Жанр: Классика
Господа ташкентцы
...Nicolas, как будто говорит: какой
же ты, однако, простой: непременно хочешь mettre les points sur les il
{поставить точки над i.}
- Treve de fausse honte! {Прочь ложный стыд!} - картавит между тем
Коля, - у нас условлено рассказать друг другу все наши prouesses! {подвиги!}
Следовательно, извольте сейчас же исповедоваться передо мной, как перед
духовником!
Ольга Сергеевна на мгновение заминается, но потом вдруг бросается к
сыну и прячет у него на груди свое лицо.
- Nicolas! Я очень, очень виновата перед тобой, мой друг! - шепчет она.
- Еще бы! такая хорошенькая! Mais sais-tu, petite mere, que meme a
present tu es jolie a croquer... parole! {А знаешь ли ты, мамочка, даже
сейчас ты прелестна, как херувим... клянусь!}
- Ah! tu viens de m'absoudre! mon genereux fils! {Ах! ты меня простил!
Мой великодушный сын!}
- Не только абсудирую, но и хвалю! Итак...
- Ах, "он" так любил меня, а я была так молода... Ты знаешь, Pierre был
очень груб, и хотя в то время это мне нравилось... mais "lui"! C'etait tout
un poeme. Il avait de ces delicatesses! de ces attentions! {зато "он"! Это
была настоящая поэма. Он был так нежен, так внимателен!}
- Та-та-та! Вы, кажется, изволили пропустить целую главу! а этот
кавалерист, который сопровождал вас за границу? Тот, который так пугал mon
grand oncle Paul своими усами и своими jurons?? {грубостями??}
- C'etait un butor! {Это был грубиян!}
- Passons {Дальше.}. Но кто же был этот "он", celui qui avait des
delicatesses? {тот, который был так нежен?}
- Он писал сначала в "Journal pour rire", потом в "Charivari", потом в
"Figaro"... Ах, если б ты знал, как он смешно писал! И все так мило! И мило
и смешно! И как он умел оскорблять! Et avec cela brave, maniant a merveille
l'epee, le sabre et le pistolet! {И вместе с тем бравый, чудесно владеющий
шпагой, саблей и пистолетом!} Все журналисты его боялись, потому что он мог
всех их убить!
- Et joli garcon? {И красивый малый?}
- Beau... mais d'une beaute! {Красив... изумительно красив!} Повторяю
тебе, это была целая поэма! Et avec ca, adorant le trone, la patrie et la
sainte eglise catholique! {И вместе с тем он обожал трон, отечество и святую
католическую церковь!}
Ольга Сергеевна вздыхает и как-то сосредоточенно мнет в своей руке
ветку цветущей сирени. Мысли ее витают там, на далеком Западе, au coin du
boulevard des Capucines {на углу бульвара Капуцитток.}, Э 1, там, где она
однажды позабыла свой bonnet de nuit {ночной чепчик.}, где Anatole, который
тогда писал в "Figaro", на ее глазах сочинял свои милейшие blagues (oh!
comme il savait blaguer, celui-la! {фантазии, шутки (о, как забавно
фантазировал!)}) и откуда ее навсегда вырвал семейный деспотизм! В эту
минуту она забывает и о сыне и о его prouesses, да и хорошо делает, потому
что вспомни она об нем, кто знает, не возненавидела ли бы она его как
первую, хотя и невольную, причину своего заточения?
- Ну, а насчет Прудона как? - пробуждает ее голос Nicolas.
- N'en parlons pas! {Не будем говорить об этом!}
Ольга Сергеевна говорит это уже с оттенком гнева и начинает быстро
ходить взад и вперед по кругу, обрамленному густыми лицами.
- Вообще, будет обо всем этом! - продолжает она с волнением, - все это
прошло, умерло и забыто! Que la volonte de Dieu soit faite! {Да исполнится
воля божия!} A теперь, мой друг, ты должен мне рассказать о себе!
Ольга Сергеевна садится, Nicolas с невозмутимой важностью покачивается
на скамейке, обнявши обеими руками приподнятую коленку.
- Et bien, maman, - говорит он, - nous aimons, nous folichonnons, nous
buvons sec! {Что ж, мама, мы любим, шалим, выпиваем!}
Maman как-то сладко смеется; в ее голове мелькает далекое воспоминание,
в котором когда-то слышались такие же слова.
- Raconte-moi comment _cela_ t'est venu? {Расскажи мне, как это с тобой
случилось?} - спрашивает она.
- Mais... c'est simple comme bonjour! {Но... это просто, как день!} -
картавит Nicolas, - однажды мы были в цирке... перед цирком мы много пили...
et apres la representation... ma foi! le sacrifice etait consomme! {И после
представления... черт возьми! жертвоприношение было совершено!}
Ольга Сергеевна, ожидавшая пикантных подробностей и перипетий, смотрит
на него с насмешливым удивлением. Как будто она думает про себя: странно!
точь-в-точь такое же животное, как покойный Петька!
- И ты?.. - спрашивает она.
Но Nicolas подмечает насмешливый тон этого вопроса и спешит
поправиться.
- Maman! - говорит он восторженно. - C'etait, comme vous l'avez si bien
dit, tout un poeme! {Это была, как вы прекрасно сказали, настоящая поэма!}
Эта фраза словно пробуждает Ольгу Сергеевну; она снова вскакивает с
скамейки и снова начинает ходить взад и вперед по кругу. Прошедшее
воскресает перед ней с какою-то подавляющею, непреоборимою силою;
воспоминания так и плывут, так и плывут. Она не ходит, а почти бегает; губы
ее улыбаются и потихоньку напевают какую-то песенку.
"C'etait tout un poeme!" - мелькает у ней в голове.
-----
Проходит несколько дней; рассказы о прошедших prouesses исчерпываются,
но их заменяет сюжет столько же, если не больше, животрепещущий. Дело в том,
что Ольга Сергеевна еще за границей слышала, что в Петербурге народились
какие-то нигилисты, род особенного сословия, которого не коснулись краткие
начатки нравственности и религии и которое, вследствие того, ничем не
занимается, ни науками, ни художествами, а только делает революции. Когда же
она, сверх того, узнала, что в члены этого сословия преимущественно попадают
молодые люди, то материнским опасениям ее не стало пределов. Она тотчас же
собралась писать к "куколке", чтоб предостеречь и вразумить его, и, конечно,
выполнила бы свое намерение, если б в эту самую минуту к ней не пришел
Anatole с какою-то только что измышленною им bonne petite blague. Эта blague
была так мила, так остроумна и весела, что Ольга Сергеевна целый день
хохотала до слез и к вечеру не только утратила ясное представление о
нигилистах, но даже почему-то вообразила, что это просто вновь открытая
угнетенная национальность (les polonais, les italiens... les nihilistes!
{поляки, итальянцы... нигилисты!}), которая, в этом качестве, имеет право на
собственную свою конституцию и на собственные свои законы. Хотя же
впоследствии события не один раз напоминали ей об ужасных делах этих
"ужасных людей" и она опять собиралась писать по этому поводу к "куколке",
но Anatole с своей стороны тоже не дремал и был так неистощим на blagues,
что все усилия думать о чем-нибудь другом, кроме этих прелестных blagues,
остались тщетными. Так продолжалось все время до самого переселения в
Перкали. Тут она окончательно припомнила все слышанное о нигилистах и
решилась немедленно испытать политические убеждения "куколки".
Завтрак кончился; Nicolas только что рассказал свою последнюю prouesse
и, покачиваясь на стуле, мурлыкает: "Mon pere est a Paris"; {"Мой отец в
Париже".} Ольга Сергеевна ходит взад и вперед по столовой и некоторое время
не знает, как приступить к делу.
- Надеюсь, мой друг, что ты не нигилист! - наконец отрезывает она, -
нигилисты - это те самые, которые гражданский брак выдумали!
- Maman! вы очень хорошо знаете, что я консерватор! - обижается
Nicolas.
- Je sais bien que vous etes un noble enfant! {Я хорошо знаю, что вы
благородный мальчик!} но знай, Nicolas, что если б когда-нибудь тебе зашла в
голову мысль о революции... vous ne serez plus mon fils... vous
m'entendez?.. {вы больше не будете мне сыном... вы меня понимаете?..}
- Maman! вы странная! вы лучшая из матерей, но вы не понимаете меня.
- Ah! les hommes sont bien mechants! {Ах! люди очень злы!} они так
искусно расставляют свои сети, что я не могу... нет, нет, не могу не дрожать
за тебя. И потому, если б когда-нибудь, по какомунибудь случаю, тебя
постигло искушение...
- Parbleu! je voudrais bien voir! {Черт возьми! желал бы я посмотреть!}
- Не шути этим, Nicolas! Люди вообще коварны, а нигилисты - это даже не
люди... это... это злые духи, - et tu sais d'apres la Bible ce que peut un
esprit malfaisant {а ты знаешь по Библии, что может злой дух.}. A потому,
если они будут тебя искушать, вспомни обо мне... вспомни, мой друг!.. и
помолись! La priere - c'est tout {молитва - это все.}. Она даст тебе крылья
и мигом прогонит весь этот cauchemar de moujik {мужицкий кошмар.}. Дай мне
слово, что ты исполнишь это!
- Maman! вы странная!
- Нет, дай мне слово! успокой меня!
- Даю вам миллион триста тысяч слов, что каждый из этих злых духов, при
первом свидании, получит от меня такую taloche {взбучку.}, что забудет в
другой раз являться с предложениями) О! я эти революции из них выбью! Я их
подтяну!
Nicolas надувается и вскакивает; глаза его искрятся; лицо принимает
торжественное выражение. Он таким орлом прохаживается по зале, как будто на
него возложили священную обязанность разыскать корни и нити, и он, во
исполнение, напал на свежий и совершенно несомненный след.
- Maman! - произносит он важно, - желаете ли вы, чтоб я открыл перед
вами мою profession de foi? {свои убеждения?}
- Mon fils! {Мой сын!}
- Alors ecoutez bien ceci {В таком случае слушайте.}. Я консерватор; я
человек порядка. Et en outre je suis legitimiste! L'ordre, la patrie et
notre sainte religion orthodoxe - voici mon programme a moi {И кроме того, я
легитимист! Порядок, отечество и наша святая православная вера - вот моя
программа.}. Что касается до нигилистов, то я думаю об них так: это люди
самые пустые и даже - passez-moi le mot {простите за выражение.} - негодяи.
Ils n'ont pas de fond, ces gens-la! ils tournent dans un cercle vicieux! {У
этих людей нет никаких основ! они вертятся в заколдованном кругу!} Надеюсь,
что теперь вы меня понимаете?
- Какой ты, однако ж...
"Умный", хотела сказать Ольга Сергеевна, но вдруг остановилась. Она
совсем некстати вспомнила, что даже ее покойный Пьер ("le pauvre ami!
{бедный друг!} он никогда ничего не знал, кроме телесных упражнений!") - и
тот однажды вдруг заговорил, когда зашла речь о нигилистах. "И, право,
говорил не очень глупо!" - рассказывала она потом об этом диковинном случае
его товарищам-кавалеристам.
A Nicolas между тем надувается все больше и больше.
- Благодаря моему воспитанию, - ораторствует он, - благодаря вам, ma
noble et sainte mere, la ligne de conduite que j'ai a suivre est toute
tracee. Cette ligne - la voici: {моя благородная и святая мать, линия
поведения, которой я следую, вполне ясна. Эта линия - следующая.} желай в
пределах возможного, беспрекословно исполняй приказания начальства, будь
готов, et ne te mele pas de politique {и не вмешивайся в политику.}. Один из
наших гувернеров сказал святую истину: nul part, a-t-il dit, on n'est aussi
tranquille qu'en Russie! pourvu qu'on ne fasse rien, personne ne vous
inquiete!! {нигде так спокойно не живется, сказал он, как в России! лишь бы
ничего не делать, никто тебя не тронет!!} A в переводе это значит: не
возносись, не пари в облаках - и никто тебя не тронет. Но если ты желаешь
парить - что ж, милости просим! Только уж не прогневайся, mon cher, если с
облаков ты упадешь где-нибудь... ou cela ne sent pas la rose! {где не пахнет
розами!}
- Merci! merci, mon fils! - страстно произносит Ольга Сергеевна.
Но Nicolas не слушает и, постепенно разгорячаясь, несколько раз сряду
повторяет:
- Oui, dans cet endroit-la cela ne sentira pas la rose... je le
garantie! {Да, там розами пахнуть не будет... за это я ручаюсь!}
Мало-помалу, раздражаясь собственною фантазией, он вступает в тот
фазис, когда человеком вдруг овладевает какая-то нестерпимая потребность
лгать. Он останавливается против maman, несколько времени смотрит на нее в
упор, как будто приготовляет к чему-то необычайному.
- Вы знаете ли, maman, что это за ужасный народ! - восклицает он, - -
они требуют миллион четыреста тысяч голов! Je vous demande, si c'est
pratique! {Я спрашиваю вас, целесообразно ли это!}
С минуту и мать и сын оба молчат, подавленные.
- Они говорят, что наука вздор... la science! {наука!} что искусство -
напрасная потеря времени... les arts! {искусства!} что всякий сапожник в сто
раз полезнее Пушкина... Pouschkinn!
Новая минута молчания.
- Они отвергают брак, ils vivent comme des chiens avec leurs chiennes!
{они живут, как кобели со своими суками!} Они не признают таинств, религии,
церкви... notre sainte eglise orthodoxe! Et vous me demandez, si je suis
nihiliste!! {нашей святой православной церкви! И вы спрашиваете меня, не
нигилист ли я!}
Ольга Сергеевна не может больше владеть собой и бросается к Nicolas.
- Nicolas! Я вижу! я все теперь вижу! Tu es un noble et saint enfant!
{Ты благородный и святой мальчик!} но скажи, ты знал? ты знал кого-нибудь из
этих страшных людей? - с каким-то ужасом спрашивает она.
- Maman! Я видел одного из них на Невском: il etait mal peigne, pas du
tout lave... {плохо причесан, неумыт.} и от него пахло!
- L'horreur! {Ужас!}
-----
Политическая программа Nicolas не только успокоивает Ольгу Сергеевну,
но даже внушает ей уважение к сыну.
- До сих пор я только любила тебя, - говорит она, - теперь я тебя
уважаю!
На что Nicolas со всем энтузиазмом пламенной души отвечает:
- Oh! ma noble et sainte mere! mais sentez donc! sentez, comme mon
coeur bondit et trepigne {О! моя добрая святая мать! попробуйте! попробуйте,
как бьется и трепещет мое сердце.}.
Вообще "куколка" доволен собой выше всякой меры. Во-первых, благодаря
maman, он узнает, что он консерватор (до сих пор все его политические
убеждения заключались в том, чтобы не пропустить ни одного праздничного дня,
не посетивши театра Берга) и что ему предстоит в будущем какая-то роль;
во-вторых, слова Ольги Сергеевны об уважении окончательно возносят его на
недосягаемую высоту. Он целые дни ходит в забытьи, целые дни строит планы за
планами и, наконец, делается до того подозрительным, что впадает почти в
ясновидение.
- Aujourd'hui j'ai reve! {Сегодня я видел сон!} - говорит он однажды. -
Мне снилось, что я сделался невидимкой и присутствую при их совещаниях!
Можете себе представить, maman, какие я при этом сделал открытия!
В другой раз он обращает внимание maman на вредное направление умов,
замеченное им между поселянами.
- Как хотите, maman, - ораторствует он, - - а чувство уважения к
священному принципу собственности так мало в них развито, что я почти
прихожу в отчаяние. Вчера из парка выгнали крестьянскую корову; сегодня, на
господском овсе, застали целое стадо гусей. Я думаю, что система штрафов
была бы в этом случае очень-очень действительна!
Наконец, в третий раз, он объявляет, что видел на селе настоящего
нигилиста.
- Но кого же, мой друг? - изумленно спрашивает Ольга Сергеевна.
- Tu sais... ce seminariste... {Знаешь... этот семинарист...} сын
нашего священника. Представь себе, встречается давеча со мной и
пренагло-нагло подает мне руку... canaille! {каналья!}
Открытие это несколько смущает Ольгу Сергеевну. Она, с своей стороны,
уже заметила Аргентова (фамилия заподозренного семинариста), и ей даже
показалось, что он не только не нигилист, но даже "благонамеренный". Именно
"благонамеренный", не "консерватор" - "консерваторами" могут быть только les
gens comme il fauta {порядочные люди.}, - а "благонамеренный", то есть
смирный, послушный, преданный. Аргентов был высокий и плотный молодой
человек; голова у него была большая и кудрявая; черты лица несколько крупны,
но не без привлекательности; вся фигура дышала силой и непочатостью. Все это
Ольга Сергеевна заметила. "Il est du peuple, c'est vrai {Он из простого
народа, это верно.}, - думала она про себя, - mais quelquefois ces gens-la
ont du bon" {Но иногда у этих людей есть кое-что хорошее.}. И она до такой
степени прониклась убеждением, что Аргентов "благонамеренный", что однажды,
выходя из церкви, даже просила отца Карпа когда-нибудь привести его.
- После, - прибавила она, - теперь дайте мне насмотреться на моего
"куколку"! Он у меня такой серьезный, непременно хочет оставаться со мной
один! Ведь вы еще не скоро уезжаете отсюда, мсье Аргентов?
- Все зависит от местов-с, - отвечал молодой человек, - как скоро
откроется вакансия, тогда уж будет не до знакомств-с, а надо будет думать о
приискании невесты-с!
- Ну, будет время, еще познакомимся! - сказала Ольга Сергеевна, садясь
в экипаж, между тем как Аргентов удалялся восвояси, напевая звучным басом:
"Телесного озлобления терпети не могу".
С тех пор мысль об Аргентове посещала ее довольно настойчиво. В голове
ее даже завязывались по этому случаю целые романы с длинными зимними
вечерами, с таинственным мерцаньем лунного луча, и с этою страстною,
курчавою головой, si pleine de seve et de vigueur! {так полной сока и силы!}
Она полулежит на диване, глаза ее зажмурены, а его голос гремит и дрожит, и
в ушах ее бессвязно раздаются какие-то страстные, пламенные слова. Ей сладко
мечтать под эти страстные звуки, она не сознает даже содержания их, а только
тихо-тихо поддается им, побежденная их страстностью... И как он мило
брюзжит, когда она, в самом разгаре его диатриб, вдруг выйдя из забытья,
"совсем-совсем некстати" обращается к нему с вопросом:
- А вы читали Оссиана, Аргентов?
- Не об Оссиане идет теперь речь, - кричит он на нее, вскакивая как
ужаленный, - а о народных страданиях-с! Поймете ли вы это когда-нибудь,
барыня?
"Странное дело! - думается ей, - сколько раз я предлагала этот
вопрос... там... a Paris... и все "они" отвечали мне таким же образом! Все,
все сердились".
И вдруг "куколка" разрушает весь этот reve, объявляя, что Аргентов -
нигилист! Un homme qui n'a pas de religion!! {Безбожник!} человек, который
выдумал гражданский брак!!
- Но не ошибаешься ли ты, мой друг? - говорит она как-то робко. - Мне
кажется... он благонамеренный!
- Нет, нет, у меня это уж инстинкт, и он меня никогда-никогда не
обманывал! Все эти fils de pope {поповичи.} нарочно говорят глупые слова,
чтоб скрыть, что они делают революции! А что у них на уме одни революции -
c'est un fait avere! {} И не меня они обманут своим смирением!
Одним словом, восторженность Nicolas растет до того, что он начинает
вскакивать по ночам, кричать, кого-то требовать к ответу, что причиняет
Ольге Сергеевне не мало тревоги.
- Maman! - восклицает он однажды, - je sens que le mourrai, mais au
moins je mourrai a mon poste! Touchez ma tete - elle est tout en feu! {это
факт доказанный!}
- Но ты бы чем-нибудь рассеял себя, - испуганно говорит она, -
посмотрел бы на наше хозяйство, позвал бы управляющего!
- Oh, maman! все это кажется мне теперь так ничтожным... si petit, si
mesquin! {я чувствую, что умру, но, по крайней мере, умру на своем посту!
Троньте мою голову - она вся в огне!}
- Но подумай, мой друг, у тебя будут дети; это твой долг, c'est ton
devoir de leur transmettre intacts tes droits, tes biens, ton beau nom {твой
долг - передать им неприкосновенными твои права, твое имущество, твое доброе
имя.}.
- Encore un devoir! quel fardeau! et quelle triste chose, que la vie,
maman! {Еще долг! какое бремя! и какая печальная вещь жизнь, мама!}
Но Ольга Сергеевна уже не слушает и посылает к Nicolas управляющего.
Nicolas, с свойственною ему стремительностью, излагает пред управляющим
целый ряд проектов, от которых тот только таращит глаза. Так, например, он
предлагает устроить на селе кафе-ресторан, в котором крестьяне могли бы
иметь чисто приготовленный, дешевый и притом сытный обед (и богу бы за меня
молили! мелькает при этом у него в голове).
- Понимаешь? понимаешь? - толкует он, - я не того требую, чтоб были у
них голландские скатерти, а чтоб было все чисто, мило, просто! - понимаешь?
Потом, не давши этой идее дальнейшего развития, он переходит к
пчеловодству и доказывает, что при современном состоянии науки ("la
science!" {"наука!"}) можно заставить пчел делать какой угодно мед -
липовый, розовый, резедовый и т. д.
- Понимаешь? понимаешь? я люблю липовый мед, ты - резедовый... и мы
оба... понимаешь?
Наконец бросает и эту материю, грозит управляющему пальцем и с
восклицанием "я вас подтяну!" - убегает к maman.
- Maman! да тут у вас какие-то Каракозовы завелись! - разражается он.
С этих пор кличка "Каракозов" остается за управляющим навсегда.
-----
Наконец Ольга Сергеевна вспоминает, что в соседстве с ними живет
молодой человек, Павел Денисыч Мангушев, и предлагает Nicolas познакомиться
с ним.
- Опять какой-нибудь Каракозов? - острит Nicolas.
- Нет, мой друг, это молодой человек - совсем-совсем одних мыслей с
тобою. Он консерватор, il est connu comme tel {известен как таковой,}, хотя
всего только два года тому назад вышел из своего заведения. Вы понравитесь
друг другу.
- Гм... можно!
Павел Денисыч Мангушев живет всего в десяти верстах от Персиановых, в
прекраснейшей усадьбе, ни в чем не уступающей Перкалям. В ней все тенисто,
прохладно, изобильно и привольно. Обширный каменный дом, густой, старинный
сад, спускающийся террасой к реке, оранжереи, каменные службы, большой
конный завод, и кругом - поля, поля и поля. Сам Мангушев - совершенно
исковерканный молодой человек, какого только возможно представить себе в
наше исковерканное всякими bons и mauvais principes {хорошими и дурными
принципами.} время. Воспитание он получил то же самое, что и Nicolas, то
есть те же "краткие начатки" нравственности и религии и то же бессознательно
сложившееся убеждение, что человеческая раса разделяется на chevaliers и
manants {рыцарей и мужиков.}. Хотя между ними шесть лет разницы, но мысли у
Мангушева такие же детские, как у Nicolas, и так же подернуты легким слоем
разврата. Ни тот, ни другой не подозревают, что оба они - шалопаи; ни тот,
ни другой не видят ничего вне того круга, которого содержание исчерпывается
чищением ногтей, анализом покроя галстухов, пиджаков и брюк, оценкою
кокоток, рысаков и т. д. Единственная разница между ними заключалась в том,
что Nicolas готовил себя к дипломатической карьере, а Мангушев, par
principe, {из принципа.} всему на свете предпочитал la vie de chateau {жизнь
в поместье.}. В последнее время у нас это уже не редкость. Прежде помещики
поселялись в деревнях, потому что там дешевле и привольнее жить, потому что
ни Катька, ни Машка, ни Палашка не смеют ни в чем отказать, потому что в
поле есть заяц, в лесу - медведь, и т. д. Теперь поселяются в деревнях par
principe, для того, чтоб сеять какие-то семена и поддерживать какие-то якобы
права... Таким образом, если для Nicolas предстояло проводить в жизни
шалопайство дипломатическое, то Мангушев уже два года сряду проводил
шалопайство de la vie de chateau.
- Vous autres, gens de l'epee et de robe {Вы, люди военные и
чиновники.}, - обыкновенно выражался Мангушев, - вы должны администрировать,
заботиться о казне, защищать государство от внешних врагов... que sais-je!
Nous autres, chatelains, nous devons rester a notre poste! {и прочее! Мы,
помещики, должны оставаться на нашем посту!} Мы должны наблюдать, чтоб
здесь, на местах, взошли эти семена... Одним словом, чтоб эти краеугольные
камни... vous concevez? {понимаете?}
Выражение "краеугольные камни" он как-то особенно подчеркивал и всегда
останавливался на нем. Он покручивал свои усики, пристально поглядывал на
своего собеседника и умолкал, вполне уверенный, что все, что надлежало
сказать, уже высказано. В сущности же, "краеугольные камни", о которых здесь
упоминалось, состояли в том, что Мангушев по утрам чистил себе ногти и
примеривал галстухи, потом - ездил по соседям или принимал таковых у себя и,
наконец, на ночь, зевая, выслушивал рапорты своих: chef de l'administration
{управляющего.} и chef du haras {заведующего конным заводом.}.
- Я, messieurs, не знаю, что такое скука! - выражался он, рассказывая
об употреблении своего дня, - моя жизнь - это жизнь труда, забот и
распоряжений. Nous autres, simples travailleurs de la civilisation, nous
devons a nos descendants de leur transmettre intacts nos fortunes, nos
droits et nos noms {Мы, скромные работники на ниве цивилизации, должны
передать нашим потомкам неприкосновенными наши владения, наши права и наши
имена.} (Ольга Сергеевна от него заразилась этой фразой, когда рекомендовала
"куколке" заняться хозяйством). Поэтому наше место - на нашем посту. Вы,
господа военные и господа дипломаты, - вы защищайте отечество и ведите
переговоры. A nous - le role modeste des civilisateurs {наш удел - скромная
роль цивилизаторов.}. Мы сеем и способствуем прозябению посеянного. Я с утра
уж принимаю рапорты, делаю распоряжения, осматриваю постройки, mes batisses,
хожу на работы... И таким образом проходит целый трудовой день! У меня даже
свой суд... Я здесь верховный судья! Все эти люди, которым нечего есть, -
все они приходят ко мне и у меня просят работы. Я могу дать, могу и
отказать, - стало быть, я прав, говоря, что суд принадлежит мне. У меня нет
ни одного безнравственного человека в услужении... parce que la morale, mon
ch
...Закладка в соц.сетях
