Жанр: Классика
Господа ташкентцы
..."Черную
шаль", причем с особенным чувством проскрежетать:
Ко мне постучался презренный еврей... -
на все это они так охотно соглашались, что, где бы они ни появились,
общество немедленно оживлялось. Об Осетии они рассказывали чудеса. Как злой
дядя, за два абаза, продал их в Кахетию, и как отец ночью обратно их оттуда
украл; какая у отца их была неприступная крепость, из которой он делал на
русских набеги; какой удивительный рос у них виноград, какие вкусные чуреки
делала их мать, как прекрасен Казбек при восходе солнца и проч. и проч.
Словом сказать, объясняли все, что можно было почерпнуть из производивших
тогда фурор повестей Марлинского. И в доказательство своего подлинно
осетинского происхождения затягивали песню, в которой слышались только
гортанные звуки: га-го-ги! но которая заставляла их заливаться
горькими-горькими слезами.
Вообще, Тамерланцевы имели то свойство, что коль скоро проникали в
какой-нибудь дом, то незаметно делались в нем своими людьми. Они умели
побалагурить с лакеями, перемигнуться с горничными, привлечь на свою сторону
детей и так убедительно просили хозяев не церемониться с ними и не
беспокоиться их присутствием, что тем оставалось только махнуть рукою. В
самое короткое время, хотели или не хотели хозяева, они утверждались в доме
самым прочным образом. Лакеи, чутьем заслышав приближающийся экипаж,
бросались к подъезду и наперерыв провозглашали: "Пожалуйте-с! господа только
что за стол сели-с", или: "Пожалуйте-с! господ дома нет, да они сейчас
будут-с!" И начинали суетиться, готовить закуску, словно принимали самых
близких родных. Горничные просовывали в дверь головы, в ожидании щипка или
поцелуя. Дети с гиком и гамом устремлялись навстречу, вооруженные
свистульками, гремушками и трещотками. Даже повар - и тот говорил: "Сегодня
у нас молодые господа будут обедать" - и требовал от экономки усиленной
пропорции сахару, яиц и масла. Хозяева, обольщенные приятными манерами и
услужливостью братьев, сначала тоже были вне себя,когда же потом начинали
изыскивать способы, каким бы образом избавиться от их вездесущия, то было
уже поздно. Тамерланцевы уже крепко держались на всех пунктах, и едва
появлялись перед ними недоумевающие лица хозяев, как они самым любезным
образом восклицали:
- Евдоким Григорьич! Анна Павловна! не церемоньтесь с нами! пожалуйста,
занимайтесь вашими делами! Мы здесь с детьми. Кирюша! Параша! Ведь мы поедем
сегодня в Москву? А? Вот так: туру-ту-ту... га! в Москву поехали!
И Евдоким Григорьич отправлялся в кабинет, плюнув и говоря Анне
Павловне:
- Нет уж, матушка, ты сама! Сама приучила этих эфиопов, сама, как
хочешь, и разделывайся с ними!
Нельзя сказать, чтоб это было с их стороны предумышленно. Скорее всего,
они бессознательно стремились всюду, где можно было что-нибудь урвать или
урезать, и вообще имели так называемый чертов инстинкт. Всякий очень скоро
убеждался, что братья глупы и что, следовательно, искать в их действиях
какого-нибудь злого умысла - нет повода; но всякий, в то же время, ощущал,
что десятки самых злых озорников не в состоянии были бы привести человека в
такое беззащитное положение, в какое приводили эти два бессознательных и
бесконечно покладистых шалопая.
Нина Ираклиевна почти испугалась, когда ей доложили, что ее желают
видеть князья Тамерланцевы.
- Тети Машины дети! - воскликнула она в недоумении, по тут же, не
потеряв присутствия духа, обратилась к Менандру Семеновичу и прибавила: -
Ради Христа, не давай ты им денег!
Свидание произошло; Велентьевы были сдержанны; кузены предупредительны
и нежны.
- В государственной службе, господа, состоите? - спрашивал Менандр
Семенович.
- Нет, братец, способностей не имеем, - скромно отвечали братья.
- Ну, способности тут не бог знает какие требуются!
Братья посидели, раскланялись и уехали; затем в течение недели они еще
два раза навестили Велентьевых и каждый раз называли Нину Ираклиевну belle
cousine {прекрасной кузиной.}, уверяли, что она вполне сохранила
тамерланцевекий тип, и так крепко и часто целовали у нее ручки, что она
невольно конфузилась и жалась. Порфише (ему минуло в то время одиннадцать
лет) они, на другой же раз, подарили книжку с картинками, так что не
пригласить их обедать было уже совестно. Затем, хотя после обеда
Тамерланцевы и попросили у Менандра Семеновича денег взаймы, но, получив
отказ, не только не обиделись, но очень любезно воскликнули:
- Братец, забудьте! пусть денежные расчеты не расстраивают наших
родственных отношений! Забудьте! нам не нужно денег! мы не просили их!
Словом сказать, с Велентьевыми повторилась та же история, что и с
другими. Как ни чутко держали они себя относительно братцев, но устоять
против естественного течения обстоятельств не могли. Постепенно учащая свои
визиты, они каждый раз умели чем-нибудь подслужиться: Нине Ираклиевне
подарили настоящий персидский ковер, Порфише навезли целый ворох игрушек,
наконец у Менандра Семеновича попросили позволения осмотреть его лошадей,
нашли у одной из них подсед и дали такой мази, от которой в два дня подседа
как не бывало.
- Совсем было думал продать лошадь! - говорил Велентьев, - а теперь
опять хоть куда! Благодарю!
- Вы, братец, насчет лошадей, пожалуйста, ни к кому не обращайтесь! -
упрашивали Тамерланцевы, - у нас теперь на примете одна пара есть... ах,
какая это пара!
И действительно, почти за бесценок, сосватали Велентьеву такую пару,
что сам инспектор врачебной управы, вкупе с отставным кавалерийским
полковником, как ни осматривали животных, не могли найти в них ни одного
порока.
Но сомнение уже мучило Менандра Семеновича, и по временам он выражал
его довольно энергично.
- И черт их знает, что за народ такой! - рассуждал он сам с собою, -
цыгане не цыгане, венгерцы не венгерцы, шулера не шулера... иностранцы
какие-то!
И он на всякий случай пробовал, достаточно ли крепко заперты ящики его
письменного стола, и, удостоверившись, что крепко, отправлялся на половину к
Нине Ираклиевне.
- Да полно, братцы ли они тебе? - спрашивал он ее.
- Тети Машины дети-то! неужто ж я не знаю!
- И все-таки, ты бы запирала! Эти братцы... право, уж и не знаю!
Мало-помалу Тамерланцевы приобрели дружбу лакеев и горничных, а в
особенности полное доверие Порфиши. Тогда они уж без церемонии стали
таскаться и завтракать и обедать. Сидит Менандр Семенович в кабинете и
деньги считает - глядь, братцы приехали! В зале беготня, пение, стук, треск;
Азамат учит Порфишу лезгинку танцевать, Амалат аккомпанирует на фортепьяно и
выкрикивает: га-го-ги! Лакеи, бегает из столовой в буфетную и обратно,
стучит тарелками, ножами и готовит закуску. Менандр Семенович некоторое
время терпит и старается разрешить себе задачу: два да пять, сколько будет?
но сколько он ни прикладывает на счетах - все выходит или одним рублем
больше, или одним рублем меньше. Наконец он, как ужаленный, выбегает в
буфетную.
- Тебе кто велел? - накидывается он на лакея, поспешающего с подносом в
руках в столовую.
- Как же-с, ведь братцы-с! - отвечает лакей, очевидно даже изумленный,
что ему мог быть предложен такой странный вопрос.
Менандр Семенович краснеет, покрякивает и уже не настаивает больше. Он
с грустной покорностью снимает с себя халат, надевает домашний казинетовый
казакин и отправляется в столовую, предварительно удостоверившись, что все
ящики заперты и все в кабинете цело.
А братцы уже спешат к нему навстречу и в один голос восклицают:
- Братец, напрасно беспокоитесь! Мы здесь с Порфишей!
Но Менандр Семенович уже чувствует, что утро у него отравлено и что,
где бы он ни был, в столовой ли, в кабинете ли, мысль о "братцах" везде
будет его преследовать. Поэтому, он усаживается за стол и принимает
геройское решение занимать братцев.
- Я говорю: вы бы, господа, в государственную службу шли! - начинает
он, краснея и сам не зная, о чем, собственно, он ведет речь.
- Способности, братец, не имеем.
- А вы бы принудили себя!
- Старались, братец, да ничего не вышло.
- Гм... странно это! Молчание.
- Да вы, братец, напрасно себя беспокоите! Мы здесь вот с Порфишей, а
не то, немного погодя, к кузине Ниночке пройдем! - опять начинают братцы.
- Нина Ираклиевна занята. Я тоже. Признаться, я даже не понимаю, как
можно без занятий жить! - говорит Менандр Семенович, уже не скрывая своих
недоумений.
Но братцы как бы забавляются этими недоумениями.
- Мы, братец, тоже занимаемся, - отвечают они, - только занятия у нас
кратковременные. Вот и сегодня утром пару лошадей присмотрели... ах, какая
это пара!
- Какое уж это занятие - лошади!
Тщетно все. Как ни старался Велентьев выжить братцев - они словно
приросли. В доме все цело; денег в другой раз не просят - а между тем, как
ни посмотришь, все тут. Иногда он даже желал, чтоб они что-нибудь украли
(разумеется, не весьма ценное), лишь бы без шума отделаться от них.
- Я, сударыня, с ума скоро сойду! - жаловался он жене. - Выйти из
кабинета нельзя: один в зале с Порфишей, другой в коридоре с Агашкой
шушукается. Сведет он ее у нас!
- А коли сведет, так и купит. По мне, ежели хорошую цену даст... и бог
с ними!
А братцы между тем забрали уже себе в голову, что Порфиша года через
четыре будет гусарским юнкером и что, следовательно, имеются в перспективе
векселя под верное обеспечение смерти любезнейших родителей. Как ни
отдаленны были эти надежды, но как другого дела покамест у них не было, то
приручение Порфиши представлялось целью очень привлекательною и даже
практическою...
С своей стороны, Порфиша очень хорошо понял дяденек. Он угадал в них
присутствие именно того элемента легкомыслия, перемешанного с жульничеством,
которого ему недоставало и без которого истинный финансист все равно что
тело без души. Он видел, что дяденьки всегда свободны, беззаботны и веселы;
что они ничем не занимаются, а между тем бросают деньгами, как щепками; что
у них во всякое время - неистощимый запас игр, выдумок и фокусов. Все это,
вместе взятое, произвело на него подавляющее впечатление, и в самое короткое
время он до такой степени страстно прилепился к дяденькам, что даже перестал
следить за финансовыми операциями родителей.
Первый сделанный перед ним фокус особенно его поразил. Дядя Амалат
вынул из кармана золотой и показал его Порфише.
- Видел? - спросил он его.
- Видел.
Амалат положил золотой на ладонь и зажал его в кулак.
- Видел? тут золотой? - спросил он опять, разжимая кулак и вновь сжимая
его.
- Тут.
- Ну, теперь смотри!
Амалат сделал рукой движение, но до такой степени быстрое, что Порфиша
мог только заметить, что у него что-то мелькнуло в глазах. Потом Амалат
разжал кулак и показал Порфише пустую ладонь.
- Клац! где золотой?
Порфиша вытаращил глаза и машинально повторил:
- Где золотой?
- Ну, теперь обыскивай меня; если сыщешь - твой золотой!
Но сколько Порфиша ни искал - золотого нигде не оказалось. Тогда Амалат
повторил свой фокус наоборот, то есть показал, как в пустых руках - клац! -
вдруг оказалось по два золотых.
- Дяденька! - захлебывающимся голосом простонал Порфиша.
В другой раз на сцену выступил Азамат и изобразил штуку еще почище, а
именно: взял колоду карт и показал ее Порфише.
- Видел? Вся колода карт тут?
- Вся.
- Теперь сказывай, какую ты карту хочешь?
- Двойку пик.
Клац! - Азамат выбросил двойку пик.
- Может, ты еще двойку пик хочешь?
- Еще двойку пик хочу.
- Держись!
Клац! - Азамат опять выбросил двойку пик.
- Может быть, ты и еще двойку пик хочешь?
Но Порфиша уже не отвечал, а только взглядывал на дяденьку с разинутым
ртом.
- Ты, может быть, хочешь, чтоб вся колода была из двоек пик? смотри!
И Азамат одну за другой стал кидать двойки пик. Это до того поразило
Порфишу, что он заплакал, как бы обидевшись, что дяденьки смеются над ним.
- Погоди, мы еще не то тебе покажем! - утешали его братья Тамерланцевы.
Когда дяденьки ушли, Порфиша взял в руки грош и старался произвести с
ним ту, же эволюцию, какую Амалат производил с золотым, но ничего из этого
не вышло. Потом он попробовал то же самое сделать наоборот, то есть сжал
пустые кулаки, махнул ими крест-накрест в воздухе, сказал: "клац!" - но и
тут ничего не вышло.
- Дяденька! - приставал он, - покажите, как вы делаете?
- Погоди! вот будешь большой - до всего дойдешь! Слова эти глубоко
запали в душу Порфиши. Он повторял
их и старался угадать, что такое это "все", до чего он со временем
дойдет. Постепенно он стал задумываться и сделался рассеянным. Процесс
созидания, царствовавший в доме родителей, уже не удовлетворял его, тем
более что дяденьки, по мере ближайшего знакомства, начали открыто смеяться
над скопидомством Менандра Семеновича.
- У твоего отца много денег? - спрашивал его Амалат.
- Много.
- А знаешь ли ты, как он деньги копит?
- Как?
- А вот как, смотри!
И Амалат клал на стол золотой, накладывал на него другой, третий и т.
д., причем пыхтел, покрякивал, пожимался и озирался кругом.
- Так?
Порфиша не отвечал, но ему и самому уже начинало казаться, что "так".
- Ну, а мы вот как: сколько ты хочешь, чтоб у меня было в горсти
золотых?
- Двадцать!
- Эка хватил! Ну, держи руки, отсчитывай!
Дяденька делал вид, как будто ловил что-то руками в воздухе, и затем
отчеканивал монету за монетой до двадцати.
Нина Ираклиевна первая заметила, что Порфиша задумывается, начинает
любить уединение, шевелит губами, как бы разговаривая сам с собой, делает
какие-то странные движения руками, то сжимает кулаки, то разжимает их.
- Не болен ли ты, мой друг? - спросила она однажды сына.
- Нет, здоров.
- Что же ты ходишь точно растерянный?
Порфиша остановился и показал мамаше руки.
- Вы это видели?
Нина Ираклиевна с изумлением смотрела, как он растянул руки наподобие
фокусника, потом быстро махнул ими крест-накрест и сказал:
- Видели, что ничего не было? Теперь смотрите! Клад! Видите?
- Что видеть-то! Разжал пустые кулаки - только и всего!
- Ничего вы не понимаете! Вы только и умеете, что копейку к копейке
прижимать, а я вот - клац! - сколько захочу денег, столько и будет!
Нина Ираклиевна беспокойно взглянула ему в глаза.
- Это все Амалатка с Азаматкой! - прошептала она.
В этот же день, после обеда, Порфиша был призван, на аудиенцию к отцу.
— Какое ты давеча слово мамаше сказал? - спросил Менандр Семенович.
Но Порфиша не только не струсил, но отвечал даже дерзко:
- Какое слово? Клац! вот какое слово!
- Что же оно означает?
- А вот что!
Порфиша вытянул обе руки, сжал кулаки, встряхнул ими и сказал отцу:
- Клац! видели? Сколько захочу, денег, столько и будет!
- Да-с, это они! это Мастрюковичи! - обратился Велентьев к жене, - это
они его фокусам обучают!
Но какие ни принимали Велентьевы меры, чтоб устранить влияние дяденек,
все было напрасно. Тамерланцевым было отказано от дому, но домашние так
полюбили их, что нисколько не мешали Порфише бегать к дяденькам после обеда,
когда папаша и мамаша опочивали от трудов. Однажды, прибежав к ним, он
застал в их квартире что-то не совсем обыкновенное.
Единственная приемная комната была полна народом; на столе, около
печки, красовалась закуска и несколько наполовину опорожненных бутылок и
штофов; облака дыма выедали глаза. Дядя Азамат сидел за большим зеленым
столом и метал; дядя Амалат помещался сбоку и распоряжался кассой. Кругом
стола сидели неизвестные личности в мундирных сюртуках, венгерках и
казакинах; перед каждым лежали игранные колоды карт, из которых они с
нервным движением вытаскивали то одну, то другую карту и клали на стол. Там
и сям виднелись столбики золота, которое не считали, а передавали из рук в
руки кучками, как бы на глазомер. На пальцах рук обоих братьев сверкали
перстни. Порфиша, не ожидавший такого зрелища, оторопел.
- Ва-банк! - крикнул кто-то в ту самую минуту, как он вошел.
Руки у дяди Азамата чуть дрогнули; но Амалат так ясно сверкнул в его
сторону глазами, что банкомет тотчас же овладел собой и передернул столь
чисто, что известный шулер, майор Белокопытов, присутствовавший тут же и
понтировавший только для виду, крякнул от наслаждения.
Игра кончилась. Порфиша видел, как груда золота перешла в руки дяденек,
и посмотрел на них почти с благоговением.
- Видишь! - сказал ему Азамат, когда разошлись гости, - а твой отец еще
говорит, что мы только граним мостовую. Может ли он в целый век столько
денег добыть, сколько мы.в один час добыли!
- Дяденька! как вы это делаете?
- Нет, брат, тебе еще рано. Вырастешь - сам до всего дойдешь. Главное,
чтоб охота была, а уменье придет само собою!
Так длилось до тех пор, пока Амалат не получил наконец так называемую
неприятность, вследствие которой братья вынуждены были оставить Семиозерск и
искать убежища в другом городе.
Расчеты Тамерланцевых на Порфишу не оправдались. Он не сделался ни
игроком, ни фокусником, ни гусаром. Тем не менее общество дяденек оказало на
его будущее действие гораздо более решительное, нежели даже пример
родителей. Если последние познакомили его с наружным видом денежных знаков и
заронили в его душу первую мысль о созидании, то первые доказали воочию, что
перл созидания - это созидание из ничего. Тамерланцевы исчезли бесследно, но
уроки их неизгладимыми чертами врезались в чуткой душе Порфиши. В той сумме
впечатлений, которые даются человеку детством, примеры внешней ловкости и
быстроты всегда представляют очень компактный и характерный слой. По
удалении дяденек Порфиша сделался скучен и долгое время машинально делал
быстрые движения руками, сжимал и разжимал пустые кулаки и тщательно
рассматривал, не окажется ли там червонца. По-видимому, это были движения
бессмысленные и ненужные, но будущее доказало, что они были необходимы и
вполне уместны, ибо служили как бы смутным прообразованием тех приемов,
которые должны были впоследствии составить его славу как финансиста.
Червонцев не оказалось, но вместо них - клац! - неслышно и незримо уже
зрел в его душе проект об изготовлении дешевой и долгосохраняемой колбасы.
Формальное воспитание между тем шло своим чередом. Хотя нельзя было
сказать, чтоб Порфиша питал особенную страсть к наукам, тем не менее, до
знакомства с дяденьками, дело образования ума и сердца кое-как шло.
Некоторыми предметами он более или менее интересовался, а математику даже
полюбил настолько, что с самозабвением принялся извлекать квадратные корни,
как только этот математический прием был ему показан. Но с тех пор, как
явились дяденьки и на первый раз объяснили ему задачу "летело стадо гусей",
он постепенно делался все рассеяннее и рассеяннее. Все простое, все, что
могло быть решено наглядным образом, опротивело ему. Мысль его неудержимо
влеклась к неизвестному, сложному и до такой степени необыкновенному, что
только чудо, вроде щучьего веления, могло освободить его от сетей, в которых
путалось его воображение. Если б в то время кто-нибудь шепнул ему о
квадратуре круга или о непрерывном движении, он наверное со всем пылом
юношеской горячности увлекся бы этими задачами и стал бы с утра до вечера
вертеться около них, как белка в колесе. Но, увы! у него даже этого
ограничения не было, а было только одно магическое слово "клац!", за которым
открывалась пустая и бездонная пропасть. В этой бездне, среди целого мира
чудес, свободно парило воображение, питая само себя и гадливо отвращаясь от
всего, что напоминало о действительности. Понятно, что при таком болезненном
настроении умственных сил Порфише было уже не до квадратных корней, которыми
пичкал его Менандр Семенович.
На четырнадцатом году Порфишу отдали в одно из аристократических
заведений Петербурга, едва ли не в то же самое, в котором воспитывался и
Коля Персианов. Выбор этого заведения Менандр Семенович следующим образом
формулировал в письме к княгине Ферлакур: "Вы знаете, добрейшая! моя
благодетельница, - писал он ей, - что я не аристократ по происхождению. Хотя
и отец мой и деды, в течение, может быть, многих столетий, возносили
подателю всех благ молитву; о принесенных честных дарех, но ведь молитва в
заслугу у нас не принимается, следовательно, если б я даже мог доказать, что
происхожу по прямой линии от Аарона, то и тогда никто бы меня за аристократа
не счел. Но аристократия любезна моему сердцу потому, что назначение ее -
вливать в государственный организм возвышенный дух. Аристократия полезна
даже и в том случае, если она ничего действительно, полезного не совершает.
Она полезна потому, что она есть. Вспомните, чем я был до поступления в ваш
почтеннейший дом, и что сделали из меня вы! Вот почему я желал бы, чтоб мой
Порфирий был с детских лет окружен юношами благородных фамилий. Через
сношение с ними он получит возвышенные чувства, которые, притом же, будучи
по матери потомком древнего рода князей Крикулидзевых, он и от природы
весьма склонен иметь. В особенности было бы хорошо, если б он сии чувства
мог приобретать на казенный счет, к устройству чего вы, моя незабвенная
благодетельница, всеконечно, имеете все пути".
Порфиша был принят, но в заведении участь его была не из самых
завидных. Во-первых, товарищи скоро узнали, что отец его происходит из
духовного звания и, к довершению всего, служит советником питейного
отделения, тогда как их отцы были не только сами егермейстеры, но и дети
детей егермейстерских. Поэтому они начали явно выказывать ему чувство
гадливости, которое было тем тягостнее, что сопровождалось приставаниями и
весьма недвусмысленною назойливостью. Одни, проходя мимо него в саду,
снимали фуражки и крестились; другие делали вид, что кадят; третьи - показывали
рукой хапанца, как эмблему питейного отделения; четвертые, наконец,
рисовали хапанца на бумаге и утверждали, что это герб рода Велентьевых.
Во-вторых, княгиня Ферлакур, выхлопотавши помещение Порфиши в заведение на
казенный счет, этим и ограничила свои попечения об нем. В это время ей было
не до Велентьевых, потому что ее занимал вопрос о воссоединении латышей, с
которыми была тесно связана личность генерала Толоконникова.
Таким образом, Порфиша рос в заведении одинокий и забытый. По
праздникам товарищи разъезжались по домам, ездили на лихачах, лакомились в
кондитерских и ресторанах, а он сидел в заведении, ел говядину под красным
соусом, давился суконными пирогами и выслушивал сарказмы гувернера, которому
тоже до смерти опостылели стены заведения и который охотно променял бы их на
стены ресторана Доминика, где есть биллиард, домино и т. д.
- Mais, malheureux jeune homme! {несчастный молодой человек!} - укорял
его мсье Петанлер. - Vous n'avez donc ni pere, ni mere, ni parents, personne
qui puisse vous abriter! Ah! c'est singulier! {У вас, значит, нет ни отца,
ни матери, ни родственников, никого, кто мог бы вас приютить! Удивительно!}
- Personne, monsieur {Никого.}, - угрюмо ответствовал Порфиша и с
каким-то нервным нетерпением выслушивал вечером рассказы товарищей о том,
сколько они съели, в течение дня, пирожков и порций мороженого, в какой
кондитерской делаются лучшие конфекты и у какого извозчика лучше бежит
рысак.
Это одиночество еще сильнее развило в Порфише ту мечтательную
сосредоточенность, начало которой было положено еще дома педагогическими
откровениями дяденек. С нетерпением ждал он рекреационных часов, которые
позволяли ему быть в стороне от товарищеской сутолоки, и как только звонок
возвещал окончание класса, удалялся в сад, бродил по аллеям или садился на
дерновую скамейку и мечтал. Перед ним проносился весь процесс созидания,
виденный в детстве: столбики золота, бумажки новые (папашины), бумажки
старые (мамашины), мужики, запах дегтя, тальки, овчины, сушеные грибы... И
вдруг - клац! - вся эта обстановка исчезала, но исчезала лишь на минуту, для
того, чтобы - клац! - появиться вновь, но уже не в руках папаши с мамашей, а
в руках дяденек, которые он сейчас только видел пустыми. Вообще, как только
появлялись на сцену дяденьки, видения шли за видениями, целыми вереницами, и
принимали самый фантастический характер...
Не успел совсем стихнуть звонок, как уже воображение Порфиши работает.
Он видит себя заблудившимся в лесу. Он бродит, выбивается из сил, молится,
плачет - все тщетно! Вдруг, словно из земли, вырастает перед ним старик и
подает червонец. Вручая червонец, старик говорит: ты можешь разменивать его
сколько угодно, он всегда будет у тебя цел. Вот тема, за которую хватается
фантазия и по поводу которой тотчас же начинает рисовать самые разнообразные
практические применения. И лес и старик - исчезают; остается только
волшебный червонец. Порфиша мысленно отправляется с ним в кондитерскую,
покупает пять пирожков и получает два рубля семьдесят пять копеек сдачи. А
червонец тут как тут. Потом он отправляется в овощную лавку, покупает пяток
яблок и получает сдачи два рубля девяносто копеек. Червонец опять тут как
тут. Потом он идет в гостиницу, съедает бифштекс, оттуда опять в
кондитерскую, где ест порцию мороженого, везде получает сдачу и везде
удостоверяется, что драгоценный червонец неприкосновен. В этих мысленных
экскурсиях застает Порфишу звонок; он медл
...Закладка в соц.сетях
