Жанр: Классика
Господа ташкентцы
...ния
оскорбить их самолюбие. Пользуясь тем, что Менандр занимал должность
воспитателя ее сына, она часто и подолгу беседовала с ним, но никогда не
давала заметить, что его открытый бас по временам уже слишком переходит в
порывистый вой или глубокомысленное урчание, а только нюхала спирт и
противопоставляла этим странным голосовым тонам мягкие и ровные тоны своего
собственного голоса.
Вслушиваясь в ее свободно льющуюся, хотя и несколько бесцветную речь,
Велентьев невольным образом сравнивал ее с своими захлебываниями и начинал
догадываться, почему княгиня ощущает потребность нюхать спирт, когда он
говорит. И вследствие этих сравнений, его собственная речь невольным
образом, хотя и не без некоторой с его стороны работы, становилась все более
и более спокойною. Та же самая тактика была с успехом применена и
относительно прочих внешних манер. Княгиня начала с того, что, идя к обеду,
потребовала, чтоб Велентьев подавал ей руку, но когда она сделала это в
первый раз, то Менандр, во-первых, бросился к ней со всех ног и чуть не
обрушился на нее всем корпусом, и, во-вторых, изогнулся таким образом, что
сам князь удивился и сказал: "Нет необходимости, друг мой, столь вяще
изломиться". С тех пор княгиня всегда сама подходила к Менандру, брала его
за руку и в качестве "святой" позволяла себе незаметно сообщать его корпусу
надлежащее направление. В результате оказалось, что через какой-нибудь месяц
Велентьев говорил очень приятным и изъятым от всякой натуги басом и имел
походку настолько непринужденную, что княгиня без всякого риска могла даже
при гостях призывать его к себе с другого конца комнаты.
По вечерам княгиня читала с. Велентьевым Боссюэта и Массильона.
Начинала она всегда сама, но потом, под предлогом утомления, передавала
книгу Менандру. Велентьев, путаясь и краснея, выводил латинские фразы и
употреблял неимоверные усилия, чтобы произносить их как можно более в нос.
Княгиня с ангельским терпением выносила эту тарабарщину, и только тогда,
когда можно было сделать это без неприличия, вновь брала у Менандра книгу и
продолжала читать сама.
- Вы читаете с большим одушевлением, - дружески говорила она, - я редко
слышала чтение до такой степени ясное, как ваше; но произношение у вас еще
недостаточно выработано. При ваших блестящих способностях, вы, конечно, в
самое короткое время успеете преодолеть небольшие трудности языка.
И действительно, постепенно Менандр до того навострился, что даже сам
старый Ферлакур, выслушав, в одно прекрасное утро, его рапорт о вчерашних
воспитательных занятиях юного князька, в изумлении воскликнул:
- Ah ca! ah mais! mais il est tout a fait comme il faut, ce coquin de
seminariste! {Вот так так! ну-ну! но он вполне порядочный, этот плут
семинарист.} Еще одно вящее усилие, мой юный друг, и днесь все будет к
наилучшему концу!
По временам княгиня посвящала его и в тайны светского разговора.
Обыкновенно это случалось вечером, когда в доме не было гостей, когда старый
князь уезжал в клуб, а маленький князек уже спал. Начитавшись Массильона,
перебрав все доводы pro и contra {"за" и "против".} воссоединения церквей,
княгиня в задумчивости полулежала на кушетке, а Менандр, сложив губы
сердечком (от этой скверной привычки даже она не могла его отучить), сидел
против нее.
- Ах, что-то будет за гробом? - произносила княгиня, закрывая глаза.
- Я полагаю, будет жизнь бесконечная, - отвечал Велентьев.
Княгиня некоторое время молча вздыхала. Не особенно высокая грудь ее
слегка колебалась, голова закидывалась назад; складки темной шелковой блузы
мягко вздрагивали.
- Нет, я не об том, - начинала она вновь, - я хотела бы знать, что
такое ангелы?
- Ангелы-с - это бесплотные духи. По крайней мере, так учит наша святая
православная церковь.
- Однако многие праведные люди их видели. Согласитесь, что если б они
были совсем-совсем бесплотными, разве можно было бы видеть их?
- Нетленным очам, ваше сиятельство, я полагаю...
- Ах нет, опять не то! Знаете ли, я бы сама хотела быть ангелом! Только
тогда, быть может, я убедилась бы, что такое значит "бесплотная", и в то же
время плоть есть.
- Ваше сиятельство! Ежели судить по сердцу, то и в настоящее время едва
ли впадет в ошибку тот, кто будет утверждать, что вы ангел!!!
- Вы думаете?.. Однако... я не бесплотная...
Княгиня взглядывала на него исподлобья. Велентьев краснел как рак и
начинал тяжело дышать.
- Я не бесплотная, - тихо повторяла княгиня, снова закрывая глаза и
окончательно впадая в мечтательность.
Через несколько времени Менандру было объявлено, что он причислен с
чином коллежского секретаря к одной из канцелярий. Но так как на его руках
лежало более важное дело воспитания молодого Ферлакура, то само собой
разумеется, что все его обязанности относительно государственной службы
должны были ограничиваться получением за отличие чинов. Это было время его
перевоспитания, то время, когда он должен был совлечь с себя ветхого
семинариста и облечься в ризу серьезного молодого человека, до тонкости
понимающего приличия света. Княгиня продолжала заниматься его
перевоспитанием со всем увлечением экзальтированной женщины. Она
переговорила с ним все разговоры того времени, но под конец как-то всегда
сводила речь к ангелам и старалась допытаться, в чем заключаются особенности
ангельского жития. Он же, с своей стороны, осмелился до того, что
мало-помалу стал заводить речь о "телесном озлоблении" и, по зрелом
рассмотрении этого предмета, приходил к заключению, что "сколь сие ни
прискорбно кажется, но надобно оное, по возможности, утишить, дабы душа
могла свободнее воспарить".
- Какой вы, однако ж, материалист, Менандр! - с легким укором
выговаривала ему княгиня.
- Невозможно, ваше сиятельство! - возражал он, - извольте рассудить
сами; естественное ли дело, чтобы душа человеческая чувствовала себя
свободною, коль скоро сдерживающие ее узы не находят себе надлежащего
разрешения?..
Княгиня на минуту задумывалась и потом, как бы про себя, произносила:
- Au fond, peut-etre, vous etes dans le vrai! {В сущности, быть может,
вы правы!}
A молодой Ферлакур между тем подрастал, приятнейшим образом проводя
время в девичьей, в обществе нянек и горничных, и лишь по временам ощущая на
себе воспитательное влияние Велентьева.
Года через три Менандр, однако ж, сообразил, что, предаваясь разговорам
об ангельском житии и телесном озлоблении, он не только не уйдет далеко, но
даже может скомпрометировать свое будущее. Он понял, что как ни
ангелоподобна княгиня, но к этой ангелоподобности уже начинает примешиваться
некоторое количество "телесного озлобления". Затем представился вопрос: что
такое княгиня и что такое он сам? Вопрос этот Велентьев, нимало не
обольщаясь, разъяснил себе таким образом: княгиня - женщина избалованная,
капризная и притом властная; он же - червь, в самом реальном значении этого
слова. Поэтому он решился оставаться, в отношениях своих к княгине, на почве
исключительной дружбы, не увлекаясь никакими любовными фантазиями, как бы ни
легко казалось их осуществление...
В это время молодой Ферлакур поступил в университет. Затем, хотя
обязанности воспитателя и продолжали по-прежнему лежать на Велентьеве, но он
был уже настолько свободен, что мог, без ущерба для этих обязанностей,
искать для себя и других занятий. Вследствие этого, он начал порываться на
действительную службу, и устроил это дело так ловко, что сама княгиня
убедилась, что действительно государственному механизму чего-то недостает и
что этот пропуск может быть лучше всего восполнен Велентьевым, у которого
кстати была наготове целая законодательная система, ждавшая только удобного
случая для своего осуществления.
- Законы, ваше сиятельство, к тому должны быть направлены, чтобы всех
людей добродетельными сделать! - так формулировал Менандр свой взгляд на
законодательство.
- Странный вы человек, Велентьев! разве кто-нибудь сомневался, что люди
обязаны быть добродетельными! Но как этого достигнуть? - возражала княгиня.
- Достигнуть, ваше сиятельство, всего возможно, если правительством
будут допущены необходимые в сем случае приспособления.
- Я понимаю: вы хотите сказать, что в основание законодательства
следует положить систему наказаний и наград?
- Точно так, ваше сиятельство. Ежели для добродетели будут ассигнуемы
от правительства поощрения и награды, а пороку будут указаны в перспективе
арестантские роты и смирительные дома, и ежели указания эти будут выполнены
неупустительно, то всякому вразумительно будет, по какой стезе ему надлежит
идти.
- Да, но вы забываете, что смирительные дома уже существуют, а что
касается до наград, то вряд ли казна будет в состоянии...
- Ваше сиятельство! Я так об этом предмете думаю, что истинно
добродетельный человек, и не обременяя казны, сам себя сумеет вознаградить,
если ему будут преподаны надлежащие к тому средства!
Одним словом, при содействии княгини, Менандр в скором времени очутился
в самом центре той кипучей деятельности, среди которой неслышно, но
неуклонно разработывается общественное прокрустово ложе...
Двадцатые года были уже на исходе, и прежний пиетизм заменился страстью
к законодательству. Канцелярия, в которой приютился Велентьев, занималась
преимущественно законами. Там писались новые законы, изменялись,
согласовались и редижировались старые. Целые полчища семинаристов окунали
перья в сокровищницу первозданного, неиспорченного человеческого мышления и,
"замаравши их тамо", предавались "изобретению неослабных и для всеобщего
употребления пригодных правил и узаконений". Целые вороха подготовительных
работ валялись в шкафах и по столам; тут были и предварительные
объяснительные записки, и сравнительные таблицы, и какие-то громадные листы,
с наклеенными на них печатными вырезками. Слонообразные юноши-семинаристы
без устали копались в этих ворохах, и начальство, взирая на них, с
удовольствием помышляло, что существуют же на свете телеса, которых даже
подобная работа сломить не может.
Здесь Велентьев встретил товарищей по академии, с которыми временно
разлучила его суровая обязанность воспитательства. Тут были они все: и
Гиероглифов, и Мудров, и Быстроумов, и Словущенский. На них лежали тогдашние
упования России, и, как известно, лежали не напрасно. Товарищи встретили
Менандра не только без зависти, но даже с сердечностью и радушием. Вскоре
они ввели его в свой интимный кружок, который, по-видимому, преследовал
какие-то особые цели и потому имел внешние признаки недозволенного
правительством общества.
Кружок этот назывался "Дружеским союзом для изыскания средств и
достижения целей". Цель союза формулировалась так: произвести повсеместное
парение духа, имея притом в виду достижение высших блаженств. В тридцатых
годах - это уже не дозволялось. Ближайшим средством к этой цели предлагалось
следующее: опутать Россию целою сетью семинаристов-администраторов и
семинаристов-законодателей, так как им одним, "яко видевшим процветший в
единую от нощей жезл Ааронов", вполне доступно истинное представление о
высших блаженствах. Будучи введен в это общество, Велентьев немедленно и с
полною ясностью определил себе тот путь, по которому ему надлежит идти, то
есть предпринял изгнать от него все относящееся к парению духа, яко
противоправительственное.
Как и во всяком обществе людей, соединившихся с известными целями, в
"союзе" были две партии: радикалы и умеренные. Во главе радикалов стояли:
Гиероглифов и Мудров, во главе умеренных (иначе "суетных") находились:
Быстроумов и Словущенский. Как составители законов, эти молодые люди
руководили всем движением; за ними уже стояли целые полчища Рождественских,
Спасских, Неглигентовых и проч., имевших более скромные должности в
различных департаментах.
Радикалы не только серьезно, но даже щепетильно относились к "парению
духа"; они небрегли внешностью, были чрезмерно худы и длинны, одевались
плохо, причесывались по принуждению и жадно глотали всякую пищу, не разбирая
достоинств ее. Словом сказать, они охотно отдали бы на поругание тела свои,
лишь бы достигнуть "высших блаженств".
"Я желал бы, чтобы псы терзали меня!" - вдохновенно говорил
Гиероглифов. Напротив того, "суетные" были люди слегка тронутые
материализмом, и хотя признавали "парение духа" лучшею формою человеческого
счастия, но признавали это под условием укрощения телесного озлобления при
посредстве "незазорных и дозволенных правительством лакомств". Им улыбался
суровый с виду, но в сущности очень покладистый правительственный
материализм, в виде приношений, взяток, акциденций и проч. По наружному
виду, это были люди кругленькие и сытенькие; одевались они не без
семинарской щеголеватости, причесывались каждый день, и не только не
признавали правила "предлагаемое да ядим", но, напротив того, всегда
выбирали, по возможности, лучшие куски. Тел своих на поругание они не
отдавали, а, напротив, желали в "полном Спокойствии и мире душевном сквозь
горнило испытаний пройти, дабы впоследствии от трапезы блаженств благочинно
и непрепятственно вкушать".
Менандр Велентьев сразу встал на сторону "суетных" и даже скоро
сделался руководителем и главой этой партии. Случайно высказанное им княгине
убеждение, относительно средств для укрощения телесного озлобления, глубоко
запало ему в душу. Сначала укротить, а потом - воспарить. Немедленно по
вступлении в союз он напечатал за подписью Z. в одном из журналов того
времени статью под названием "Что означает истинное умерщвление человеческой
плоти?", в которой доказывал, что истинное умерщвление плоти есть
"благопотребное и в дозволенных законом размерах оной удовлетворение".
"Неспорно, - писал он, - что плоть человеческая имеет естество в достаточной
степени гнусное, но так как мы оную ни уничтожить, ниже сократить не вольны,
то и вынуждаемся принять оную во внимание". Статья эта наделала большого
шума; Гиероглифов и Мудров написали каждый по ответной статье, в которых
изъяснили, что хотя г. Z. им и неизвестен, но, должно быть, имеет душу
низкую, так как даже имени своего под статьей подписать не дерзнул. Тогда
Велентьев написал другую статью под названием "Что сим достигается?" -
победоносным образом доказав, что сим достигается именно то самое свободное
парение духа, о котором хлопочут и Гиероглифов с Мудровым. "Когда дух наш
свободно и бодро парит?" - вопрошал он себя, и тут же ответствовал на
вопрос: "Тогда, когда плоть молчит; молчит же она не тогда, когда чувствует
себя угнетенною, но тогда, когда требования ее вполне и на законном
основании удовлетворены".
Полемика эта, как и все полемики, никакой пользы для науки духознания
не принесла, но для самого Велентьева имела результат очень существенный.
Вопрос о телесном озлоблении выяснился для него настолько ясно, что его
неотступно начало преследовать страстное представление о месте советника в
одной из казенных палат. Получить место советника питейного отделения и
потом воспарить - такова была отныне заветная мечта Велентьева, мечта,
осуществление которой сделало его равнодушным даже к "изобретению пригодных
законов". Только в звании советника он надеялся найти для себя ту награду,
которую, по его же словам, истинно добродетельный человек, не обременяя
казны, сам для себя получить может. Получить место по питейной части и затем
приличным образом пристроиться, избрать себе в подруги девицу не весьма
знатную, но и не низкого рода, не весьма богатую, - но и не бесприданницу,
не весьма красивую, но и не нарочито уродливую, - таков был план, на котором
остановилась мысль Менандра.
К счастию для Велентьева, привести в исполнение оба эти предположения
оказалось нетрудным.
Если в синодальном ведомстве играл видную роль князь Оболдуй-Ферлакур,
то в финансовом ведомстве такую же роль играл эйзенахский уроженец фон
Юнгфершафт, в то время уже возведенный в графское Российской империи
достоинство. Франко-германской распри еще не существовало; вопрос о
национальностях дремал под сению венских трактатов, а потому все выходцы
поддерживали друг друга без различия национальностей. Ферлакур шепнет
словечко Юнгфершафту насчет местечка по питейной части; Юнгфершафт, в свою
очередь, порекомендует Ферлакуру какого-нибудь архимандрита - и, благодаря
взаимным услугам, дела об определениях и увольнениях шли как по маслу.
Архимандриты, советники, исправники, - все видели себя агентами одной и той
же короны, только по разным предметам, распределение которых хранилось в
высшей регистратуре. Велентьеву пришлось дожидаться не долго. Княгиня так
усердно хлопотала, что чрез месяц после того, как зародилась идея о месте,
Менандр уже являлся к самому Юнгфершафту и получал от него наставления,
каким образом следует обращаться с российскими финансами. Граф был сухой и
бесстрастный старик, говоривший глухим и однообразным басом. Молва считала
его бескорыстным, и, по-видимому, он оправдывал это мнение; но, к сожалению,
из долговременной административной практики он вынес какое-то глубоко
безнадежное убеждение о России.
- Сей страна от природы таков, - говаривал он, - что в нем без грабежа
существовать не есть возможно!
Велентьева граф принял с тою безличною, сухою благосклонностью, которая
его отличала.
- Ви отправляетесь в одну из наивыгоднейших губерний Российской
империи, - сказал он ему, - но прошу вас - я не приказываю, но прошу -
имейте рот не столько широкий, как многие из сослуживцев ваших!
- Помилуйте, ваше сиятельство! - заикнулся было Менандр, у которого от
этих слов душа уже начала полегоньку парить.
- Я знаю, что ви хотите сказать, - невозмутимо продолжал старик, - ви
хотите сказать, что ви не таков. Я должен вам верить, хотя и думаю, что это
не есть возможно. Но повторяю вам: сожалейте ваш родной страна! Это очень
добрый и хороший страна, но нужно немного его менажировать!
Велентьев продолжал раскрывать рот, видимо порываясь разуверить графа,
но старик был невозмутим.
- И еще прошу вас, - говорил он, - не будьте нетерпелив! Мы для всех
предлагаем очень хороший обед, но много людей имеют так мало терпенья, что
бросаются кушать, когда еще стол не накрыт. И за то попадают под суд.
На губах графа играла чуть-чуть заметная улыбка; глаза смотрели ясно,
как будто читали насквозь в душе этого вскормленника гороховицы, все фибры
которого в эту минуту светились вожделением. Под лучом этого взгляда
Велентьеву сделалось жутко, почти стыдно.
- И еще скажу, - продолжал напутствовать граф, - не все грабить! Очень
большой человек грабить не надо. Ибо ежели закон говорит: действовать не
взирая на особ, то практика говорит не так. Прощайте, господин Велентий!
Велентьев вышел от графа словно из бани. С одной стороны, уста по
привычке шептали: ангел, а не человек! - с другой стороны, он чувствовал,
что ему неловко, что граф угадал в нем нечто такое, в чем даже он сам не
решался дать себе отчет. И притом угадал с такою чуткою проницательностью,
что, говоря по совести, не было возможности что-либо возразить.
Как бы то ни было, но предположение относительно места осуществилось;
оставалось осуществить другое предположение - относительно вступления в
законный брак. Фортуна и на этот раз не оставила Менандра своим
покровительством.
У княгини жила в доме троюродная племянница, одна из многочисленных
представительниц захудалого грузино-осетинского рода князей Крикулидзевых.
Княжне Нине Ираклиевне было под тридцать. Маленькая, худенькая, вся
черненькая, с большим грузинским носом и быстрыми черными глазами, она
незаметно копошилась в одном из темных углов обширного синодального дома, не
обращая на себя ничьего внимания и, по-видимому, отказавшись от всякой
надежды на вступление в брачный союз. В постоянном одиночестве, она
приобрела одну страсть: копить деньги. Бережно прятала она небольшие
подачки, которые давала ей по праздникам княгиня-тетка, и была совершенно
счастлива, когда ей поручали сделать в Гостином дворе или в Милютиных лавках
закупки: тогда она уэкономливала несколько рублей и присовокупляла их к
прочим. Сверх того, у нее было в Пензенской губернии небольшое имение (не
более тридцати душ), доходы с которого она тоже прятала. Никто не знал, в
чем заключается это имение и приносит ли оно что-нибудь, но она знала это
отлично и, пользуясь в доме тетки полной свободой, неслышно и незримо для
всех делала очень выгодные финансовые операции. Операции эти заключались в
отдаче крестьян в солдаты "за дурное поведение", в продаже рекрутских
квитанций, в покупке на своз душ, в продаже девок и проч. Операции не
блестящие, почти незаметные, но верные и прочные. Когда она хлопотала и
суетилась по поводу сдачи какого-нибудь Ионки-подлеца, которого казенная
палата не соглашалась принять в рекруты по случаю искривления позвоночного
столба, в доме над нею смеялись и говорили: cette pauvre Nina! a-t-elle du
guignon! {бедная Нина! как ей не везет!} - и затем, конечно, обхлопатывали
дело так, что Ионку-подлеца принимали, несмотря на искривление позвоночного
столба. А она прикидывалась казанской сиротой, а через месяц или через два
снова возбуждала вопрос об отдаче в солдаты подлеца Ипатки, у которого на
правой руке не оказывалось указательного перста.
- Calmez-vous, chere enfant! - успокоивал ее старый князь, -
j'intercederai! cela s'arrangera! {Успокойтесь, милое дитя! я вмешаюсь, все
устроится!}
И Прошки, Ипатки, Ионки исчезали бесследно в качестве кашеваров,
лазаретных служителей и прочих фурштатских чинов великой российской армии.
Но под конец и в доме стали догадываться, что у княжны водятся деньги.
Это случилось именно в то время, когда ей исполнилось тридцать лет и она,
постепенно чернея, сделалась уже совсем черною. Догадался и Велентьев, но,
прежде чем на что-нибудь окончательно решиться, он стал исподволь похаживать
по коридору, в который выходила комната княжны. Княжна, с своей стороны,
заметила эти прогулки и задумалась. Жажда жизни, долгое время заглушаемая
забитостью, одиночеством и страстью к деньгам, вдруг вспыхнула. Чаще и чаще
начала она посматриваться в зеркало и незаметно для самой себя ощутила
потребность рядиться, прыскаться духами, взбивать волосы, порхать,
подпрыгивать и проч. Глаза сделались томные, голос зазвучал резче, нос еще
более заострился и вытянулся. Наконец, в одно послеобеда, встретившись с
Велентьевым в коридоре, она пригласила его в свою комнату и угостила
прекраснейшим вареньем.
- Вы, может быть, думаете, что у меня денег нет? - сказала она, вдруг
приступая к самому существу дела, - нет, у меня есть деньги!
Велентьева бросило в жар при этом признании.
- Я недавно купила сто мужиков на своз, - продолжала княжна, - и ежели
эта операция удастся, то я получу хорошую выгоду.
- Ваше сиятельство! - захлебнулся Велентьев.
- А когда я буду выходить замуж, то ma tante даст мне еще десять тысяч.
Эти деньги я думаю отдавать в рост.
- Ваше сиятельство! осмелюсь доложить...
- Вы думаете, может быть, что отдавать деньги в рост - дело
рискованное, но я могу сказать наверное, что тут никакого риску нет. Почти
все заложенные вещи остаются невыкупленными и достаются мне за бесценок.
Посмотрите, сколько у меня прекраснейших вещей!
И она выложила перед ним целый ворох табакерок, булавок и т. п.
- Все эти вещи теперь мои, - сказала она, - потому что все они
просрочены. Когда вы будете нюхать табак, то я вам подарю одну из этих
табакерок. Скажите, вы в каких отношениях к ma tante?
- Помилуйте, ваше сиятельство. Княгиня - ангел-с! смею ли я подумать!
- Гм... ангел! А Федосея Семеныча вы знаете?
- Нет-с, не имею чести...
- Ну, так вот он мог бы сказать вам, какой она ангел. Теперь он
секретарем в вятской духовной консистории служит.
Это был единственный амурный разговор между Велентьевым и княжною. Тем
не менее он заключал в себе настолько содержательности, что участь обоих
действующих лиц была решена. Через месяц княжна Нина Ираклиевна Крикулидзева
уже носила фамилию Велентьевой, и молодые в великолепном иохимовском дормезе
(подарок ma tante) отправлялись в губернский город Семиозерск. Через год у
них родился сын Порфирий.
-----
Таким образом, уже с колыбели Порфиша очутился, так сказать, на самом
лоне финансовых операций.
Менандр Семенович взглянул на свою должность с тем невозмутимым
практическим смыслом, которым он всегда отличался. Конечно, в качестве
бывшего семинариста, не отвыкшего еще во всяком деле прежде всего отыскивать
его отвлеченную суть, он увлекся было разъяснением вопроса о правах и
обязанностях, сопряженных с званием советника казенной палаты, но к чести
его должно сказать, что увлечение это было непродолжительно. Он быстро понял
современную ему действительность и с свойственною ему проницательностью
угадал, что отыскивать в ней что-либо, отвечающее понятию, выражаемом
...Закладка в соц.сетях
