Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
...ался; но я уже в него не мешался и ничего не слушал. Марья Ивановна
явилась к ужину бледная и заплаканная. Мы отужинали молча, и встали изо стола
скорее обыкновенного; простясь со всем семейством, мы отправились по домам. Но я
нарочно забыл свою шпагу и воротился за нею: я предчувствовал, что застану Марью
Ивановну одну. В самом деле, она встретила меня в дверях и вручила мне шпагу.
"Прощайте, Петр Андреич!" - сказала она мне со слезами. - "Меня посылают в
Оренбург. Будьте живы и счастливы; может быть, господь приведет нам друг с
другом увидеться; если же нет..." Тут она зарыдала. Я обнял ее. - Прощай, ангел
мой, - сказал я, - прощай, моя милая, моя желанная! Что бы со мною ни было,
верь, что последняя моя мысль и последняя молитва будет о тебе! - Маша рыдала,
прильнув к моей груди. Я с жаром ее поцаловал и поспешно вышел из комнаты.
ГЛАВА VII.
ПРИСТУП.
Голова моя, головушка,
Голова послуживая!
Послужила моя головушка
Ровно тридцать лет и три года.
Ах, не выслужила головушка
Ни корысти себе, ни радости,
Как ни слова себе доброго
И ни рангу себе высокого;
Только выслужила головушка
Два высокие столбика,
Перекладинку кленовую,
Еще петельку шелковую.
Народная песня
В эту ночь я не спал и не раздевался. Я намерен был отправиться на заре к
крепостным воротам, откуда Марья Ивановна должна была выехать, и там проститься
с нею в последний раз. Я чувствовал в себе великую перемену: волнение души моей
было мне гораздо менее тягостно, нежели то уныние, в котором еще недавно был я
погружен. С грустию разлуки сливались во мне и неясные, но сладостные надежды, и
нетерпеливое ожидание опасностей, и чувства благородного честолюбия. Ночь прошла
незаметно. Я хотел уже выдти из дому, как дверь моя отворилась и ко мне явился
капрал с донесением, что наши казаки ночью выступили из крепости, взяв насильно
с собою Юлая, и что около крепости разъезжают неведомые люди. Мысль, что Марья
Ивановна не успеет выехать, ужаснула меня; я поспешно дал капралу несколько
наставлений, и тотчас бросился к коменданту.
Уж рассветало. Я летел по улице, как услышал, что зовут меня. Я остановился.
"Куда вы?" - сказал Иван Игнатьич, догоняя меня. - "Иван Кузмич на валу, и
послал меня за вами. Пугач пришел". - Уехала ли Марья Ивановна? - спросил я с
сердечным трепетом.- "Не успела" - отвечал Иван Игнатьич: - "дорога в Оренбург
отрезана; крепость окружена. Плохо, Петр Андреич!"
Мы пошли на вал, возвышение, образованное природой и укрепленное частоколом.
Там уже толпились все жители крепости. Гарнизон стоял в ружье. Пушку туда
перетащили накануне. Комендант расхаживал перед своим малочисленным строем.
Близость опасности одушевляла старого воина бодростию необыкновенной. По степи,
не в дальнем расстоянии от крепости, разъезжали человек двадцать верхами. Они,
казалося, казаки, но между ими находились и башкирцы, которых легко можно было
распознать по их рысьим шапкам и по колчанам. Комендант обошел свое войско,
говоря солдатам: "Ну, детушки, постоим сегодня за матушку государыню, и докажем
всему свету, что мы люди бравые и присяжные!" Солдаты громко изъявили усердие.
Швабрин стоял подле меня и пристально глядел на неприятеля. Люди, разъезжающие в
степи, заметя движение в крепости, съехались в кучку и стали между собою
толковать. Комендант велел Ивану Игнатьичу навести пушку на их толпу, и сам
приставил фитиль. Ядро зажужжало и пролетело над ними, не сделав никакого вреда.
Наездники, рассеясь, тотчас ускакали из виду, и степь опустела.
Тут явилась на валу Василиса Егоровна и с нею Маша, не хотевшая отстать от
нее. - "Ну, что?" - сказала комендантша. - "Каково идет баталья? Где же
неприятель?" - Неприятель недалече, - отвечал Иван Кузмич. - Бог даст, все будет
ладно. Что, Маша, страшно тебе? - "Нет, папенька", - отвечала Марья Ивановна; -
"дома одной страшнее". Тут она взглянула на меня и с усилием улыбнулась. Я
невольно стиснул рукоять моей шпаги, вспомня, что накануне получил ее из ее рук,
как бы на защиту моей любезной. Сердце мое горело. Я воображал себя ее рыцарем.
Я жаждал доказать, что был достоин ее доверенности, и с нетерпением стал ожидать
решительной минуты.
В это время из-за высоты, находившейся в полверсте от крепости, показались
новые конные толпы, и вскоре степь усеялась множеством людей, вооруженных
копьями и сайдаками. Между ими на белом коне ехал человек в красном кафтане, с
обнаженной саблею в руке: это был сам Пугачев. Он остановился; его окружили и,
как видно, по его повелению, четыре человека отделились и во весь опор
подскакали под самую крепость. Мы в них узнали своих изменников. Один из них
держал под шапкою лист бумаги; у другого на копье воткнута была голова Юлая,
которую, стряхнув, перекинул он к нам чрез частокол. Голова бедного калмыка
упала к ногам коменданта. Изменники кричали: "Не стреляйте; выходите вон к
государю. Государь здесь!"
"Вот я вас!" - закричал Иван Кузмич. - "Ребята! стреляй!" Солдаты наши дали
залп. Казак, державший письмо, зашатался и свалился с лошади; другие поскакали
назад. Я взглянул на Марью Ивановну. Пораженная видом окровавленной головы Юлая,
оглушенная залпом, она казалась без памяти. Комендант подозвал капрала и велел
ему взять лист из рук убитого казака. Капрал вышел в поле и возвратился, ведя
под устцы лошадь убитого. Он вручил коменданту письмо. Иван Кузмич прочел его
про себя и разорвал потом в клочки. Между тем мятежники видимо приготовлялись к
действию. Вскоре пули начали свистать около наших ушей, и несколько стрел
воткнулись около нас в землю и в частокол. "Василиса Егоровна!" - сказал
комендант. - "Здесь не бабье дело; уведи Машу; видишь: девка ни жива, ни
мертва".
Василиса Егоровна, присмиревшая под пулями, взглянула на степь, на которой
заметно было большое движение; потом оборотилась к мужу и сказала ему: "Иван
Кузмич, в животе и смерти бог волен: благослови Машу. Маша, подойди к отцу".
Маша, бледная и трепещущая, подошла к Ивану Кузмичу, стала на колени и
поклонилась ему в землю. Старый комендант перекрестил ее трижды; потом поднял и,
поцаловав, сказал ей изменившимся голосом: "Ну, Маша, будь счастлива. Молись
богу: он тебя не оставит. Коли найдется добрый человек, дай бог вам любовь да
совет. Живите, как жили мы с Василисой Егоровной. Ну, прощай. Маша. Василиса
Егоровна, уведи же ее поскорей". (Маша кинулась ему на шею, и зарыдала.) -
Поцалуемся ж и мы, - сказала заплакав комендантша. - "Прощай, мой Иван Кузмич.
Отпусти мне, коли в чем я тебе досадила! - "Прощай, прощай, матушка!" - сказал
комендант, обняв свою старуху. - "Ну, довольно! Ступайте, ступайте домой; да
коли успеешь, надень на Машу сарафан". Комендантша с дочерью удалились. Я глядел
во след Марьи Ивановны; она оглянулась и кивнула мне головой. Тут Иван Кузмич
оборотился к нам, и все внимание его устремилось на неприятеля. Мятежники
съезжались около своего предводителя, и вдруг начали слезать с лошадей. "Теперь
стойте крепко" - сказал комендант; - "ёбудет приступ..." В эту минуту раздался
страшный визг и крики; мятежники бегом бежали к крепости. Пушка наша заряжена
была картечью. Комендант подпустил их на самое близкое расстояние, и вдруг
выпалил опять. Картечь хватила в самую средину толпы. Мятежники отхлынули в обе
стороны и попятились. Предводитель их остался один впереди... Он махал саблею и,
казалось, с жаром их уговаривал... Крик и визг, умолкнувшие на минуту, тотчас
снова возобновились. "Ну, ребята", - сказал комендант; - "теперь отворяй ворота,
бей в барабан. Ребята! вперед, на вылазку, за мною!"
Комендант, Иван Игнатьич и я мигом очутились за крепостным валом; но обробелый
гарнизон не тронулся. "Что ж вы, детушки, стоите?" - закричал Иван Кузмич. -
"Умирать, так умирать: дело служивое!" В эту минуту мятежники набежали на нас и
ворвались в крепость. Барабан умолк; гарнизон бросил ружья; меня сшибли было с
ног, но я встал и вместе с мятежниками вошел в крепость. Комендант, раненый в
голову, стоял в кучке злодеев, которые требовали от него ключей. Я бросился было
к нему на помощь: несколько дюжих казаков схватили меня и связали кушаками,
приговаривая: "Вот ужо вам будет, государевым ослушникам!" Нас потащили по
улицам; жители выходили из домов с хлебом и солью. Раздавался колокольный звон.
Вдруг закричали в толпе, что государь на площади ожидает пленных и принимает
присягу. Народ повалил на площадь; нас погнали туда же.
Пугачев сидел в креслах на крыльце комендантского дома. На нем был красный
казацкий кафтан, обшитый галунами. Высокая соболья шапка с золотыми кистями была
надвинута на его сверкающие глаза. Лицо его показалось мне знакомо. Казацкие
старшины окружали его. Отец Герасим, бледный и дрожащий, стоял у крыльца, с
крестом в руках, и, казалось, молча умолял его за предстоящие жертвы. На площади
ставили наскоро виселицу. Когда мы приближились, башкирцы разогнали народ и нас
представили Пугачеву. Колокольный звон утих; настала глубокая тишина. "Который
комендант?" - спросил самозванец. Наш урядник выступил из толпы и указал на
Ивана Кузмича. Пугачев грозно взглянул на старика и сказал ему: "Как ты смел
противиться мне, своему государю?" Комендант, изнемогая от раны, собрал
последние силы и отвечал твердым голосом: "Ты мне не государь, ты вор и
самозванец, слышь ты!" Пугачев мрачно нахмурился и махнул белым платком.
Несколько казаков подхватили старого капитана и потащили к виселице. На ее
перекладине очутился верхом изувеченный башкирец, которого допрашивали мы
накануне. Он держал в руке веревку, и через минуту увидел я бедного Ивана
Кузмича вздернутого на воздух. Тогда привели к Пугачеву Ивана Игнатьича.
"Присягай" - сказал ему Пугачев - "государю Петру Феодоровичу!" - Ты нам не
государь, - отвечал Иван Игнатьич, повторяя слова своего капитана. - Ты,
дядюшка, вор и самозванец! - Пугачев махнул опять платком, и добрый поручик
повис подле своего старого начальника.
Очередь была за мною. Я глядел смело на Пугачева, готовясь повторить ответ
великодушных моих товарищей. Тогда, к неописанному моему изумлению, увидел я
среди мятежных старшин Швабрина, обстриженного в кружок и в казацком кафтане. Он
подошел к Пугачеву и сказал ему на ухо несколько слов. "Вешать его!" - сказал
Пугачев, не взглянув уже на меня. Мне накинули на шею петлю. Я стал читать про
себя молитву, принося богу искреннее раскаяние во всех моих прегрешениях и моля
его о спасении всех близких моему сердцу. Меня притащили под виселицу. "Не бось,
не бось", - повторяли мне губители, может быть, и вправду желая меня ободрить.
Вдруг услышал я крик: "Постойте, окаянные! погодите!.." Палачи остановились.
Гляжу: Савельич лежит в ногах у Пугачева. "Отец родной!" - говорил бедный
дядька. - "Что тебе в смерти барского дитяти? Отпусти его; за него тебе выкуп
дадут; а для примера и страха ради, вели повесить хоть меня старика!" Пугачев
дал знак, и меня тотчас развязали и оставили. "Батюшка наш тебя милует" -
говорили мне. В эту минуту не могу сказать, чтоб я обрадовался своему
избавлению, не скажу однако ж, чтоб я о нем и сожалел. Чувствования мои были
слишком смутны. Меня снова привели к самозванцу и поставили перед ним на колени.
Пугачев протянул мне жилистую свою руку. "Цалуй руку, цалуй руку!" - говорили
около меня. Но я предпочел бы самую лютую казнь такому подлому унижению.
"Батюшка Петр Андреич!" - шептал Савельич, стоя за мною и толкая меня. - "Не
упрямься! что тебе стоит? плюнь да поцалуй у злод... (тьфу!) поцалуй у него
ручку". Я не шевелился. Пугачев опустил руку, сказав с усмешкою: "Его благородие
знать одурел от радости. Подымите его!" - Меня подняли и оставили на свободе. Я
стал смотреть на продолжение ужасной комедии.
Жители начали присягать. Они подходили один за другим, цалуя распятие и потом
кланяясь самозванцу. Гарнизонные солдаты стояли тут же. Ротный портной,
вооруженный тупыми своими ножницами, резал у них косы. Они, отряхиваясь,
подходили к руке Пугачева, который объявлял им прощение и принимал в свою шайку.
Все это продолжалось около трех часов. Наконец Пугачев встал с кресел и сошел с
крыльца в сопровождении своих старшин. Ему подвели белого коня, украшенного
богатой сбруей. Два казака взяли его под руки и посадили на седло. Он объявил
отцу Герасиму, что будет обедать у него. В эту минуту раздался женский крик.
Несколько разбойников вытащили на крыльцо Василису Егоровну, растрепанную и
раздетую донага. Один из них успел уже нарядиться в ее душегрейку. Другие
таскали перины, сундуки, чайную посуду, белье и всю рухлядь. "Батюшки мои!" -
кричала бедная старушка. - "Отпустите душу на покаяние. Отцы родные, отведите
меня к Ивану Кузмичу". Вдруг она взглянула на виселицу и узнала своего мужа.
"Злодеи!" - закричала она в исступлении. - "Что это вы с ним сделали? Свет ты
мой, Иван Кузмич, удалая солдатская головушка! не тронули тебя ни штыки
прусские, ни пули турецкие; не в честном бою положил ты свой живот, а сгинул от
беглого каторжника!" - Унять старую ведьму! - сказал Пугачев. Тут молодой казак
ударил ее саблею по голове, и она упала мертвая на ступени крыльца. Пугачев
уехал; народ бросился за ним.
НЕЗВАНЫЙ ГОСТЬ.
Незваный гость хуже татарина.
Пословица.
Площадь опустела. Я все стоял на одном месте, и не мог привести в порядок
мысли, смущенные столь ужасными впечатлениями.
Неизвестность о судьбе Марьи Ивановны пуще всего меня мучила. Где она? что с
нею? успела ли спрятаться? надежно ли ее убежище?.. Полный тревожными мыслями, я
вошел в комендантской дом... Все было пусто; стулья, столы, сундуки были
переломаны; посуда перебита; все растаскано. Я взбежал по маленькой лестнице,
которая вела в светлицу, и в первый раз отроду вошел в комнату Марьи Ивановны. Я
увидел ее постелю, перерытую разбойниками; шкап был разломан и ограблен;
лампадка теплилась еще перед опустелым кивотом. Уцелело и зеркальцо, висевшее в
простенке... Где ж была хозяйка этой смиренной, девической кельи? Страшная мысль
мелькнула в уме моем: я вообразил ее в руках у разбойников... Сердце мое
сжалось. . . Я горько, горько заплакал, и громко произнес имя моей любезной... В
эту минуту послышался легкий шум, и из-за шкапа явилась Палаша, бледная и
трепещущая.
"Ах, Петр Андреич!" - сказала она, сплеснув руками. - "Какой денек! какие
страсти!.."
- А Марья Ивановна? - спросил я нетерпеливо, - что Марья Ивановна?
"Барышня жива" - отвечала Палаша. - "Она спрятана у Акулины Памфиловны".
- У попадьи! - вскричал я с ужасом. - Боже мой! да там Пугачев!..
Я бросился вон из комнаты, мигом очутился на улице и опрометью побежал в дом
священника, ничего не видя и не чувствуя. Там раздавались крики, хохот и
песни... Пугачев пировал с своими товарищами. Палаша прибежала туда же за мною.
Я подослал ее вызвать тихонько Акулину Памфиловну. Через минуту попадья вышла ко
мне в сени с пустым штофом в руках.
- Ради бога! где Марья Ивановна? - спросил я с неизъяснимым волнением.
"Лежит, моя голубушка, у меня на кровати, там за перегородкою" - отвечала
попадья. - "Ну, Петр Андреич, чуть было не стряслась беда, да слава богу, все
прошло благополучно: злодей только что уселся обедать, как она, моя бедняжка,
очнется да застонет!.. Я так и обмерла. Он услышал: "А кто это у тебя охает,
старуха?" Я вору в пояс: племянница моя, государь; захворала, лежит, вот уж
другая неделя. - "А молода твоя племянница?" - Молода, государь. - "А покажи-ка
мне, старуха, свою племянницу". - У меня сердце так и йокнуло, да нечего было
делать. - Изволь, государь; только девка-то не сможет встать и придти к твоей
милости. - "Ничего, старуха, я и сам пойду погляжу". И ведь пошел окаянный за
перегородку; как ты думаешь! ведь отдернул занавес, взглянул ястребиными своими
глазами! - и ничего... бог вынес! А веришь ли, я и батька мой так уж и
приготовились к мученической смерти. К счастию, она, моя голубушка, не узнала
его. Господи владыко, дождались мы праздника! Нечего сказать! бедный Иван
Кузмич! кто бы подумал!.. А Василиса-то Егоровна? А Иван-то Игнатьич? Его-то за
что?.. Как это вас пощадили? А каков Швабрин, Алексей Иваныч? Ведь остригся в
кружок и теперь у нас тут же с ними пирует! Проворен, нечего сказать! А как
сказала я про больную племянницу, так он, веришь ли, так взглянул на меня, как
бы ножом насквозь; однако не выдал, спасибо ему и за то". - В эту минуту
раздались пьяные крики гостей и голос отца Герасима. Гости требовали вина,
хозяин кликал сожительницу. Попадья расхлопоталась. "Ступайте себе домой, Петр
Андреич", - сказала она; - "теперь не до вас; у злодеев попойка идет. Беда,
попадетесь под пьяную руку. Прощайте, Петр Андреич. Что будет, то будет; авось
бог не оставит!"
Попадья ушла. Несколько успокоенный, я отправился к себе на квартиру. Проходя
мимо площади, я увидел несколько башкирцев, которые теснились около виселицы и
стаскивали сапоги с повешенных; с трудом удержал я порыв негодования, чувствуя
бесполезность заступления. По крепости бегали разбойники, грабя офицерские дома.
Везде раздавались крики пьянствующих мятежников. Я пришел домой. Савельич
встретил меня у порога. "Слава богу!" - вскричал он, увидя меня. - ёЯ было
думал, что злодеи опять тебя подхватили. Ну, батюшка Петр Андреич! веришь ли?
все у нас разграбили, мошенники: платье, белье, вещи, посуду - ничего не
оставили. Да что уж! Слава богу, что тебя живого отпустили! А узнал ли ты,
сударь, атамана?".
- Нет, не узнал; а кто же он такой?
"Как, батюшка? Ты и позабыл того пьяницу, который выманил у тебя тулуп на
постоялом дворе? Зайчий тулупчик совсем новешенький, а он, бестия, его так и
распорол, напяливая на себя!"
Я изумился. В самом деле сходство Пугачева с моим вожатым было разительно. Я
удостоверился, что Пугачев и он были одно и то же лицо, и понял тогда причину
пощады, мне оказанной. Я не мог не подивиться странному сцеплению обстоятельств;
детский тулуп, подаренный бродяге, избавлял меня от петли, и пьяница, шатавшийся
по постоялым дворам, осаждал крепости и потрясал государством!
"Не изволишь ли покушать?" - спросил Савельич, неизменный в своих привычках. -
"Дома ничего нет; пойду, пошарю, да что-нибудь тебе изготовлю".
Оставшись один, я погрузился в размышления. Что мне было делать? Оставаться в
крепости, подвластной злодею, или следовать за его шайкою было неприлично
офицеру. Долг требовал, чтобы я явился туда, где служба моя могла еще быть
полезна отечеству в настоящих, затруднительных обстоятельствах... Но любовь
сильно советовала мне оставаться при Марьи Ивановне и быть ей защитником и
покровителем. Хотя я и предвидел скорую и несомненную перемену в
обстоятельствах, но все же не мог не трепетать, воображая опасность ее
положения.
Размышления мои были прерваны приходом одного из казаков, который прибежал с
объявлением, "что-де великий государь требует тебя к себе". - Где же он? -
спросил я, готовясь повиноваться.
"В комендантском" - отвечал казак. - "После обеда батюшка наш отправился в
баню, а теперь отдыхает. Ну, ваше благородие, по всему видно, что персона
знатная: за обедом скушать изволил двух жареных поросят, а парится так жарко,
что и Тарас Курочкин не вытерпел, отдал веник Фомке Бикбаеву, да насилу холодной
водой откачался. Нечего сказать: все приемы такие важные... А в бане, слышно,
показывал царские свои знаки на грудях: на одной двуглавый орел, величиною с
пятак, а на другой персона его".
Я не почел нужным оспоривать мнения казака и с ним вместе отправился в
комендантской дом, заране воображая себе свидание с Пугачевым, и стараясь
предугадать, чем оно кончится. Читатель легко может себе представить, что я не
был совершенно хладнокровен.
Начинало смеркаться, когда пришел я к комендантскому дому. Виселица с своими
жертвами страшно чернела. Тело бедной комендантши все еще валялось под крыльцом,
у которого два казака стояли на карауле. Казак, приведший меня, отправился про
меня доложить, и тотчас же воротившись ввел меня в ту комнату, где накануне так
нежно прощался я с Марьей Ивановною.
Необыкновенная картина мне представилась: за столом, накрытым скатертью и
установленным штофами и стаканами, Пугачев и человек десять казацких старшин
сидели, в шапках и цветных рубашках, разгоряченные вином, с красными рожами и
блистающими глазами. Между ими не было ни Швабрина, ни нашего урядника,
новобраных изменников. "А, ваше благородие!" - сказал Пугачев, увидя меня. -
"Добро пожаловать; честь и место, милости просим". Собеседники потеснились. Я
молча сел на краю стола. Сосед мой, молодой казак, стройный и красивый, налил
мне стакан простого вина, до которого я не коснулся. С любопытством стал я
рассматривать сборище. Пугачев на первом месте сидел, облокотясь на стол и
подпирая черную бороду своим широким кулаком. Черты лица его, правильные и
довольно приятные, не изъявляли ничего свирепого. Он часто обращался к человеку
лет пятидесяти, называя его то графом, то Тимофеичем, а иногда величая его
дядюшкою. Все обходились между собою как товарищи, и не оказывали никакого
особенного предпочтения своему предводителю. Разговор шел об утреннем приступе,
об успехе возмущения и о будущих действия. Каждый хвастал, предлагал свои мнения
и свободно оспоривал Пугачева. И на сем-то странном военном совете решено было
идти к Оренбургу: движение дерзкое, и которое чуть было не увенчалось
бедственным успехом! Поход был объявлен к завтрешнему дню. "Ну, братцы", -
сказал Пугачев - "затянем-ка на сон грядущий мою любимую песенку. Чумаков!
начинай!" - Сосед мой затянул тонким голоском заунывную бурлацкую песню, и все
подхватили хором:
Не шуми, мати зеленая дубровушка,
Не мешай мне доброму молодцу думу думати.
Что заутра мне доброму молодцу в допрос идти
Перед грозного судью, самого царя.
Еще станет государь-царь меня спрашивать:
Ты скажи, скажи, детинушка крестьянский сын,
Уж как с кем ты воровал, с кем разбой держал,
Еще много ли с тобой было товарищей?
Я скажу тебе, надежа православный царь,
Всее правду скажу тебе, всю истину,
Что товарищей у меня было четверо:
Еще первый мой товарищ темная ночь,
А второй мой товарищ булатный нож,
А как третий-то товарищ, то мой добрый конь,
А четвертый мой товарищ, то тугой лук,
Что рассыльщики мои, то калены стрелы.
Что возговорит надежа православный царь:
Исполать тебе, детинушка крестьянский сын,
Что умел ты воровать, умел ответ держать!
Я за то тебя, детинушка, пожалую
Середи поля хоромами высокими,
Что двумя ли столбами с перекладиной.
Невозможно рассказать, какое действие произвела на меня эта простонародная
песня про виселицу, распеваемая людьми, обреченными виселице. Их грозные лица,
стройные голоса, унылое выражение, которое придавали они словам и без того
выразительным, - все потрясало меня каким-то пиитическим ужасом.
Гости выпили еще по стакану, встали изо стола и простились с Пугачевым. Я
хотел за ними последовать, но Пугачев сказал мне: "Сиди; я хочу с тобою
переговорить". - Мы остались глаз на глаз.
Несколько минут продолжалось обоюдное наше молчание. Пугачев смотрел на меня
пристально, изредко прищуривая левый глаз с удивительным выражением плутовства и
насмешливости. Наконец он засмеялся, и с такою непритворной веселостию, что и я,
глядя на него, стал смеяться, сам не зная чему.
"Что, ваше благородие?" - сказал он мне. - "Струсил ты, признайся, когда
молодцы мои накинули тебе веревку на шею? Я чаю, небо с овчинку показалось... А
покачался бы на перекладине, если бы не твой слуга. Я тотчас узнал старого
хрыча. Ну, думал ли ты, ваше благородие, что человек, который вывел тебя к
умету, был сам великий государь? (Тут он взял на себя вид важный и
таинственный.) Ты крепко передо мною виноват" - продолжал он; - "но я помиловал
тебя за твою добродетель, за то, что ты оказал мне услугу, когда принужден я был
скрываться от своих недругов. То ли еще увидишь! Так ли еще тебя пожалую, когда
получу свое государство! Обещаешься ли служить мне с усердием?"
Вопрос мошенника и его дерзость показались мне так забавны, что я не мог не
усмехнуться.
"Чему ты усмехаешься? - спросил он меня нахмурясь. - "Или ты не веришь, что я
великий государь? Отвечай прямо".
Я смутился: признать бродягу государем - был я не в состоянии: это казалось
мне малодушием непростительным. Назвать его в глаза обманщиком - было
подвергнуть себя погибели; и то, на что был я готов под виселицею в глазах всего
народа и в первом пылу негодования, теперь казалось мне бесполезной
хвастливостию. Я колебался. Пугачев мрачно ждал моего ответа. Наконец (и еще
ныне с самодовольствием поминаю эту минуту) чувство долга восторжествовало во
мне над слабостию человеческою. Я отвечал Пугачеву: Слушай; скажу тебе всю
правду. Рассуди, могу ли я признать в тебе государя? Ты человек смышленый: ты
сам увидел бы, что я лукавствую.
"Кто же я таков, по твоему разумению?"
- Бог тебя знает; но кто бы ты ни был, ты шутишь опасную шутку.
Пугачев взглянул на меня быстро. "Так ты не веришь", - сказал он, - "чтоб я
был государь Петр Федорович? Ну, добро. А разве нет удачи удалому? Разве в
старину Гришка Отрепьев не царствовал? Думай про меня что хочешь, а от меня не
отставай. Какое тебе дело до иного-прочего? Кто ни поп, тот батька. Послужи мне
верой и правдою, и я тебя пожалую и в фельдмаршалы и в князья. Как ты думаешь?"
- Нет, - отвечал я с твердостию. - Я природный дворянин; я присягал государыне
императрице: тебе служить не могу. Коли ты в самом деле желаешь мне добра, так
отпусти меня в Оренбург.
Пугачев задумался. "А коли отпущу" - сказал он - "так обещаешься ли по крайней
мере против меня не служить?"
- Как могу тебе в этом обещаться? - отвечал я. - Сам знаешь, не моя воля:
велят идти против тебя - пойду, делать нечего. Ты теперь сам начальник; сам
требуешь повиновения от своих. На что это будет похоже, если я от службы
откажусь, когда служба моя понадобится? Голова моя
...Поділитися у соцмережах
