Жанр: Детектив
Повести
... кирпичик...
- В стену? - Павлик молчал-молчал, слушал коноваловский монолог, а
сейчас прорвался с репликой.
- В нее, родимую! Я про заборы сказал, которые мы вашему брату ставим -
вот они-то в стены и вырастают. Вы - ребятки умные, уроки на лету
схватываете, со временем такие стены выкладываете - только на цыпочках
через них видать. Да и куда видать? Только вдаль, только в светлое
будущее. А что рядом, по ту сторону стены - и на цыпочках не увидишь...
- Опять мы виноваты!.. Я ж вас так понял, что молодым стены - не
помеха.
- Как не помеха? Помеха. Но фокус в тем, что вы их видите, а значит, и
сломать поможете. И уж, конечно, новых не строить! Но для этого, тезка,
молодым надо всю жизнь оставаться. Ты оглянись кругом: разве только твои
дружки дело делают? Я вот с тобой. Вон еще моих ровесников сколько! И, как
говорится, среднее поколение тоже в наличии... Да и сам посуди: не одни
молодые страну нашу выстроили. Страна - не стена, ее построить куда
тяжелее. А ведь стоит...
- И стена стоит.
- Точно! - Коновалов любовно поглядел на стену, почти законченную уже,
- ну, может, метров в пять просвет посередине остался, там Сенька Пахомов
со стариком Подшиваловым в четыре руки трудились. - Вон она какая...
Стена и вправду впечатляла. Массивностью своей, аккуратностью _штучной_
кладки, апокалипсической бессмысленностью впечатляла. Двери подъездов
выходили в глухие кирпичные тупички, наглухо отрезавшие жильцов от мира.
Разве что через стену - в мир, но для этого каскадерская подготовка
требуется... И что характерно, с удивлением отметил Павлик, все строители
оказались по одну сторону стены - как сговорились. У них-то _выход_
имелся: на набережную и - на все четыре стороны...
- А как же в школу? - праздно поинтересовался Павлик. - Ни пройти, ни
проехать.
- Школа на сегодня отменяется, - сказал Коновалов. - Считай, каникулы.
- Вряд ли. Из соседних дворов ребята придут. По набережной.
- Откуда ты знаешь: может, в соседних дворах такие же стены стоят...
- Верно! - Павлик аж поразился столь простой догадке, почему-то
миновавшей его суперумную голову.
И в это мгновение кто-то крикнул:
- Смотрите: пожар!
Из трех окон второго этажа школьного здания валил густой сизый дым.
Вопреки здравому смыслу он не подымался к небу, не улетал к Москве-реке,
сносимый ветром, - медленно и неуклонно сползал вниз, струился по земле,
заполнил весь школьный двор, выплыл из ворот, из щелей в заборе, потек по
асфальту к стене. Его прибывало все больше и больше; казалось, что он
рождается не только в недрах школы, а конденсируется прямо из воздуха. Все
во дворе стояли по пояс в дыму, и Павлик подумал, что кричавший ошибся:
это был не пожар. Дым не пах гарью, он вообще не имел никакого запаха, он
скорее походил на тот, который используют в своих мистификаторских фокусах
падкие на внешние эффекты цирковые иллюзионисты. И еще туман - он походил
на обыкновенный ночной туман, обитающий на болотах, в мокрых низинах, а
иной раз и на кладбищах. Туман этот легко перевалил через стену, вполз в
раскрытые настежь двери подъездов, а там - можно было догадаться! - вором
проник в замочные скважины, просочился в поддверные щели, обосновался в
квартирах. Вот он уже показался в форточках, в открытых окнах, но - опять
же вопреки здравому смыслу! - не потек дальше, не завершил предписанный
физическими законами круговорот, а повис на стене дома перед окнами -
множество уродливых сизых нашлепок на крашенной веселенькой охрой стене.
Дом ослеп.
- Не хотел бы я проснуться в собственной постели, - философски заметил
Павлик.
- О своих подумал?
- О деде.
- Да-а уж... - неопределенно протянул Коновалов. - Страшновато, тезка?
- Малость есть.
- А деду - вдесятеро будет. Он ведь _не знает_.
- Что же делать?
- Вопрос.
- Нам всем надо было быть там...
- Кроме меня, - грустно сказал Коновалов. - У меня бояться некому...
Алевтина Олеговна закрыла окна химического кабинета, в последний раз
оглядела его. Все чисто, пробирки, реторты, колбы вымыты, реактивы - на
своих местах, газ отключен, вода перекрыта. Можно уходить.
Тумана в кабинете совсем не было. Отводные резиновые трубки вывели его
из окна - весь, без остатка.
Алевтина Олеговна заперла кабинет, спустилась по лестнице, повесила
ключ на положенный ему гвоздик в шкафчике над сладко спящей сторожихой.
Сторожиха почмокала во сне губами, улыбнулась чему-то. Через час она
проснется, дозором пройдет по этажам, сдаст сменщице ночное дежурство и
уедет домой - в другой район необъятной столицы. Там, конечно, тоже есть
свои школы, а в них - Алевтина Олеговна усмехнулась - свои Алевтины
Олеговны. Интересно: что они сегодня ночью делали?..
Алевтина Олеговна вышла во двор. Он был пуст, ночные строители куда-то
подевались, но стена стояла по-прежнему - высокая, могучая, угрюмая, на
редкость диссонирующая с солнечным утром, с весенним ветерком, с
сочно-зелеными майскими кронами дворовых деревьев.
Тумана не было и во дворе. Он, похоже, целиком всосался в дом, в
квартиры. А сам дом выглядел жутковато, ослепший, без привычных глазу
рядов окон, вместо них - неровные куски тумана, словно приклеенные к
оконным рамам и стеклам.
По двору, навстречу Алевтине Олеговне, неторопливо шли старик пенсионер
Коновалов и знакомый молодой человек, оба выглядели, как утверждают борзые
журналисты, усталыми, но довольными.
- Спасибо, Алевтина Олеговна, - сказал молодой человек. - Вы и вправду
мастер. Туман вышел на славу.
- На чью славу? - невесело пошутила Алевтина Олеговна.
Она думала о муже, который еще спит и к которому теперь не пробраться -
как в недавнем дурацком сне. Но выходит, что не таком уж и дурацком...
- О славе завтра подумаем, - вмешался вдруг Коновалов. - А сейчас домой
надо, баиньки.
- Какие баиньки? Вставать пора... - констатировала Алевтина Олеговна.
Часы на школе отмерили половину седьмого.
- То-то и оно, - непонятно согласился Коновалов. А молодой человек
подтвердил:
- Вы правы, Алевтина Олеговна, самое время вставать.
И Алевтина Олеговна почувствовала вдруг, как неведомая сила
подхватывает ее, поднимает над землей, закручивает, швыряет невесть куда -
в туман, в неизвестность, в кромешную темноту.
Зазвонил будильник, и Алевтина Олеговна с трудом открыла глаза. Первая
мысль была до зевоты банальной: где я? Но и банальные мысли имеют полное
право на существование, без них в нашем повседневном житье-бытье не
обойтись. В самом деле: секунду назад стояла во дворе перед стеной, а
сейчас - это Алевтина Олеговна мгновенно определила! - лежит в собственной
постели, причем не в костюме и туфлях, а в ночной рубашке и босиком.
Подумала: неужто опять сон?
Но нет, не сон: слишком хорошо, слишком четко по мнилась ей пролетевшая
ночь. И как долго ждала пяти утра, и как торопливо шла по двору, как
лавировала между сновавшими туда-сюда жильцами, которые дружно возводили
стену, и ясно помнилась и гулкая пустота школьного здания, и сизый дым,
вырывающийся в окна из толстых резиновых трубок...
Но почему ничего не видно?
Туман, созданный химическим опытом Алевтины Олеговны, по-хозяйски
обосновался в ее квартире. Он был густым и на глаз плотным - как черничный
кисель, но движений отнюдь не сковывал. Да и дышалось легко. Алевтина
Олеговна встала и, вытянув вперед руки, пошла по комнате - ощупью, как
слепая. Наткнулась на что-то, ударилась коленкой - больно. Сдержала стон,
опустила руку - точно, туалетный столик. Надо левей... Двинулась вперед,
нащупала спинку кровати, вцепилась в нее, как в спасительный ориентир -
сейчас по нему и до спящего мужа доберется. Еще шаг, еще... Алевтина
Олеговна уперлась руками во что-то холодное, массивное, неподвижное. И
опустила в бессилии руки, прижалась лбом к этому холодному, пахнущему
улицей, пылью, цементом - _чужому_.
Ничего не было сном. Кирпичная стена наглухо отделила ее от мужа,
перерезала комнату, надвое разделила кровать.
Павлик проснулся сразу - будто и не спал вовсе. И сразу сообразил:
конечно, не спад! Все это - не более чем хитрый трюк хитрого парня в белой
куртке. Или не его, нет! Когда он с Павликом впервые беседовал, когда они
ушли на набережную, подальше от чужих глаз и ушей, когда парень поведал
ему _план_, Павлик особенно не удивлялся. Просто сказал:
- Ну, допустим, все будет именно так. Но для этого нужен как минимум
один профессиональный волшебник, - вроде бы он так элегантно шутил, а
вроде бы - всерьез прощупывал загадочного парня. А тот с ходу ответил:
- Волшебник есть.
Тоже не поймешь: хохмил или взаправду...
- Ты, что ли? - спросил Павлик.
- Почему бы и нет? - вопросом на вопрос.
- Давно практикуешь?
- Может, день, а может, всю жизнь.
- Как понять, маэстро?
- Так и понимай, - отрезал парень. Но сжалился над Павликом, пояснил
темновато: - В каждом из нас спит волшебник, крепко спит, мы о нем и не
подозреваем. Но если его разбудить... - не договорил, не пожелал.
Но Павлик не отставал:
- Кто же его разбудил, интересно?
- "Время. События. Люди". Слыхал про такую телепередачу? - парень
засмеялся, легонько хлопнул Павлика по спине. - Ох и любопытен же ты,
отрок!..
- Я серьезно, - упрямо настаивал Павлик.
- И я серьезно, - парень и впрямь посерьезнел. - Ты вдумайся, вдумайся?
Время... События... Люди... И не захочешь, а заставят.
- Слушай, а ты сам откуда? - жалобно спросил Павлик, отчетливо понимая,
что ничего больше из парня не вытянешь.
- Отовсюду, - коротко сказал парень. - Привет. Закончили интервью.
- Последний вопрос, - взмолился Павлик. - Почему именно _ты_?
- Почему я? - удивился парень. - С чего ты взял? Не только я. Нас
много.
- Кого _нас_?
- Ты после школы случаем не на юрфак собрался? - ехидно поинтересовался
парень. - Прямо следователь... Ну, все, я пошел.
- Секунду, - быстро сказал Павлик. - Звать тебя как?
- Звать?.. - парень притормозил. - По-разному. Николай. Михаил. Семен.
Владимир, Александр... Любое имя. Павел, например.
- Павел?
- А чем плохо? Тебя ж так зовут...
- Я не волшебник.
- А вот это бабушка надвое сказала, - засмеялся парень и свернул во
двор.
Надоел ему допрос.
В свое время, если читатель помнит, автор скрыл этот разговор,
сославшись на "первое правило разведчика", помянутое - или придуманное? -
парнем. Спрашивается: почему? Вот вам к месту еще одно "правило": всякая
информация полезна лишь в том случае, если приходит вовремя. Момент,
считает автор, наступил.
Туман в комнате висел - вытянутой руки не увидать. Молодец Алевтина,
отметил про себя Павлик, толково сработала. Что за прихоти судьбы,
размышлял он, в школе Алевтину считают мымрой и сухарем, прозвали
"химозой", на уроках сачковали, а она, оказывается, из _наших_...
Павлик верил всему, что рассказал парень. И в самом деле, стоило
Павлику пожалеть, что они с дедом оказались по разные стороны стены, как
нате вам, пожалуйста: он - здесь, в своей кровати, а дед дрыхнет в
соседней комнате, ни о чем не подозревая. И плохо, что не подозревая:
сердце у деда, как говорится, не камень, слабенькое сердчишко, изношенное,
как бы он ни хорохорился, ни играл в спортсмена. Проснется старик - не дай
бог, инфаркт хватит...
Павлик встал и отправился к деду в комнату.
Легко сказать - отправился! Путешествие в тумане - дело хитрое, даже
если знаешь маршрут назубок, с детства. Но туман прихотливо изменил все
масштабы, смазал привычные расстояния, перемешал предметы. На пути
неожиданно вырастали то сдвинутый кем-то стул, то острый косяк двери, то
сама дверь, почему-то шаловливо гуляющая на петлях, то книжный стеллаж в
коридоре, невесть как увеличившийся в размерах. Короче, до кабинета деда
Павлик добрался, имея следующие нежелательные трофеи: шишку на лбу - раз,
ссадину на руке - два, синяк на колене - три. Или что-то вроде - в тумане
не разглядишь.
Сразу за стеллажом коридор сворачивал направо - к дедовским владениям.
Павлик уверенно туда последовал и вдруг с ходу уперся во что-то холодное и
неподвижное. Прижал к этому "что-то" сразу вспотевшие ладони, бессмысленно
напряг руки, пытаясь сдвинуть, столкнуть, сломать препятствие. Куда там!
Стену на совесть строили, сам Павлик и строил - в три кирпичика, один к
одному. Монолит!
- Дед! - яростно выкрикнул Павлик. - Дед, проснись!
Алевтина Олеговна, по-прежнему опасливо держась за спинку кровати,
вернулась назад, к туалетному столику, пошарила в ящике, нащупала там
маленький карандашик-фонарь, который муж привез из заграничной
командировки. Не зажигая его, панически боясь, что сели батарейки, пошла
обратно. Дойдя до стены, взгромоздилась на матрас, потом - на спинку
кровати. Стоять на ней босыми ногами было больно, но Алевтина Олеговна на
боль не обратила внимания, плевать ей было на боль, потому что стена - как
Алевтина Олеговна и надеялась - оказалась той же высоты, что и во дворе,
метров двух, не больше, а значит, до мужа можно хотя бы докричаться.
Невеликий росточек Алевтины Олеговны позволил ей всего лишь ткнуться носом
в верхний край стены. Алевтина Олеговна схватилась за стену левой рукой, а
правую протянула на половину мужа, включила фонарик. Батарейки не сели, он
светил исправно, но острый и сильный луч его упирался в плотное тело
тумана и, угасая, исчезал в нем. Алевтина Олеговна швырнула фонарь на
постель и - в голос:
- Саша, я здесь, не бойся, Саша!
Ирка и Сенька Пахомовы крепко спали, умаявшись за ночь. Сенька кашлянул
легонько, перевернулся на другой бок, разбудил Ирку. Ирка открыла один
глаз, сразу сощурила его: солнце било сквозь незакрытые шторы, как
пограничный прожектор. Прикрывшись от его лучей ладошкой, Ирка глянула на
будильник: семь почти. Ну и черт с ним, расслабленно подумала Ирка, не
пойду на работу, а днем сбегаю, подам заявление. Прав Сеня: лучше в
детский сад устроиться. Тем более звали. И Наденька на глазах будет...
Тоже перевернулась на другой бок, обняла сопящего Сеньку. Спать так
спать.
- Откуда стена? - расходился Топорин-старший, вдавливая в кирпичи
сухие, с гречневой россыпью пятен кулаки. - Я спрашиваю, черт побери,
откуда взялась стена в моей квартире? Не смей ерничать, мальчишка, сопляк,
отвечай немедленно: откуда эта дрянь?
Можно было, конечно, обидеться на "сопляка", повернуться и скрыться -
буквально! - в туманной дали, но Павлик понимал состояние старого деда,
делал скидку на стереотип его мышления, на его, мягко говоря, возрастную
_зашоренность_, поэтому вновь терпеливо принялся объяснять:
- Дед, я прекрасно понимаю твое волнение, но прошу тебя: соберись,
успокойся, вдумайся в мои слова.
Это - не просто стена. Это - символ. Символ нашей разобщенности, вашего
нежелания понять друг друга, нашей проклятой привычки жить только
собственными представлениями и неумением принять чужие...
Павлик употребил эти казенные, газетные, стершиеся от многократного
пользования обороты и сам себя презирал. Но и деда тоже презирал - так,
самую малость. В самом деле, куда проще: между нами - стена. И все сразу
понятно, что не сказано - додумай, дофантазируй. Так нет, необходимы
_слова_, много слов, и от каждого несет мертвечиной. Господи, да кому ж
это нужно, чтоб родные люди друг перед другом речи держали?! _Родные_!..
Не вовремя домой явился - лекция. Не ту книгу взял - лекция. Не туда и не
с тем пошел - обвинительная речь. Не жизнь, а прения сторон. Будто не в
отдельных квартирах мы живем, а в отдельных залах суда, нападаем-обвиняем,
отступаем-защищаем, казним, милуем, произносим речи обвинительные и
оправдательные, ищем улики, ловим на противоречиях. А надо-то всего:
намек, взгляд, брошенное вскользь слово, поступок, наконец...
Стеценко проснулся от вопля жены и спросонья ничего не понял. Кругом
было белым-бело, бело непроглядно, голос жены слышался откуда-то издалека,
не то из другой комнаты, не то из-под одеяла.
- Что случилось? - спросил Стеценко.
- Саша, Сашенька, - причитала жена, - ты только не пугайся, но у нас в
комнате - стена.
Нет, не из кухни и не из-под одеяла шел голос, понял он, а вроде бы
сверху. На шкаф она, что ли, забралась? Или на люстру?..
- Какая стена? Что за бред? Где ты, Аля?
- Я здесь, Саша, я на кровати. Протяни руку.
Стеценко протянул руку и уперся в стену. "Сплю я и сон вижу", -
нелогично подумал он.
- Это не сон, - продолжала Алевтина Олеговна, - это самая настоящая
стена.
Докатились, констатировал Стеценко, уже и мысли читает.
Он ощупал стену. Стена как стена, кирпичная, крепкая. И вдруг разом
пришел в себя, сердце больно ухнуло, провалилось куда-то вниз - в желудок,
наверно. Стеценко ощутил пугающую пустоту в груди, вскочил на постели,
зашарил по стене руками.
- Аля, Аленька, ты где?
- Здесь я, здесь, ты встань на спинку кровати. Стеценко явственно била
нервная дрожь, да и сердце по-прежнему обитало в желудке, екая там и
нехорошо пульсируя. Продавливая матрац, он шагнул на постели и
взгромоздился на деревянную спинку.
- Видишь фонарик? - спросила Алевтина Олеговна.
Где-то далеко - не меньше, чем в километре! - еле теплился крохотный
огонек. Стеценко протянул к нему руку поверх стены, наткнулся на руку
жены, цепко схватил ее, сжал, стараясь унять дрожь. Алевтина была рядом,
Стеценко слышал ее прерывистое дыхание и чувствовал, как медленно
возвращается спокойствие, вот и сердце вроде назад запрыгнуло. Нет, что ни
говори, а жена - человек нужный!
- Что случилось, Аля? - повторил он свой первый вопрос.
Высокий рост позволял ему обеими руками навалиться на верхнюю грань
стены, а были бы силы - подтянулся бы и перелез к Алевтине: до потолка -
сантиметров пятьдесят, вполне можно пролезть. Но как подтянешься, если
живот выпадает из трусов, тащит вниз, будто гиря...
- Сашенька, ты только не думай, что я сошла с ума, я не сошла с ума,
стена-то - вот она. Она теперь всегда здесь будет.
- Ты что, серьезно? - не понимая, шутит Алевтина или нет, спросил
Стеценко.
- Куда уж серьезнее! - с горечью ответила Алевтина Олеговна.
А какие события, какие драмы происходили в то утро в других квартирах
дома-бастиона? Какие велись разговоры, какие прения сторон, какие истины
открывались, какие спектакли разыгрывались по разные стороны стены, какие
копья ломались о пресловутое кирпичное диво?.. Можно догадаться, можно
представить... Можно даже вспомнить слова молодого парня в белой куртке,
когда он сообщил Павлику Топорину, что обязательными станут "кое-какие
звуки": плач и стон, крики о помощи и проклятия... Ох, нагадал, наворожил,
напророчил, ох, получил он все это сейчас, жестокосердный...
А славная чета Пахомовых - Ирка с Сенькой - безмятежно отсыпались, и
общий радостный сон их был, возможно, цветным, широкоэкранным и
стереоскопическим, произведение искусства, а не сон. И солнце гуляло по их
квартире как хотело, по-хозяйски заглядывало во все углы, во все щелочки,
вычищенные, выдраенные аккуратной женой Иркой.
Но вот законный вопрос. Имелись ли в доме-бастионе другие квартиры, где
- ни стены, ни тумана, где - лад и согласье, где не жилплощадь общая, а
жизнь, как, собственно, и должно быть на общей жилплощади? Хочется верить,
что были... Да конечно же, были, к черту сомнения! Ирка, например, если б
она проснулась, если б ее спросили, сразу назвала бы не только номера
квартир, но и перечислила бы всех, кто в них прописан, ибо не раз
приводила в пример упрямому Сеньке тех, кто жить умеет, любить умеет,
верить умеет, понимать друг друга и друг другу помогать. И пить, к слову,
тоже умеет...
Последняя формулировка - Иркина. И еще многих граждан нашей обширной
державы, оправдывающих таким афористичным образом свой интерес к
небогатому ассортименту винных отделов. Лично автор до сих пор не понял
хитрого смысла вышеуказанной формулировки, до сих пор наивно считает, что
лучше не уметь. Старая, хотя и парадоксальная, истина: не умеющий плавать
да не утонет...
В кухне туман был почему-то не столь густым, как в пристенных
владениях, и Павлик без труда спроворил несколько бутербродов с сыром,
нашарил в холодильнике две бутылки пепси-колы, погрузил все это на
сервировочный столик и покатил его к стене, используя легкую колесную
мебелишку в качестве ледокола. Или, точнее, туманокола.
Столик ткнулся в стену, бутылки звякнули, дрогнули, но устояли.
- Дед, - крикнул Павлик, - кушать подано.
- Не хочу, - сказал из кабинета гордый профессор.
- Ну и зря. Твоя голодовка стены не сломает.
- А что сломает? - вроде бы незаинтересованно, вроде бы между прочим
спросил Топорин.
Пока Павлик готовил туманный завтрак, у деда было время поразмыслить
над ситуацией. Данный вопрос, справедливо счел Павлик, - несомненный плод
этих размышлений. И не только плод, но и _симптом_. Симптом того, что
упрямый дед, Фома неверующий, готов, как пишут в газетах, к новому раунду
переговоров.
- Что сломает?.. - Павлик влез на оставленный у стены стул, поставил на
нее, на ее верхнюю грань, тарелку с бутербродами и бутылку пепси. - Дед,
возьми пищу, не дури... - спрыгнул на пол, сел на стул, подкатил к себе
столик. Снова повторил: - Что сломает?.. Вот ты вчера говорил, будто наше
поколение инфантильное и забалованное, будто мы не научились строить, а
уже рвемся ломать. А спроси меня, дед: что мы рвемся ломать?
- Что вы рветесь ломать? - помедлив, спросил Топорин.
Слышно было, что он опять идет к стене переговоров, толкая впереди
спасительный стул.
- Стену, дед, стену, - ответил Павлик. - Я же говорил вчера...
- Но ты, Павел, поминал абстрактную стену, так сказать, _идеальный_
объект.
- А он стал материальным.
- Это нонсенс.
- Ничего себе нонсенс, - засмеялся Павлик и постучал бутылкой по стене.
- Долбанись лбом - поверишь.
- Грубо, - сказал Топорин.
- Зато весомо и зримо. Против фактов не попрешь, дед.
- Смотря что считать фактами... Ну, ладно, допустим, ты прав и стена
непонимания, о которой ты так красиво витийствовал, обрела... гм...
плоть... Вот же бред, в самом деле! - Топорин в сердцах вмазал кулаком по
кирпичам, охнул от боли. - Черт, больно!.. Ну и как же мы ее будем ломать?
Помнится, ты жаждал лома, отбойного молотка, чугунной бабы... Беги,
доставай, бей!
- Бесполезно. Бить надо с двух сторон.
- И мне принеси. Я еще... э-э... могу.
- Конечно, можешь, дед, - ласково сказал Павлик, - иначе я бы с тобой
не разговаривал. Но вот ведь хитрость какая: не разрушив идеальную, как ты
выражаешься, стену, не сломать и материальной. Этой.
- Вздор! - не согласился дед. - Принеси лом, и я - я! - докажу тебе...
- Что докажешь? Выбьешь десяток кирпичей? А они восстановятся. Сизифов
труд, дед.
- Они не могут восстановиться! Это фантастика!
- А что здесь не фантастика? Разве что мы с тобой...
- Но как мы станем жить?!
- А как мы жили, дед?
- Как жили? Нормально.
- Ты ни-че-го не понял, - обреченно проговорил Павлик.
- Нет, я понял, я все понял, - заторопился Топорин. Попытался пошутить:
- В конце концов, кто из нас профессор? - сказал с сомнением: - Но ведь
так невозможно - со стеной?..
- А я тебе что твержу? Конечно, невозможно! Похоже, дед, что ты и
впрямь начинаешь кое-что понимать.
Он встал и услышал, что дед по ту сторону кирпичной преграды тоже
встал. Так они стояли и молчали, прижав к стене с двух сторон ладони,
смотрели на нее сквозь плотный туман, и одно у них сейчас было желание -
нестерпимое, больно щемящее сердце. Увидеть друг друга - всего-то они и
хотели.
Старик Коновалов и парень в белой куртке сидели на лавочке на
набережной Москвы-реки и смотрели, как по серой плоской воде маленький
буксирный катерок с громким названием "Надежда" тянет за собой стройную и
длинную баржу. Катерок пыхтел, натужно пускал в реку синий дымок, но дело
свое делал исправно.
- Дай закурить, - попросил Коновалов.
- Не курю, - сказал парень. - Не люблю.
- И правильно, - согласился Коновалов. - Чего зря легкие гробить?.. -
помолчал, провожая взглядом "Надежду", уходящую под стальные пролеты
виадука окружной железной дороги. Робко, собственного интереса страшась,
спросил: - Слушай, паренек, как же они теперь жить станут?
- А как они жили, отец? - вопросом на вопрос ответил парень, не
подозревая, что почти буквально повторил слова Павлика Топорина, сказанные
им деду в ответ на такой же вопрос.
Но почему - не подозревая? Все-то он подозревал, все-то знал, все ведал
- многоликий юный искуситель людских душ, хороший современный парнишка по
имени Андрей, Иван, Петр, Сергей, Александр, Николай, Владимир... Или
Павел, например.
- Как жили? - озадачился старик Коновалов. - По-разному жили, ни шатко
ни валко. В сплошном тумане.
- Оно и видно. А надо бы по-другому.
- Потому и стена, да?
- А что стена? Была и нет... Так, символ. Предупреждение. Чтобы
поняли...
- Поймут ли?..
- Поймут, отец.
- Хорошо бы... Отец сына, сын отца, жена мужа... Ах, славно!.. Жаль,
сына моего нет...
- Почему нет? Вон он...
Коновалов, не веря парню, оглянулся. Из-за школьного здания на
набережную вышел его сын - широкоплечий, дочерна загорелый, в шортах, в
рубахе сафари, в пробковом тропическом шлеме, будто не в Москве он
обретался, а в знойной Африке, будто не на столичный асфальт ступил, а на
выжженную солнцем землю саванны.
А он,
...Закладка в соц.сетях
