстрела. Поединок с гестапо, конечно, не
игра в очко, но мы выигрывали и такие поединки. Да и не раз.
Я посмотрел на Галку - она порывалась что-то сказать, но не сказала. И
Сахаров перехватил этот взгляд. Он снова "в образе", задумчивый и
незаинтересованный. Понял ли он свой актерский просчет, или настолько
убежден в своей неразоблачимости, что ничего и никого не боится? Это
совсем в духе Пауля. Игрок всегда игрок - врожденное свойство характера не
заслонишь никакой маской.
Похоже, что он играет наверняка. Узнал, но не боится, хорошо замаскирован
и может поиграть со мной в кошки-мышки. Пока мои данные - воспоминания,
ощущения, приметы, предположения - все это, как говорит Галка, не для
прокуратуры. Акул не ловят на удочку - нужен гарпун.
Может быть, мне даст его Одесса или Москва?
Долго ждать не приходится. К столу подходит официантка и, нагнувшись ко
мне, тихо спрашивает:
- Вы товарищ Гриднев Александр Романович?
- Так точно.
- Капитан вас просит подняться к нему на мостик.
- Интересно, зачем это вы ему понадобились? - неожиданно любопытствует
Сахаров.
Я мгновенно импровизирую:
- Так ведь это наш старый одесский знакомый. С его помощью мы и получили
эту каюту. Ведь билеты на круиз давно распроданы.
- Я знаю, - тянет Сахаров. - А как зовут вашего капитана?
- Невельский Борис Арсентьевич. Старинная родовая фамилия русских
мореплавателей и землепроходцев.
Хорошо, что я предусмотрительно узнал имя и отчество капитана. Но с какой
стати Сахаров спросил меня об этом? Проверить? Поймать на
сымпровизированной выдумке? Пожалуй, когда я уйду, он с пристрастием
допросит Галку. Ничего, она вывернется.
Я подымаюсь на капитанскую палубу, припоминая все сказанное за столом.
Ничего особенного. Мелочи, нюансы. Например, демонстративное подчеркивание
своего незнания Одессы, его интерес к нашим переживаниям в одесском
подполье, но, может быть, мне только это показалось. Ладно, подождем.
Капитан выходит навстречу мне к верхнему трапу.
- Скорее в радиорубку, - торопит он. - Вас уже ждут.
Меня действительно ждет у радиотелефона в Одессе Евсей Руженко.
- Долго же ты добирался из ресторана. Минут десять жду, - ворчит он.
- Да, но, сам понимаешь, я не хотел показать Сахарову, что спешу к
телефону. Тем более это его, кажется, заинтересовало.
- Сахаров - это воскресший Гетцке?
- Есть такая думка.
- Подтверждается думка. Донесением Тележникова секретарю подпольного
райкома.
- Какого Тележникова?
- Ты же в его группе был. Седого не помнишь?
- Седого забыть нельзя. Забыл, что он Тележников. Старею. Так о чем
донесение?
- О двух гранатах. Не наша граната убила Гетцке.
- Я это знаю.
- Тележников уверен, что нам вместо Гетцке подсунули другого.
- Это я тоже знаю. Меня интересует его досье.
- Досье нет. Или его вообще не было, или его изъяли заранее, еще до
отступления.
- Я так и предполагал. Что же удалось узнать?
- Мало. Нет ни его фото, ни образцов почерка. Ни одной его записки, ни
одного документа, им подписанного. Со свидетелями его деятельности тоже не
блеск. Никто из попавших к нему в лапы не уцелел. Хозяйка квартиры, где он
жил, бесследно исчезла во время отступления последних немецких частей из
Одессы. Осталась в живых лишь ее дочь, находившаяся в то время у
родственников в Лузановке. Ей было тогда десять лет, и многого она,
естественно, не запомнила. Помнит красивого офицера, хорошо говорившего
по-русски, нигде не сорившего и даже пепел от сигарет никогда не ронявшего
на пол. Вот ее собственные слова: "Он курил только безмундштучные
сигареты, курил медленно, любуясь столбиком пепла. Как-то подозвал меня и
сказал: "Смотри, девочка, как умирает сигарета. Словно человек. Остается
труп, прах, который рассыплется". Иногда он с мамой раскладывал пасьянсы и
даже научил ее какому-то особенному, не помню названия. Кажется, по имени
какого-то короля или Бисмарка".
- А еще? - нажимаю я.
- Еще Тимчук.
- Тимчука оставь. Я уже говорил с ним в Одессе.
- Он добавляет одну деталь, о которой тебе не рассказывал. В минуты
раздражения или недовольства чем-либо Гетцке кусал ногти. Точнее, один
только ноготь. На мизинце левой руки он всегда был обкусан.
- Это все?
- Скажешь, мало за одни сутки? Но мы еще кое-что выловили. Мать Гетцке,
Мария Сергеевна Волошина, до сих пор живет в Одессе. Говорит следующее:
"Павлик и в детстве кусал мизинец, я корила его, даже по рукам била - не
отучила. Осталась эта привычка у него и когда он вернулся сюда уже в роли
немецкого офицера. Я уже не делала ему замечаний: он был совсем, совсем
чужой, даже не русский. Друзей у него не было, девушек его я не знаю.
Хотя, правда, он рассказывал мне об одной, дочери какого-то виноторговца в
Берлине. Имя ее Герта Циммер, я запомнила точно: очень уж смешная фамилия.
Павлик говорил, что даже хотел жениться на ней, но немецкая мачеха его,
баронесса, не дала согласия на брак, пригрозив, что лишит наследства".
Пока все.
- Как ты сказал - Герта Циммер?
- Точно.
- Спасибо. Это уже улов. Продолжай в том же духе. Документацию перешли мне
в Москву. А связь поддерживай с "Котляревским" с ведома и разрешения
капитана.
- Хороший мужик. Знаю.
- Очень уж элегантен.
- В загранрейсах требуется. И в своем деле, и в отношениях с людьми
безупречен. Можешь полагаться на него в любой ситуации.
Капитан предупредительно встречает меня у входа в свою суперкаюту:
- Заходите, Александр Романович. Очень хочется полюбопытствовать.
- Что ж, полюбопытствуйте.
- Угощу вас настоящим ямайским ромом, остался от марсельского рейса.
- В другой раз с удовольствием. А сейчас, сами понимаете, разговаривал с
Одессой, надо кое-что осмыслить и взвесить.
- А как ведет себя неизвестный в заданном уравнении?
- С отменным спокойствием.
- Не сбежит?
- Не думаю. Очень в себе уверен. Кстати, он был за столом в ресторане,
когда официантка передала мне ваше приглашение, и крайне заинтересовался.
Ну, я и сымпровизировал, сказав, что мы с вами знакомы еще по Одессе и
даже каюту на теплоходе получили с вашей помощью. Не возражаете? Тогда
просьба: разрешите зайти к вам с женой, когда будете свободны. Версия
закрепится, и я могу уже без подозрений навещать вас, когда это
потребуется.
- Превосходно, - дружески улыбается капитан, - сегодня же вечером и
приходите ужинать. Уверяю вас, что ужин будет не хуже, чем в ресторане.
- И с ямайским ромом? - спросил я.
- И с ямайским ромом.
Я РАЗГОВАРИВАЮ С МОСКВОЙ
Галка ждет меня в каюте переодетая в другое платье и в новые туфли -
видимо, собралась на прогулку в город.
- На экскурсию? - интересуюсь я.
- Нет, решили на городской пляж с Тамарой и Сахаровым.
- Он тоже едет?
- А ты разве нет?
- Не могу. Жду вызова из Москвы. Скажешь, что не хочу тащиться по жаре
через весь город. Обойдусь душем. Если спросит, конечно.
- Спросит. Он явно обеспокоен твоим визитом к капитану. Я поддержала
версию о знакомстве, не знаю, насколько убедительно, но поддержала.
- Сегодня вечером поддержим ее оба. Мы ужинаем не в ресторане, а у
капитана. По его специальному приглашению. Обязательно похвастай этим
перед Сахаровым. Не специально, а к слову, без нажима. Ну а в разговоре
обрати внимание на левый мизинец Сахарова.
- Ноготь обкусан? - улыбается Галка. - Тоже мне сыщик. Я это давно
заметила: он кусает его, когда задумывается. Или просто проводит кончиком
языка, когда кусать уже нечего. Скверная привычка, но едва ли веское
доказательство.
- Даже не доказательство, а штришок. Еще один штришок к портрету
Волошина-Гетцке. Ну а на пляже ты уточни еще один. Когда он заплывет
подальше от берега и вы останетесь с Тамарой вдвоем, заговори о картах.
Найди повод. Скажем, преферанс, покер, смотря на что клюнет. Упомяни и о
пасьянсах. Обязательно о пасьянсах.
- Терпеть не могу пасьянсов. Что-то вроде козла, только без стука и в
одиночку.
- Ну а по роли пасьянсы - твое любимое развлечение. Узнай, любит ли она
их, если любит, обещай научить ее пасьянсу какого-то немецкого короля или
Бисмарка. Старик пробавлялся ими в часы досуга.
Галка настораживается.
- Зачем тебе это?
- Проверить одесскую информацию.
- Есть что-нибудь интересное?
- Мало. Перерыли все архивы - и ничего. Ни досье, ни фото, ни приказов, ни
докладов, даже подписи нет. А образец почерка, сама знаешь, одна из
вернейших "особых примет". Можно изменить биографию, даже внешность,
только не почерк: специалисты-графологи всегда найдут общность, как его ни
меняй. И если почерк настоящего Сахарова - это почерк бывшего Пауля
Гетцке, значит, на руках у меня по меньшей мере козырной туз.
- Может быть, жива его мать?
- Жива и живет в том же доме. Но он никогда не писал ей. Ни одного письма,
даже поздравительной открытки.
- А если потревожите его немецкую мачеху? Возможно, она тоже жива.
- Где? В Мюнхене? Попытаться, конечно, можно, но исход сомнителен. Есть
другой вариант. По словам Волошиной, у Пауля в Берлине была невеста, некая
Герта Циммер. Немцам свойственна сентиментальность, и возможно, что Герта
Циммер, если она жива и живет в Берлине - пусть в Западном, найдем, - все
еще хранит заветное письмо или фотокарточку с трогательной надписью
любимого, разлученного с нею навеки.
- Зыбко все это, - вздыхает Галка.
- Не мог он предусмотреть всего. Где-нибудь да просчитался, какой-нибудь
след да оставил. Хоть кончик ниточки. А мы ее вытянем.
С этой зыбкой надеждой я и остаюсь на опустевшем теплоходе. Бассейн
спущен. Без воды он неприветлив и некрасив. Снова возвращаюсь в каюту в
ожидании вызова из Москвы. Но Москва молчит. Неужели Корецкий ничего не
узнал? Не может быть. Что-то уже наверняка есть - накапливает, скряга,
информацию. Уже час прошел - Сахаровы вот-вот вернутся. И, вспомнив к
случаю о Магомете и горе, решительно подымаюсь в радиорубку. Снова
связываюсь по радиотелефону с Москвой.
- Почему не выходишь на связь? - говорю я недовольно замещающему меня
Корецкому.
Он сдержан и чуть-чуть суховат.
- Торопитесь, товарищ полковник.
- Меня, между прочим, зовут Александр Романович. А тороплюсь не я - время
торопит. Есть что-нибу
...Закладка в соц.сетях
