Жанр: Классика
Господа ташкентцы
...ись тем, что Петр Матвеич выскакивал
из-за стола и приказывал закладывать тарантас.
Что могло сделаться из детей в подобном семействе - это понятно само
собой. Уже в силу утвердившейся семейной номенклатуры, это были "пащенки",
"выродки", "балбесы" - и ничего больше. Росли они по-спартански, то есть
кувыркались по двору, лазали по деревьям, разоряли птичьи гнезда, дразнили
козла, науськивали собак на кошку и по временам даже воровали. С малых лет
их головы задумывались над тем, что хорошо бы в кучера или в рассыльные идти
да иметь в руках нагайку ременную и хлестать ею направо и налево, "вот как
папенька хлещет".
- Какого им дьявола воспитания! - говорила Арина Тимофеевна, - и так,
балбесы, походя жуют!
- Я их воспитаю... а-р-р-р-апником! - прибавлял с своей стороны Петр
Матвеич.
На десятом году старшего сына, Максимку (он же и "палач"), засадили за
грамоту. Призвали сельского попа, дали мальчугану в руки указку и положили
перед ним азбуку с громаднейшими азами.
- Ты его, отец Василий, дери! - рекомендовал при этом Петр Матвеич, -
ведь он у нас идол!
И действительно, Максимка оправдывал это прозвище. Исподлобья смотрел
он на классный стол, словно упирающийся бык, которого ведут под обух.
- Ишь ведь как смотрит! чует, пащенок, чем пахнет! Я тебя... воспитаю!
И началась для Максимки та ежедневная мука, которая называется
грамотою.
- Аз-буки-веди, бря, вря, гря, дря, жря, - мрачно твердил он по целым
часам, ковыряя в носу и бесцельно озираясь по сторонам.
- Ты в книгу-то нос уткни! по сторонам-то не глазей! - внушал отец
Василий.
Максимка с каким-то бесконечно-скорбным выражением в лице устремлял
глаза в книгу, как будто говорил: вот вещь, постылее которой нет ничего на
свете!
- Я, отец Василий, в кучера хочу! - вдруг произносил он.
- Вот вырастешь - может, и в пастухи определят!
- А по мне, хоть и в пастухи! у меня тогда большой-большой кнут будет!
- Ладно. Это когда-то еще будет. А теперь тверди: лря, мря, нря... ну,
что еще в носу нашел!
- Лря, мря, нря, - угрюмо повторял Максимка, - а ежели я буду пастухом,
зачем же мне грамота?
- И пастуху нужна грамота. Грамотный-то и кнутом с пониманием хлещет.
- Врете вы все. Вон Антипка, у него болона на лбу, а как он кнутом
щелкает! Его все коровы знают.
По временам в "ученье" вмешивалась Арина Тимофеевна.
- Каков у нас идол-то? - спрашивала она, зайдя в классную комнату.
- Башка! - ответствовал обыкновенно отец Василий, гладя Максимку по
голове.
- Ну, и слава те господи! Может, хоть один с разумом выйдет!
В два года Максимка выучился читать и писать, грамматику до глагола и
первые четыре правила арифметики. Это так ободрило Арину Тимофеевну, что она
начала даже заявлять желания несколько прихотливые.
- Ты бы его, батюшка, языку-то тому выучил! - говорила она отцу
Василью.
- Какому же, сударыня, языку?
- А вот тому-то, что не говорит-то! ну, вот, что мертвый-то!
- Латинскому? что ж... никак, я его еще помню?
Но Петр Матвеич прямо назвал эти затеи преувеличенными и объявил, что
везет Максимку в "заведение". Будущий "палач", услышав об этом решении, даже
повеселел.
- Да ты, никак, балбес, обрадовался? - укоризненно заметила ему Арина
Тимофеевна.
- Что ж дома-то! дома тиранят, и там будут тиранить! так лучше уж там!
Я в кучера убегу.
Максимка был сдан в "заведение" и забыт. Через четыре года очередь
"ученья" стояла уж за Федькой-разбойником, а там, гляди, поспевал и
Ванька-воряга.
- Всех-то всему научи! всем-то всего припаси! - жаловалась Арина
Тимофеевна.
Такова была картина, которую представляло семейство Хмыловых. Но чтобы
сделать ее вполне ясною, необходимо сказать хоть несколько слов о другом
представителе этой фамилии, о братце Софроне Матвеиче.
Софрон Матвеич был младший брат и представлял совершенную
противоположность Петру Матвеичу. Если в основании всех поступков последнего
лежала необузданность темперамента, то в характере первого преобладающей
чертой являлась сознательная жестокость и какое-то неизреченное ехидство.
Петр Матвеич буянил, дрался и шел напролом; Софрон Матвеич каверзничал,
извивался и зудил. Петр Матвеич имел голос резкий, не уступавший
протодиаконскому, и способный разбудить самую сонную окрестность; Софрон
Матвеич говорил тихо, вкрадчиво, словно хныкал. Когда Петр Матвеич говорил:
"Папенька! как почтительный сын убеждаю вас...", то исход его речи был
неизвестен: может быть, разорвет папеньку на части, а может быть, плюнет и
отойдет; когда же Софрон Матвеич начинал: "Позвольте мне, добрый друг,
папенька...", то исход этой речи был известен заранее, ибо всякому было
понятно, что "зуда когда-нибудь непременно вызудит старика". По внешнему
виду Петр Матвеич был высок, коренаст и постоянно грозил испытать на себе
действие паралича; напротив того, Софрон Матвеич походил фигурой на отца, то
есть был мужчина среднего роста, юркий, сухой и несомненно живучий, ходил
неслышными шагами, крадучись, и несколько пригибал голову, как будто
уклонялся от угрожавшего ему откуда-то удара. Петр Матвеич относился к
церкви легкомысленно и редко бывал у службы; напротив того, Софрон Матвеич
был к церкви усерден, молился всегда на коленях и притом со слезами. В
довершение всего, Петр Матвеич имел должность видную и блестящую, а иногда
даже позволял себе мечтать о возможном преуспеянии на поприще администрации;
напротив того, Софрон Матвеич занимал не блестящее, но солидное место
уездного стряпчего, и никогда ни о каком преуспеянии не мечтал.
Несмотря на тихий, приниженный вид, все боялись Софрона Матвеича. При
взгляде на его задумчивое и как-то сомнительно улыбающееся лицо, всякому
сейчас же невольно приходило на мысль: вот человек, который наверное
обдумывает какое-нибудь злодейство. С просителями Софрон Матвеич был вежлив
необыкновенно, даже мужикам говорил не иначе, как "голубчик" и "дружок".
- У тебя, дружок, дельце в суде? - спрашивал он таким голосом, что у
просителя непременно сердце екнет в груди.
И затем, заручившись "дельцем", он начинал играть с ним. То дополняет,
то запросцы делает, то просто скажет: а ну, не трог, маленько поокруглится!
- Тебе чего, миленький? об дельце небось справиться пришел? Идет оно у
нас, дружок, живым манером бежит! Подмазочки бы вот надо.
И, получивши подмазочку, кланялся, жал просителю руку и
чувствительнейше благодарил.
Вообще, он облюбовывал и смаковал просителя, как артист, и потому не
сразу обдирал его, а любил постепенно вызудить у него жизнь. Ежели читатель
видал когда-нибудь, как ручная лисица поступает с подстреленной вороной,
предназначенной ей на обед, то он может иметь приблизительное понятие о том,
что происходило между Софроном Матвеичем и просителем. Лисица не
набрасывается на свою жертву, не рвет ее на куски, а долгое время полегоньку
то там, то тут покусывает. Куснет - и отскочит в сторону, даже задумается,
словно забудет. Потом опять изогнется и со всех ног кинется к вороне, но, не
тронув ее, отпрянет назад. Даже ворона смотрит на эти маневры с изумлением,
как будто говорит: Христос с тобой! ведь я было испугалась! Потом опять
скачок, и опять, и опять, - до тех пор, пока не вызудит у вороны жизнь.
Тогда потихоньку ощиплет и съест. Точно так поступал и Софрон Матвеич: он
разорял полегоньку, со вздохами, с перемежками, но разорял дотла, до тех
пор, пока последний грош не вызудит. Тогда уж съест окончательно.
В усадьбу Софрон Матвеич наезжал редко. Человек он был холостой и
хозяйством не занимался. Но всякий раз, как приедет в Вавиловку, непременно
кому-нибудь что-нибудь да прокусит.
- Ты, Палаша, никак, опять с прибылью? - обращался он к судомойке
Палаше, которая, по своему девичеству, каждый год носила ребят, - ах,
дружок, как это грешно! знаешь, как бог-то за это наказывает? что блудницам
в аду-то приуготовано? Ах, друг мой! друг мой! Ну, нечего делать, посадите
ее, миленькие, в холодную, да кушать-то, кушать-то, дружки, не давайте!
Скажет и сотворит при этом крестное знамение.
Старик-дедушка при одном упоминании о Софроне Матвеиче дрожал и
изменялся в лице. Арина Тимофеевна тоже ненавидела его и уверяла, что
Максимка весь в него уродился.
- Телом-то в отца, а нравом в Софронку. Софронка меня в те поры
испугал, как я тяжела была, ну и вышел Максимка в него.
Даже Петр Матвеич крестился и вздрагивал, когда Софрон Матвеич, по
обыкновению своему, неслышно подкрадывался к нему.
Один "палач" _любил_ дядю и говорил про него:
- Вот дядя - это человек! Этот не сробеет, даром что с виду тихеньким
кажется!
-----
"Палача" ждут дома без нетерпения; едва ли даже не позабыли, что за ним
послано.
Да и не до него теперь. Весь дом в унынии; Арина Тимофеевна ходит из
угла в угол как потерянная и вздыхает; разбойники дети благонравно сидят по
местам; дворовые суетятся; на дворе то впрягают, то распрягают лошадей;
мужики нагружают у барского крыльца подводы. Один дедушка свеж и бодр и пуще
прежнего щелкает, свистит и горланит какую-то нескладицу. Сам Петр Матвеич
каждую ночь приезжает в Вавилово вместе с Софроном Матвеичем. Приехавши, оба
брата о чем-то шушукаются, потом делают распоряжения, вследствие которых на
другой день опять нагружаются подводы, а к утру обоих и след простыл.
Рассыльный говорил правду: в город одновременно наехали две комиссии,
из которых одна занималась исследованием действий исправника, а другая
выворачивала наизнанку уездный суд. И так как члены комиссии нуждались в
пище и питии, то вавиловские запасы видимо истощались. И вдруг, в такую
критическую минуту, когда дома каждая ложка супа, так сказать, на счету,
наезжает откуда-то совсем забытый сын.
- Вот уж правду-то говорят: гость не вовремя хуже татарина! - встречает
Арина Тимофеевна "палача".
- Вы, маменька, только рот разинете, так уж и сморозите! - отвечает
"палач", целуя у матери руки.
- Бесчувственный ты балбес! Слышал ли, по крайности, что с отцом-то
делается?
- Как не слыхать! об нем по всей дороге, от самой Москвы в рога трубят!
"Палач" отворачивается от матери и идет в залу. Но там дедушка,
подкравшись на цыпочках к двери, уже сторожит внучка и в одно мгновение ока
мажет его по губам какою-то дрянью.
- Убью! - пускает "палач" вдогонку старику, который, учинив проказу и
подобрав халат, бежит во все лопатки в другие комнаты.
- А папеньку-то судить будут! - докладывает "палачу" Федька-разбойник.
- И дяденьку тоже! - присовокупляет Ванька-воряга.
- Цыц, бесенята... жрать хочу! живо! - командует "палач" и, в ожидании
еды, направляет стопы в девичью.
Там стоит девка Маришка, нагнувшись к сундуку, наполненному полотнами,
и отбирает из них те, которые потоньше.
- Маришка! жрать... смерть моя! - говорит он, придавая своему голосу
почти мягкий оттенок.
- Не до вас теперь, барин! видите, дело делаю! - отвечает Маришка, и
еще ниже нагибается к сундуку, чтобы не встретиться взорами с "палачом".
- Ты, подлая, с Федькой связалась?
- Еще с кем?
- Тебе говорят: с Федькой! Да ты не верти хвостом, а гляди на меня!
- Не образ!
- Говорят, гляди!
Маришка, все еще нагнувшись к сундуку, неохотно поворачивает к нему
голову и, взглянувши, восклицает:
- Ах, да какие вы, барин, большие!
- То-то большой! ты смей только!
- Что сметь-то! сами-то, чай, давным-давно меня на какую-нибудь
кузнечиху {Магазинная девушка с Кузнецкого моста, в Москве. В сороковых
годах девицы эти не отличались особенной строгостью поведения. (Прим. M. E.
Салтыкова-Щедрина.)} сменяли!
- Ну, там на кого бы ни сменял! То я, а то ты! Тебе и по закону так
следует. Да брось ты полотна-то! гляди на меня!
Маришка выпрямляется и сконфуженно становится перед ним.
- Что тут у вас делается? взбесились, что ли, даже поесть не
допросишься?
- Ах, барин, столько у нас здесь напастей! столько напастей! Целая
орава папеньку-то судить наехала, и все-то жрут, все-то пьют! кажется, что
только добра папенька нажили - все туда, в эту прорву пойдет!
- А ты... с Федькой?
"Палач" рычит, но рычит не опасно. Маришка понимает это.
- Вы, барин, всегда... - говорит она, - и что только вам этот Федька
поперек встал - диковина!
- Верти хвостом-то! Отец зол?
- И не подступайся! Намеднись Никешку чуть-чуть под красную шапку не
отдали.
"Палач" крутит зачаток уса и сурово произносит:
- Ну, и черт с ним! я сам в солдаты уйду!
В эту минуту Арина Тимофеевна, как буря, влетает в девичью и
расстраивает интересный tete-a-tete {}.
- Вырос, батюшка! - язвит она, - ума не вынес, а не хуже стоялого
жеребца ржет! Смотри, как бы Федька-подлец не приревновал!
- Да и у вас, маменька, ума немного! - огрызается "палач", - вот
покормить небось не догадаетесь!
- Надоело! - вдруг прибавляет он, зевая и потягиваясь, как будто и в
самом деле он бог весть сколько времени толчется в этом доме, и все ему
безмерно в нем опостылело.
В зале, на столе, "палача" ждут холодные объедки.
- Ишь ведь! куска живого нет! - озлобленно произносит он, жадно
обгладывая кость, - Федька! нельзя ли, братец, цопнуть! спроворь!
Федька устремляется со всех ног в пространство; минуты через три он
возвращается назад, бережно неся что-то под полой халата.
- Где бог послал? - спрашивает "палач", принимая из рук брата пузырек с
водкой.
- У Михея кучера из полштофа вылил.
- Ну, это, брат, не порядки. Кучер - он человек дорожный, ему без водки
нельзя. Ты бы по окнам у родительницы пошарил.
- Смотрит... нельзя!
- Смотрит! а ты так воруй, чтоб смотрела, да не видала. А на будущее
время, чтоб не были вы без дела, вот вам урою каждый день мне чтобы косушка
была.
Насытившись и в пропорцию выпивши, "палач" отправляется на конный двор
и встречается там с форейтором Никешкою. разговор наедине.
- Здорово, Никешка! - кричит он ему.
Никешка вытягивается во фронт и на солдатский манер произносит:
- Здравия желаю, ваше благородие-е-е!
- В солдаты?
- Точно так, ваше благородие-е-е!
- И я в солдаты уйду! надоело!
- Это точно, ваше благородие... прискучило!
- Хорошо, Никешка, в солдатах! Встал утром... лошадь вычистил...
ранец... Щи, каша... ходи! вытягивайся! Ну, да ведь солдат работы не боится!
- Зачем, ваше благородие, работы бояться! Я теперича так себе сердце
настроил, что заставь меня сейчас целому полку амуницию вычистить - так вот
сейчас и-и!
- Солдат человек привышный! Солдат, ежели начальство прикажет: жги!
рви! - он и сожжет и разорвет, все как следует! Потому, он человек
подначальный!
"Палач" входит в конюшню и осматривает стойла.
- Трезорка жив? - Точно так, ваше благородие!
- И Полканка жив?
- Жив, ваше благородие!
- Как бы, братец, их на кошку науськать!
На зов Никешки, держа хвост по ветру, как бешеные, прискакивают два
пса. "Палач" и Никешка становятся в углу конного двора и замирают в
ожидании; псы, раскрыв пасти, нетерпеливо стоят около них, вертят хвостами и
потихоньку взвизгивают. Наконец на заборе появляется кошка. Озираясь,
крадется она по верхней перекладинке, поползет и остановится; потом почешет
задней лапой за ухом, зевнет, оглянется, нет ли кого, и опять поползет.
Наконец, не видя ниоткуда опасности, соскакивает на землю внутрь двора.
- Ату! ату его! - вдруг как безумные подхватывают "палач" и Никешка.
Псы летят; кошка сначала заминается, но через мгновение тоже летит,
задеря хвост, к забору, цепляется когтями за столб, с быстротою молнии
вспалзывает наверх, и как окаменелая становится там, ощетинившись и выгнувши
спину. Псы стоят у подошвы забора и, не сводя с кошки глаз, виляют хвостами
и жалобно взвизгивают.
- Стиксовали, подлецы! - гремит "палач", - Никешка! учить их!
Начинается учение: собак дерут за уши, бьют чем попало; воздух
наполняется тем особенным собачьим визгом, которому в целом мире звуков нет
ничего подобного. На шум прибегают братишки и старый дедушка. Последний
стоит в воротах, подобрав полы халата, и сам, в каком-то ребяческом экстазе,
визжит и лает.
- Ты чего прибежал? - обращается "палач" к старику, - стары годы
вспомнил?
- Он так-то людей в стары годы собаками травил! - вставляет свое слово
Никешка.
- Рви! - огрызается дедушка и видимо сконфуженный удаляется восвояси,
при общем грохоте веселящихся.
- Маришку-то, ваше благородие, оставить надо! - докладывает Никешка,
когда гвалт унялся.
"Палач" злобно фыркает.
- Она теперича у Федьки-повара и легла и встала! А я вам, ваше
благородие, другую ягоду припас!.. такая-то ягода! вот так уж ягода!
- Потрафляй, Никешка, потрафляй!
День кончился; "палач" окончательно вступил в свою домашнюю колею, то
есть побывал и на конном, и на скотном, и на огороде. В десять часов вечера
он ужинает вместе со всем семейством и на все вопросы матери угрюмо
отмалчивается.
- Да отвечай, идол, произвели ли тебя в классы-то? - чуть ли не в
десятый раз спрашивает его Арина Тимофеевна.
- Завтра отцу все скажу! - отвечает "палач", выходя из-за стола, и, ни
с кем не простясь, удаляется в боковушку, где ему постлали постель.
Около полуночи он слышит впросонках звон колокольцев, стук
подъезжающего экипажа, хлопанье ворот и дверей и, наконец, шаги отца в
передней.
- Балбес приехал? - раздается голос Петра Матвеича.
"Ну, пошла пильня в ход!" - мысленно произносит "палач",
переворачиваясь на другой бок.
-----
Отцу, однако ж, не до Максимки. На другой день, часов в шесть утра, он
уже собрался в город и только мимоходом успел взглянуть на сына.
- Ну что, олух царя небесного, экзамена не выдержал? - поздоровался он
с ним.
- Не выдержал-с.
- Повесить тебя мало, ракалия!
- Я, папенька, в юнкера желаю-с.
- Сказал: сгною подлеца в заведении! и сгною!
- Воля ваша-с.
Присутствовавший при этом Софрон Матвеич тоже счел долгом вступиться в
разговор.
- Что ж ты, душенька, у папеньки-то ручки не целуешь? а-а-ах, милый
друг! у родителя-то! да ты знаешь ли, миленький, как родителей-то утешать
надобно?
- Я, дяденька, в военную службу желаю-с!
- И что это у вас, други милые, за болезнь такая: все в военную да в
военную! все бы вам убивать! все бы убивать! А знаешь ли ты, голубчик, что
штатский-то слово иногда пустит, так словом-то этим убьет вернее, чем из
ружья! Вот она, гражданская-то часть, какова!
- Что с ним, с оболтусом, разговаривать! - прерывает Петр Матвеич
медоточивую речь брата, - вот ужо свалим с рук губернскую саранчу - я с
тобой разделаюсь!
Дни идут за днями во всем их суровом однообразии, закаляя характер
"палача". Он совсем не видит отца и, пользуясь этим обстоятельством, дает
полный простор своим вкусам и наклонностям. С раннего утра он уже на
конюшне, травит собаками кошку или козла, хлопает арапником, рассекает
кнутом лубья, курит махорку, сплевывает в сторону и по временам устраивает,
с целью грабежа, экспедиции на погреб, в кладовую и даже на крестьянские
огороды.
- Скучно у вас, Никешка! - говорит он своему наперснику.
- Супротив Москвы как же можно!
- Я, брат, в Москве такие штуки удирал! такие удирал! с Голопятовым
через забор в питейный бегали. Голопятова знаешь?
- Нет, таких не слыхали.
- Амченина-то Голопятова не знаешь? Ведь он тут, поблизости, в Амченске
живет!
- Слыхали, что барин хороший, - лжет Никешка.
- Уж такой, брат, это человек! Мы с ним однажды Кубарихин дом вдвоем
разнесли!
- Ишь ты! да уж где нам супротив Москвы!
- У вас даже питейного нет. Я со скуки хочу научиться табак нюхать.
- И от табаку тоже большого способья нет. Тошнит от него спервоначалу.
А мы, барин, вот что: давайте в церкву ходить, да на крылосе петь.
- Чудесно. Вот это, брат, отлично ты вздумал!
"Палачу" так скучно, что он с жаром хватается за поданную Никешкой идею
и немедленно приводит ее в исполнение. Он вербует в певчие младших братьев,
дворовых и деревенских мальчишек, собирает их на задворках и производит
спевки.
- Эк, Голопятова нет! вот бы рявкнул! - жалуется он. Мало-помалу,
вместо лая и визга собак, воздух оглашается стихирами и прокимнами. Две
недели кряду продолжается это новое столпотворение, и "палач" до того
предается своей забаве, что делается почти неузнаваем. Только встанет утром
- уже бежит на спевку; пообедает, напьется чаю на скорую руку - и опять на
спевку. Он похудел, сделался богомолен и богобоязнен, а мальчишек совсем
смучил. По временам он даже помышляет, не пойти ли ему в монахи.
- Жрут эти монахи... страсть! - решает он, и тотчас сообщает о своем
решении Никешке.
- Что ж, в монахи так в монахи! я к вам служкой пойду! - отвечает
Никешка.
- Заживем мы с тобой... лихо!
Однако и эта затея недолго гнездится в уме его, потому что Арина
Тимофеевна, узнав стороной об его планах, считает долгом объяснить ему, что
монахам не дают мяса.
- Что лопать-то будешь? - спрашивает она его.
"Палач" смущается, ибо совершенно определенно сознает, что без мяса ему
жить невозможно.
- Знаешь ли ты, балбес, как настоящие-то угодники живут? Одну просвирку
на целую неделю запасет, голубчик, да и кушает! А в светло христово
воскресенье яичко-то облупит, поцелует, да и опять на блюдо положит! А ведь
тебе, олуху, мясища надобно!
- Врете вы все! не может человек без мяса жить!
- Еще как живет-то! живет да еще работает! Ты спроси вот у мужичка,
когда он мясо-то видит! И как только бог его поддерживает! все-то он без
мяса! Ни у него говядинки! ни у него курочки! Ничего.
Арина Тимофеевна впадает в чувствительность. Она готова
разглагольствовать на эту тему хоть целый день, готова даже погоревать и
поплакать, но "палач" сразу осаживает ее.
- Ну, распустили нюни! -восклицает он и, не дожидаясь дальнейших
разглагольствований, уходит из дома.
Как ни огорчительно открытие, сделанное Ариной Тимофеевной, но оно
западает в душу "палача" и производит перелом в его образе мыслей.
- Ну их к шуту! - говорит он Никешке, - мать говорит, что монахам мяса
не дают!
- Что ж, можно и оставить!
Идея о монашестве предается забвению, спевки прекращаются, и на место
их лай и визг собак опять вступают в права свои.
Среди этого содома Арина Тимофеевна ходит как потерянная и без
перемежки вздыхает.
- Но отчего он такой кровопивец? - думается ей, - нет чтобы книжку
почитать или в уголку тихонько посидеть, как другие дети! Все бы ему
разорвать да перервать, да разбить да проломить!"
Бродит Арина Тимофеевна по комнатам и все думает, все думает. А на
дворе гвалт, гиканье, свист, рев.
- Лаской, что ли, с ним как-нибудь! - наконец додумывается она и
немедленно решается воспользоваться этою мыслью.
- Хоть бы ты, Макся, поговорил с матерью-то! - обращается она к сыну.
- Об чем мне с вами говорить!
- Ну все же, хоть бы утешил!
- Горе, что ли, у вас?
- Как не быть горю! у меня, Макся, всегда горе! нет моему горю
скончанья! вот хоть бы об вас, об деточках... ну, щемит у меня сердце,
щемит, да и вся недолга!
- Ну, и пущай щемит!
- Или вот теперича кровопивцы из губернии налетели! что они пропили!
что проели! Что было добра нажито - все повытаскали!
- И опять это дело не мое.
- Как же не твое, Макся... Ты хоть бы пожалел, мой друг!
- Меня, маменька, не разжалобите!
Арина Тимофеевна на минуту умолкает, видимо обиженная равнодушием сына.
- И что это за народ такой нынче растет... бесчувственный! - наконец
произносит она, посматривая в окошко.
- Вы, маменька, про чувства не говорите со мною. Я даже когда меня
дерут - и то стараюсь не чувствовать. У нас урядник Купцов, прямо скажу,
шкуру с живого спущает, так если бы тут еще чувствовать...
"Палач" постепенно одушевляется; он ощущает твердую почву под ногами.
- Один раз, - говорит он, - я товарища искалечил, так меня сам
инспектор бил. Бьет это, с маху, словно у него бревно под руками, бьет, да
тоже вот, как вы, приговаривает: бесчувственный! Так я ему прямо так-таки в
лицо и сказал: ежели, говорю, Василий Ипатыч, так бьют, да еще
чувствовать...
"Палач" от волнения задыхается, словно пойманная крыса; лицо его
вспыхивает, ноздри раздуваются, и сам он от времени до времени вздрагивает.
- Меня вот товарищи словно волка травят, - продолжает он, - соберутся
всей ватагой, да и травят. Так если б я чувствовал, что бы я должен был с
ними сделать?
Он смотрит на мать в упор; глаза его сверкают таким диким блеском, что
Арина Тимофеевна, не понявшая ни одного слова из всего, что говорил сын,
пугается.
- Да ты обалдел, что ли, как на мать-то смотришь! - начинает она, но
"палач" уже ничего не слышит.
- Теперича, к примеру, я хочу в юнкера поступить, - гремит он, - так
ежели начальство мне скажет: "Хмылов! разорви!" - как, по-вашему? Я и в то
время должен какие-нибудь чувства иметь? Извините-с!
"Палач" быстро поворачивается, и через минуту сугубый гвалт возвещает о
благополучном прибытии его на конный двор.
Арина Тимофеевна опять задумывается, или, лучше сказать, в голову ее
опять начинают заглядывать какие-то обрывки мыслей, которые она тщетно
старается съютить. То вдруг заглянет слово "убьет!", то вдруг мелькнет: "Это
он с матерью-то! с матерью-то так разговаривает!" Наконец она вскакивает с
места и разражается.
- Желала бы я! - восклицает она иронически, - ну, вот хоть бы глазком
посмотрела бы, что
...Закладка в соц.сетях
