Жанр: Классика
Господа ташкентцы
...о всякому приезжающему гостю, то
запоем оставляла в детской на руках нянек и бонны. Мало-помалу последняя
система превозмогла, так что только в званые обеды и вечера куколку на
минуту вызывали в гостиную вместе с хорошенькой швейцаркой-бонной и
раскладывали перед гостями, всего в батисте и кружевах, на атласной подушке.
Гости подходили, щекотали у "куколки" под брюшком, произносили: "брякишь!"
или: "диковинное произведение природы!" и при этом так жадно посматривали на
maman, что ей становилось жутко.
На двадцать первом году ("куколке" тогда не было еще трех лет) Ольгу
Сергеевну постигло горе: у ней скончался муж. В первые минуты она была как
безумная. Просиживала по нескольку минут лицом к стене, потом подходила к
рояли и рассеянно брала несколько аккордов, потом подбегала к гробу и
утомленно-капризным голосом вскрикивала:
- Петька! глупый! ты как смеешь умирать! Ты лжешь! ты притворяешься!
Дурной! противный! Ты никогда... слышишь, никогда! - не смеешь бросить твою
Ольку!
И слезы как перлы сыпались (именно сыпались, а не лились) из
темно-синих глаз и, о диво! - не производили в них ни красноты, ни
опухлости.
Но через шесть недель опять наступила пора визитов, и плакать стало
некогда. Надо было ехать к ma tante, к топ oncle, к comtesse Romanzoff и со
всеми поделиться своим горем. Вся в черном, немного бледная, с опущенными
глазами, Ольга Сергеевна была так интересна, так скромно и плавно скользила
по паркету гостиных, что все в почтительном безмолвии расступались перед
нею, и в один голос решили: c'est une sainte! {это святая!}
- Ma tante! - говорила между тем Ольга Сергеевна, - я потеряла свое
сокровище! Но я счастлива тем, что у меня осталось другое сокровище - мой
"куколка"!
- Друг мой, - отвечала ma tante, - я знаю, потеря твоя велика. Но даже
и в самом страшном горе у нас есть всегда верное пристанище - это религия!
- Ах, как я это понимаю, ma tante! как я это понимаю! С тех пор, как я
лишилась моего сокровища, я вся преобразилась! La religion! mais savez-vous,
ma tante, qu'il y a des moments, ou j'ai envie d'avoir des ailes! {Религия!
а знаете ли, тетя, бывают мгновения, когда мне хочется иметь крылья!} И если
б у меня не было моего другого сокровища, моего "куколки"...
- Ну, Христос с тобой, сама ты куколка!.. Поезжай и поделись твоим
горем с дядей Павлом Борисычем. Ты знаешь, как старик тебя жалует.
У дяди Павла Борисыча те же жалобы и то же сочувствие.
- Я потеряла моего благодетеля, мое сокровище, mon oncle, - говорила
Ольга Сергеевна, - вы знали, как он был добр ко мне! как он любил меня! как
исполнял все мои прихоти! А я... я была глупенькая тогда! Я была недостойна
его благодеяний! Я... я не понимала тогда, как дорого ему все это стоило!
- Мой друг, я очень понимаю всю важность твоей потери, - отвечал mon
oncle, - mais ce n'est pas une raison pour maigrir, mon enfant {но это не
повод, чтобы худеть, дитя мое.}. Вспомни, что ты женщина и что у тебя есть
обязанности перед светом. Смотри же у меня, не худей, а не то я рассержусь и
не буду любить мою куколку!
- Ах, mon oncle! вы один добрый, один великодушный! Vous penetrez si
bien dans le coeur d'une femme! {Вы так хорошо понимаете сердце женщины!}
Нет, я не буду худеть, я буду много-много кушать, чтобы вы всегда-всегда
могли любить вашу маленькую, несчастную куколку!
- То-то! ты не очень слушайся тетку Надежду Борисовну! Она там постным
маслом да изречениями аббата Гете кормит, а я этого не люблю! Ну, теперь
Христос с тобой! Поезжай и поделись твоим горем с братом Никитой Кирилычем!
И т. д. и т. д.
Затем все впало в обычную колею. В течение целых четырех лет Ольга
Сергеевна являла собой пример скромности и материнской нежности. "Куколка",
временно пренебреженный, вновь выступил на первый план и сделался предметом
всевозможных восхищений. Его одевали утром, одевали в полдень, одевали к
обеду, одевали к вечеру. Утром к нему приезжал специальный детский доктор,
осматривал, ощупывал, присутствовал при его купанье и всякий раз неизменно
повторял одну и ту же фразу:
- О! этот молодой человек будет иметь успех!
На что Ольга Сергеевна столь же неизменно отвечала:
- Ah, mais savez-vous, docteur, qu'il devient deja polisson! {А знаете,
доктор, он уже начинает шалить!}
Перед обедом "куколку" прогуливали на рысаках по Невскому и по
набережной; вечером его приводили в гостиную, всегда полную гостей, и
заставляли расшаркиваться и говорить des amabilites {любезности.}. У
"куколки" были две бонны: англичанка и немка, и одна institutrice
{гувернантка.} - француженка. Сверх того, по распоряжению ma tante, его
посещал отец Антоний, le pere Antoine, молодой и благообразный священник,
который отличался от своих собратий тем, что говорил по-французски без
латинского акцента, ходил в муар-антиковой рясе и с такою непринужденностью
сеял семена религии и нравственности, как будто ему это ровно ничего не
стоило... Идет и сеет, и, по-видимому, даже не замечает, что семена так и
сыплются из всех пор его существа. При такой обстановке относительно
"куколки" разом достигались все цели хорошего воспитания: и телесная
крепость, и привычка к обществу, и прекрасные манеры, и так называемые
краткие начатки веры и нравственности.
Не один из лихих кавалеристов, посещавших по вечерам салон Ольги
Сергеевны, заглядывался на нее и покушался нарушить мир ее души. Это
казалось тем менее трудным, что два года счастливого супружества должны были
порядком-таки избаловать хорошенькую молодку, и, следовательно, при такой
набалованности ей не легко было разом покончить с утехами прошлого. Сама ma
tante выражала по секрету свои опасения на этот счет, a mon oncle даже прямо
выражался: pourvu que ca soit une bonne petite intrigue bien comme il faut -
le reste ne me regarde pas! {лишь бы это была милая вполне порядочная
интрижка - остальное меня не касается!} Но, к общему удивлению, Ольга
Сергеевна закалилась, как адамант. По временам она, конечно, вспыхивала,
щеки ее слегка алели, глаза туманились, грудь поднималась и не умела
сдержать затаенного вздоха; но как-то всегда, в эти тяжкие минуты,
подоспевал к ней на выручку "куколка". Он бурей влетал в гостиную и так
уморительно расшаркивался, что Ольга Сергеевна мгновенно отрезвлялась. Отец
Антоний, которому были известны все перипетии этой борьбы слабой женщины с
целым корпусом кавалерийских офицеров, сравнивал ее с египетскими
пустынножителями и для приобретения большей крепости в брани советовал
соблюдать посты. Но даже и с этой стороны интересная вдова не могла считать
себя совсем безопасною, потому что сам отец Антоний выслушивал ее "смущенный
и очи спустя, как перед матерью виновное дитя", и Ольга Сергеевна так и
ожидала, что он нет-нет да и начнет вращать зрачками, как любой
кавалерийский корнет. Ma tante была так поражена этой неслыханной
твердостью, что называла свою племянницу не иначе, как ma sainte {святая.}.
Один mon oncle все еще надеялся, что когда-нибудь cela viendra {это
придет.}, и продолжал предостерегать Ольгу Сергеевну насчет национальгардов.
И вдруг, через четыре года, Ольга Сергеевна является к ma tante и
объявляет, что ей скучно.
- Но что же с тобой, мой друг? - спросила ma tante, пораженная этой
неожиданностью.
- Je ne sais, je sens quelque chose la {Не знаю, чувствую что-то
здесь.}, - отвечала Ольга Сергеевна, указывая на грудь, - одним словом,
доктора в один голос приказывают мне ехать за границу!
- Но как же быть с "куколкой"?
- Я все обдумала, ma tante; я знаю, что я дурная... что, может быть, я
даже преступная мать! - воскликнула Ольга Сергеевна и вдруг встала перед ma
tante на колени, - ma tante! вы не оставите его! вы замените ему мать!
Жребий "куколки" был брошен. Ma tante согласилась заменить ему мать и
взяла на себя насаждение в его сердце правил нравственности и религии. Mon
oncle поручился за другую сторону воспитания, то есть за хорошие манеры и
искусство побеждать, сохраняя вид побежденного. В результате этих
соединенных усилий должен был выйти un jeune homme accompli {безупречный
молодой человек.}, рыцарь вежливости и преданности, молодой человек,
преисполненный всевозможных bons principes, ipreux chevalier {хороших
убеждений, доблестный рыцарь.}, готовый во всякое время объявить крестовый
поход против manants et mecreants {мужиков и нехристей.}. Ольга Сергеевна
уехала вполне успокоенная.
Годы шли, а интересная вдова как канула за границу, так и исчезла там.
Слух был, что она короткое время блеснула на водах, в сопровождении
какого-то национальгарда (от судьбы, видно, не убежишь!), но потом скоро
уехала в Париж и там поселилась на житье. Потом прошел и еще слух: в Париже
Ольга Сергеевна произвела фурор и имела несколько шикарных приключений,
которые сделали имя ее очень громким. La belle princesse Persianoff
{Прекрасная княгиня Персианова.} сделалась предметом газетных фельетонов и
устных скандалезных хроник. Называли двух-трех литераторов, одного министра
(de l'Empire {империи.}), одного сенатора и даже одного акробата (неизбежное
следствие чтения романа "L'homme qui rit"). Доходы с пензенских, тамбовских
и воронежских имений проматывались с быстротою неимоверною. Система залогов
и перезалогов, продажа лесных и других угодий, находившая при покойном
Петьке лишь робкое себе применение, сделалась основанием всех финансовых
операций Ольги Сергеевны. "Mais vendez donc cette maudite Tarakanikha qui ne
vaut rien et qui ne nous est qu'a charge!" {"Но продайте же эту проклятую
Тараканиху, которая ничего не стоит и является для нас только обузой!"} -
беспрерывно писала она к одному из своих cousins {кузенов.}, наблюдавшему
"из прекрасного далека" за имением ее и ее покойного мужа. И одна за другой
полетели Тараканихи, Опалихи, Бычихи, Коняихи, все, что служило
обременением, что вдруг оказалось лишним. Наконец репутация Ольги Сергеевны
достигла тех пределов, далее которых идти было уж некуда. В газетах
рассказывали подробности одной дуэли, в которой интересная вдова играла
очень видную, хотя и не совсем лестную для нее роль. Повествовалось, о
каком-то butor {грубияне.} из молдаван, о каких-то mauvais traitements
{махинациях.}, жертвою которых была la belle princesse russe de P ***, и
наконец о каком-то preux chevalier {о доблестном рыцаре.}, который явился
защитником мальтретированной красавицы. Тогда петербургские родные
встревожились.
- Et dire que c'etait une sainte! {И подумать только, ведь это была
святая!} - восклицала ma tante.
- Я предсказывал, что знакомство с национальгардами не доведет до
добра! - зловеще каркал mon oncle.
На семейном совете решено было просить... Разрешение не замедлило, и в
силу его Ольга Сергеевна вынуждена была оставить очаровательный Париж и
поселиться в деревне для поправления расстроенных семейных дел. В это время
ей минуло тридцать четыре года.
А "куколка" тем временем процветал в одном "высшем учебном заведении",
куда был помещен стараниями ma tante. Это был юноша, в полном смысле слова
многообещающий: красивый, свежий, краснощекий, вполне уверенный в своей
дипломатической будущности и в то же время с завистью посматривающий на
бряцающих палашами юнкеров. По части священной истории он знал, что "царь
Давид на лире играет во псалтыре" и что у законоучителя их "лимонная
борода".
По части всеобщей истории он был твердо убежден, что Рим пал жертвою
своевольной черни. По части этнографии и статистики ему небезызвестно было,
что человечество разделяется на две отдельных породы: chevaliers и manants,
из коих первые храбры, великодушны, преданны и верны данному слову, вторые
же малодушны, трусливы, лукавы и никогда данного слова не выполняют. Он знал
также, что народы, которые не роптали, были счастливы, а народы, которые
роптали, были несчастливы, ибо подвергались усмирению посредством экзекуций.
Сверх того, он курил табак, охотно пил шампанское и еще охотнее посещал
театр Берга по воскресным и табельным дням. О maman своей он имел самое
смутное понятие, то есть знал, que c'est une sainte, и что она живет за
границей для поправления расстроенного здоровья. Ольга Сергеевна раза два в
год писала к нему коротенькие, но чрезвычайно милые письма, в которых
умоляла его воспитывать в себе семена религии и нравственности, запас
которых всегда хранился в готовности у ma tante. Он с своей стороны писал к
maman чаще и довольно пространно описывал свои занятия у профессоров, так
что в одном письме даже подробно изобразил первый крестовый поход.
"Представьте себе, милая maman, их гнали отвсюду, на них плевали, их травили
собаками, однако ж они, предводимые пламенным Петром Пикардским, все шли,
все шли". Но так как во время этого описания (он сам впоследствии
признавался в этом maman) его тайно преследовал образ некоторой Альфонсинки
и ее куплет:
A Provins
On recolte des roses
Et du jasmin,
Et beaucoup d'autres choses... {*} -
{* В Провене собирают розы и жасмин и много кое-чего другого...}
то весьма естественно, что реляция о крестовом походе заканчивалась
следующими словами: "в особенности же с героической стороны выказал себя при
этом небольшой французский городок Provins (allez-y, bonne maman! c'est si
pres de Paris) {Провен (поезжайте туда, милая мама! это так близко от
Парижа).}, который в настоящее время, как видно из географии, отличается
изобилием жасминов и роз самых лучших сортов".
Таков был этот юноша, когда ему минуло шестнадцать лет и когда с Ольгой
Сергеевной случилась катастрофа. Приехавши в Петербург, интересная вдова,
разумеется, расплакалась и прикинулась до того наивною, что когда "куколка"
в первое воскресенье явился в отпуск, то она, увидев его, притворилась
испуганною и с криком: "Ах! это не "куколка"! это какой-то большой!" -
выбежала из комнаты. "Куколка", с своей стороны, услышав такое приветствие,
приосанился и покрутил зачаток уса.
Тем не менее более близкое знакомство между матерью и сыном все-таки
было неизбежно. Как ни дичилась на первых порах Ольга Сергеевна своего
бывшего "куколки", но мало-помалу робость прошла, и началось сближение.
Оказалось что Nicolas прелестный малый, почти мужчина, qu'il est au courant
de bien des choses {что он уже обладает некоторым опытом.}, и даже совсем,
совсем не сын, а просто брат. Он так мило брал свою конфетку-maman за талию,
так нежно целовал ее в щечку, рукулировал ей на ухо de si jolies choses {так
мило ворковал ей на ухо.}, что не было даже резона дичиться его. Поэтому
минута обязательного отъезда в деревню показалась для Ольги Сергеевны
особенно тяжкою, и только надежда на предстоящие каникулы несколько смягчала
ее горе.
- Надеюсь, что ты будешь откровенен со мною? - говорила она, трепля
"куколку" по щеке.
- Maman!
- Нет, ты совсем, совсем будешь откровенен со мной! ты расскажешь мне
все твои prouesses; tu me feras un recit detaille sur ces dames qui ont fait
battre ton jeune coeur... {подвиги; ты подробно расскажешь мне о женщинах,
которые привели в трепет твое молодое сердце...} Ну, одним словом, ты
забудешь, что я твоя maman, и будешь думать... ну, что бы такое ты мог
думать?.., ну, положим, что я твоя сестра!..
- И, черт возьми, прехорошенькая! - прокартавил Nicolas (в экстренных
случаях он всегда для шика картавил), обнимая и целуя свою maman.
И maman уехала и стала считать дни, часы и минуты.
-----
Село Перкал_и_ с каменным господским домом, с огромным, прекрасно
содержимым господским садом, с многоводною рекою, прудами, тенистыми аллеями
- вот место успокоения Ольги Сергеевны от парижских треволнений. Комната
Nicolas убрана с тою рассчитанною простотою, которая на первом плане ставит
комфорт и допускает изящество лишь как необходимое подспорье к нему. Ковры
на полу и на стенах, простая, но чрезвычайно покойная постель, мебель,
обитая сафьяном, массивный письменный стол, уставленный столь же массивными
принадлежностями письма и куренья, небольшая библиотека, составленная из
избраннейших романов Габорио, Монтепена, Фейдо, Понсон-дю-Терайля и проч.,
и, наконец, по стенам целая коллекция ружей, ятаганов и кинжалов - вот
обстановка, среди которой предстояло Nicolas провести целое лето.
Первая минута свидания была очень торжественна.
- Voici la demeure de vos ancetres, mon fils! {Вот жилище ваших
предков, сын мой!} - сказала Ольга Сергеевна, - может быть, в эту самую
минуту они благословляют тебя la haut! {там наверху!}
Nicolas, как благовоспитанный юноша, поник на минуту головой, потом
поднял глаза к небу и как-то порывисто поцеловал руку матери. При этом ему
очень кстати вспомнились стихи из хрестоматии:
И из его суровых глаз
Слеза невольная скатилась...
И он вдруг вообразил себе, что он седой, что у него суровые глаза, и из
них катится слеза.
- А вот и твоя комната, Nicolas, - продолжала maman, - я сама уставляла
здесь все до последней вещицы; надеюсь, что ты будешь доволен мною, мой
друг!
Глаза Nicolas прежде всего впились в стену, увешанную оружием. Он
ринулся вперед и стал один за другим вынимать из ножен кинжалы и ятаганы.
- Mais regardez, regardez, comme c'est beau! oh, maman! merci! vous
etes la plus genereuse des meres! {Но взгляните, взгляните, какая красота!
о, мама! спасибо! вы самая щедрая из матерей!} - восклицал он, в ребяческом
восторге разглядывая эти сокровища, - этот ятаган... черт возьми!..
- Этот ятаган - святыня, мой друг, его отнял твой дедушка Николай
Ларионыч - c'etait le bienfaiteur de toute la famille! - a je ne sais plus
quel Turc {это был благодетель всей семьи! - у какого-то турка.}, и с тех
пор он переходит в нашем семействе из рода в род! Здесь все, что ты ни
видишь, полно воспоминаний... de nobles souvenirs, mon fils! {благородных
воспоминаний, сын мой!}
Nicolas вновь поник головой, подавленный благородством своего прошлого.
- Вот этот кинжал, - продолжала Ольга Сергеевна, - его вывезла из
Турции твоя grande tante, которую вся Москва звала la belle odalisque
{прекрасная одалиска.}. Она была пленная турчанка, но твой grand oncle
Constantin так увлекся ее глазами (elle avait de grands-grands yeux noirs!
{у нее были большие-большие черные глаза!}), что не только обратил ее в нашу
святую, православную веру, notre sainte religion orthodoxe, но впоследствии
даже женился на ней. И представь себе, mon ami, все, кто ни знал ее потом в
Москве... никто не мог найти в ней даже тени турецкого! Она принимала у себя
всю Москву, давала балы, говорила по-французски... mais tout a fait comme
une femme bien elevee! {как прекрасно воспитанная женщина!} По временам даже
журила самого Светлейшего! Nicolas поник опять.
- А вот это ружье - ты видишь, оно украшено серебряными насечками - его
подарил твоему другому grand oncle, Ипполиту, сам светлейший князь
Таврический - tu sais? l'homme du destin! {знаешь? баловень судьбы!}
Покойный Pierre рассказывал, что "баловень фортуны" очень любил твоего grand
oncle и даже готовил ему блестящую карьеру, mais il parait que le cher homme
etait toujours d'une tres petite sante {но, кажется, милый человек отличался
всегда очень плохим здоровьем.} - и это место досталось Мамонову.
- Fichtre! c'est le grand oncle surnomme le Bourru bienfaisant? {Черт
возьми! так это дед, названный благодетельным букой?} Так вот он был каков!
- Он самый! Depuis lors il n'a pas pu se consoler {С тех пор он не мог
утешиться.}. Он поселился в деревне, здесь поблизости, и все жертвует, все
строит монастыри. C'est un saint, и тебе непременно нужно у него погостить.
Что он вытерпел - ты не можешь себе представить, мой друг! Десять лет он был
под опекой по доносу своего дворецкого (un homme, dont il a fait la fortune!
{человека, которого он облагодетельствовал!}) за то, что будто бы засек его
жену... lui! un saint! {он! святой!} И это после того, как он был накануне
такой блестящей карьеры! Но и затем он никогда не позволял себе роптать...
напротив, и до сих пор благословляет то имя... mais tu me comprends, mon
ami? {но понимаешь ли ты меня, мой друг?}
Nicolas в четвертый раз поник головой.
- Но рассказывать историю всего, что ты здесь видишь, слишком долго, и
потому мы возвратимся к ней в другой раз. Во всяком случае, ты видишь, что
твои предки и твой отец - oui, et ton pere aussi, quoiqu'il soit mort bien
jeune! {да, и твой отец, хотя он и умер очень молодым!} - всегда и прежде
всего помнили, что они всем сердцем своим принадлежат нашему милому,
доброму, прекрасному отечеству!
- Oh, maman! la patrie! {О, мама! отечество!}
- Oui, mon ami, la patrie - vous devez la porter dans votre coeur! {Да,
мой друг, отечество - вы должны носить его в своем сердце!} A прежде всего -
дворянский долг, а потом нашу прекрасную православную религию (si tu veux,
je te donnerai une lettre pour l'excellent abbe Guete {если хочешь, я тебе
дам письмо к милейшему аббату Гете.}). Без этих трех вещей - что мы такое?
Мы путники или, лучше сказать, пловцы...
- "Без кормила, без весла", - вставил свое слово Nicolas, припомнив
нечто подобное из хрестоматии.
- Ну да, c'est juste {верно.}, ты прекрасно выразил мою мысль. Я сама
была молода, душа моя, сама заблуждалась, ездила даже с визитом к Прудону,
но, к счастью, все это прошло, как больной сон... et me voila!
- Oh, maman! le devoir! la patrie! et notre sainte religion! {И вот я
тут! О, мама! долг! отечество! и наша святая вера!}
Ольга Сергеевна, в свою очередь, поникла головой и даже умилилась.
- Ты не поверишь, мой друг, как я счастлива! - сказала она, - я вижу в
тебе это благородство чувства, это je ne sais quoi! Mais sens donc, comme
mon coeur bondit et trepigne! {Не знаю что! Посмотри, как сердце мое бьется
и трепещет!} Нет, ты не поймешь меня! ты не знаешь чувств матери! Mais c'est
quelque chose d'ineffable, mon enfant, mon noble enfant adore! {Это что-то
невыразимое, мое дитя, мое благородное обожаемое дитя!}
Этим торжество приема кончилось. За обедом и мать и сын уже болтали,
смеялись и весело чокались бокалами, причем Ольга Сергеевна не без лукавства
говорила Nicolas:
- А помнишь, душа моя, ты писал мне об одном городке Provins, который
изобилует жасминами и розами; признайся, откуда ты взял это сведение?
- Maman! я получил его в театре Берга! Parbleu! on enseigne tres bien
la geographie dans ce pays-la! {Право же! в этой стране хорошо преподают
географию!}
Первое время мать и сын не могли насмотреться друг на друга. Ольга
Сергеевна, как институтка, бегала по тенистым аллеям, прыгала на
pas-de-geant; {гигантских шагах.} Nicolas ловил ее и, поймавши,
крепко-крепко целовал.
- Maman! расскажите, как вы познакомились с papa?
- Папа был немного груб... но тогда это как-то нравилось, - слегка
заалевшись, отвечает Ольга Сергеевна.
- Еще бы! Sacre nom! vous autres femmes! c'est votre ideal d'etre
maltraitees! {Знаем мы вас, женщины! Вы любите, чтобы с вами грубо
обращались.} Ну-с! как же ты с ним познакомилась?
- Мы встретились в первый раз на бале, и он танцевал со мной сначала
кадриль, потом мазурку... Тогда лифы носили очень короткие - c'etait
presqu'aussi ouvert qu'a present {они были почти так же открыты, как
теперь.} - и он все смотрел... это было очень смешно!
- Еще бы не смотреть! est-ce qu'il y a quelque chose de plus beau qu'un
joli sein de femme. {что может быть прекраснее красивой груди женщины.}
Ну-с, дальше-с.
- Потом он сделал предложение, а через месяц нас обвенчали. Mais comme
j'avais peur si tu savais! {Но как я боялась, если б ты знал!}
- Еще бы! Кувырком!
- Колька! негодный! разве ты знаешь!
- Гм...
- Ведь тебе еще только шестнадцать лет!
- Семнадцатый-с... Я, maman, революций не делаю, заговоров не
составляю, в тайные общества не вступаю... laissezmoi au moins les femmes,
sapristi! {оставьте на мою долю хоть женщин, черт побери!} Затем,
продолжайте.
- Et puis!.. c'etait comme une epopee! c'etait tout un chant d'amour!
{А потом... это была сказка! Это была песня любви!}
- Да-с, тут запоешь, как выражается мой друг, Сеня Бирюков!
- Et puis... il est mort! {А потом... он умер!} Я была как безумная. Я
звала его, я не хотела верить...
- Еще бы! сразу на сухояденье!
- Ах, Nicolas, ты шутишь с самым священным чувством! Говорю тебе, что я
была совершенно как в хаосе, и если бы у меня не остался мой "куколка"...
- "Куколка" - это я-с. Стало быть, вы мне одолжены, так сказать,
жизнью. Parbleu! хоть одно доброе дело на своем веку сделал! Но, затем,
прошли целые двенадцать лет, maman... ужели же вы?.. Но это невероятно! si
jeune, si fraiche, si pimpante, si jolie! {такая молодая, такая свежая,
такая нарядная, такая хорошенькая!} Я сужу, наконец, по себе... Jamais on ne
fera de moi un moine! {Никогда не сделают из меня монаха!}
Ольга Сергеевна алеет еще больше и как-то стыдливо поникает головой, но
в это же время исподлобья взглядывает на
...Закладка в соц.сетях
