Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
...ский бунт -
бес"с"мысленный и беспощадный. Те, которые замышляют у нас невозможные
перевороты, или молоды и не знают нашего народа, или уж люди жестокосердые, коим
чужая головушка полушка, да и своя шейка копейка.
Пугачев бежал преследуемый Ив. Ив. Михельсоном. Вскоре узнали мы о совершенном
его разбитии. - Наконец Гринев получил от своего генерала известие о поимке
самозванца, а вместе и повеление остановиться. Наконец мне можно было ехать
домой. Я был в восторге; но странное чувство омрачало мою радость.
Примечания
(1) в рукописи было: Вдруг странная мысль мелькнула в голове моей:
(2) далее в рукописи было:
- Ну, Савельич, - сказал я ему, - отдай же мне теперь половину; а остальное
возьми себе. Я еду из города на несколько дней.
- Куда это? - спросил он с изумлением.
- Куда бы ни было, не твое дело, - отвечал я с нетерпением, - делай что тебе
говорят, и не умничай.
- Батюшка Петр Андре"ич"! - сказал добрый дядька и т. д.
(3) далее в рукописи было:
Я направил путь к Бердской слободе, пристанищу Пугачева. Прямая дорога занесена
была снегом; но по всей степи видны были конские следы, ежедневно обновляемые. Я
ехал крупной рысью. Савельич едва мог следовать за мною издали, и кричал мне
поминутно: "ёПотише, сударь, ради бога потише. Проклятая клячонка моя не
успевает за твоим долгоногим бесом. Куда спешишь? Добро бы на пир, а то под
обух, того и гляди..."
Вскоре засверкали Бердские огни. Я поехал прямо на них.ё "Куда, куда ты? -
кричал Савельич, догоняя меня, - это горят огни у разбойников. Объедем их пока
нас не увидали. Петр Андре"ич" - батюшка Петр Андре"ич"!.. не погуби! Господи
владыко... пропадет мое дитя!"
Мы подъехали к оврагам, естественным укреплениям слободы. Савельич от меня не
отставал, не прерывая жалобных своих молений. Вдруг увидел я прямо перед собой
передовой караул. Нас окликали, и человек пять мужиков, вооруженных дубинами,
окружили нас. Я объявил им, что еду из Оренбурга к их начальнику. Один из них
взялся меня проводить, сел верьхом на башкирскую лошадь и поехал со мною в
слободу. Савельич, онемев от изумления, кое как поехал вслед за нами.
Мы перебрались через овраг и въехали в слободу. Во всех избах горели огни. Шум
и крики раздавались везде. На улице я встретил множество народу; но никто в
темноте меня не заметил, и не узнал во мне оренбургского офицера. Вожатый привез
меня прямо к избе, стоявшей на углу перекрестка. "Вот и дворец" - сказал он,
слезая с лошади, - "сейчас о тебе доложу". Он вошел в избу. Савельич меня
догнал: я взглянул на него; старик крестился, читая про себя молитву. Я
дожидался долго; наконец вожатый воротился и сказал мне: "Ступай, наш батюшка
велел тебя впустить".
Я сошел с лошади, отдал ее держать Савельичу, а сам вошел в избу, или во
дворец, как называл ее мужик. Она освещена была двумя сальными свечами и т. д.
(4) далее в рукописи следовало:
Я отвечал, что имею лично до него дело, и что прошу его принять меня наедине.
Пугачев обратился к своим товарищам и велел им выдти. Все послушались кроме
двух, которые не тронулись с места. И т. д.
(5) далее в рукописи следовало:
Не смотря на чувства исключительно меня волновавшие, общество в котором я так
нечаянно очутился, сильно развлекало мое воображение, и я на минуту позабыл о
причине, приведшей меня в пристанище бунтовщиков. Пугачев мне сам напомнил о том
своим вопросом: "От кого и зачем ты ко мне послан?"
"Я приехал сам от себя", - отвечал я; - "прибегаю к твоему суду. Жалуюсь на
одного из твоих людей, и прошу тебя защитить сироту, которую он обижает".
Глаза у Пугачева засверкали. И т. д.
(6) в рукописи следовало:
"Добро", - сказал Пугачев. - "Дело твое разберем завтра, а теперь скажи, в каком
состоянии ваш город".
- Слава богу, - отвечал я; - все благополучно. И т. д.
(7) в рукописи следовало:
Сам в могилу смотришь, а других губишь: офицер к нам волею приехал, а ты уж и
вешать его. Разве мало крови на твоей совести?" И т. д.
(8) в рукописи следовало:
Я вышел вместе с ними. Савельич стоял у ворот, держа наших лошадей. По
распоряжению Хлопуши, караульный отвел меня в приказную избу, где меня оставили
с Савельичем взаперти. Дядька был в таком изумлении и т. д.
(9) к этому месту относится "Пропущенная глава", отброшенная Пушкиным и
сохранившаяся только в черновом автографе
(10) Глава эта не включена в окончательную редакцию "Капитанской дочки" и
сохранилась а черновой рукописи, где названа "Пропущенная глава". В тексте этой
главы Гринев называется Буланиным , а Зурин - Гриневым .
КИРДЖАЛИ
ПОВЕСТЬ
Кирджали был родом булгар. Кирджали на турецком языке значит витязь, удалец.
Настоящего его имени я не знаю.
Кирджали своими разбоями наводил ужас на всю Молдавию. Чтоб дать об нем
некоторое понятие, расскажу один из его подвигов. Однажды ночью он и арнаут
Михайлаки напали вдвоем на булгарское селение. Они зажгли его с двух концов, и
стали переходить из хижины в хижину. Кирджали резал, а Михайлаки нес добычу. Оба
кричали: Кирджали! Кирджали! Все селение разбежалось.
Когда Александр Ипсиланти обнародовал возмущение и начал набирать себе войско,
Кирджали привел к нему несколько старых своих товарищей. Настоящая цель этерии
была им худо известна, но война представляла случай обогатиться на счет турков,
а может быть и молдаван, - и это казалось им очевидно.
Александр Ипсиланти был лично храбр, но не имел свойств нужных для роли, за
которую взялся так горячо и так неосторожно. Он не умел сладить с людьми,
которыми принужден был предводительствовать. Они не имели к нему ни уважения, ни
доверенности. После несчастного сражения, где погиб цвет греческого юношества,
Иордаки Олимбиоти присоветовал ему удалиться, и сам заступил его место.
Ипсиланти ускакал к границам Австрии, и оттуда послал свое проклятие людям,
которых называл ослушниками, трусами и негодяями. Эти трусы и негодяи, большею
частию, погибли в стенах монастыря Секу или на берегах Прута, отчаянно защищаясь
противу неприятеля вдесятеро сильнейшего.
Кирджали находился в отряде Георгия Кантакузина, о котором можно повторить то
же самое, что сказано о Ипсиланти. Накануне сражения под Скулянами, Кантакузин
просил у русского начальства позволение вступить в наш карантин. Отряд остался
без предводителя; но Кирджали, Сафианос, Кантагони и другие не находили никакой
нужды в предводителе.
Сражение под Скулянами, кажется, никем не описано во всей его трогательной
истине. Вообразите себе 700 человек арнаутов, албанцев, греков, булгар и всякого
сброду, не имеющих понятия о военном искусстве и отступающих в виду пятнадцати
тысяч турецкой конницы. Этот отряд прижался к берегу Прута, и выставил перед
собою две маленькие пушечки, найденные в Яссах на дворе господаря, и из которых,
бывало, палили во время имянинных обедов. Турки рады были бы действовать
картечью, но не смели без позволения русского начальства: картечь непременно
перелетела бы на наш берег. Начальник карантина (ныне уже покойник), сорок лет
служивший в военной службе, отроду не слыхивал свиста пуль, но тут бог привел
услышать. Несколько их прожужжали мимо его ушей. Старичок ужасно рассердился, и
разбранил за то маиора Охотского пехотного полка, находившегося при карантине.
Маиор, не зная что делать, побежал к реке, за которой гарцовали делибаши, и
погрозил им пальцем. Делибаши, увидя это, повернулись и ускакали, а за ними и
весь турецкий отряд. Маиор, погрозивший пальцем, назывался Хорчевский. Не знаю,
что с ним сделалось.
На другой день, однако ж, турки атаковали этеристов. Не смея, употреблять ни
картечи, ни ядер, они решились, вопреки своему обыкновению, действовать холодным
оружием. Сражение было жестоко. Резались атаганами. Со стороны турков замечены
были копья, дотоле у них не бывалые; эти копья были русские: некрасовцы
сражались в их рядах. Этеристы, с разрешения нашего государя, могли перейти
Прут, и скрыться в нашем карантине. Они начали переправляться. Кантагони и
Сафьянос остались последние на турецком берегу. Кирджали, раненый накануне,
лежал уже в карантине. Сафьянос был убит. Кантагони, человек очень толстый,
ранен был копьем в брюхо. Он одной рукою поднял саблю, другою схватился за
вражеское копье, всадил его в себя глубже, и таким образом мог достать саблею
своего убийцу, с которым вместе и повалился.
Все было кончено. Турки остались победителями. Молдавия была очищена. Около
шестисот арнаутов рассыпались по Бессарабии; не ведая, чем себя прокормить, они
все ж были благодарны России за ее покровительство. Они вели жизнь праздную, но
не беспутную. Их можно всегда было видеть в кофейнях полутурецкой Бессарабии, с
длинными чубуками во рту, прихлебывающих кофейную гущу из маленьких чашечек. Их
узорные куртки и красные востроносые туфли начинали уж изнашиваться, но хохлатая
скуфейка все же еще надета была на бекрень, а атаганы и пистолеты все еще
торчали из-за широких поясов. Никто на них не жаловался. Нельзя было и подумать,
чтоб эти мирные бедняки были известнейшие клефты Молдавии, товарищи грозного
Кирджали, и чтоб он сам находился между ими.
Паша, начальствовавший в Яссах, о том узнал, и на основании мирных договоров,
потребовал от русского начальства выдачи разбойника.
Полиция стала доискиваться. Узнали, что Кирджали в самом деле находится в
Кишиневе. Его поймали в доме беглого монаха, вечером, когда он ужинал, сидя в
потемках с семью товарищами. Кирджали засадили под караул. Он не стал скрывать
истины, и признался, что он Кирджали. "Но, - прибавил он, - с тех пор, как я
перешел за Прут, я не тронул ни волоса чужого добра, не обидел и последнего
цыгана. Для турков, для молдаван, для валахов я конечно разбойник, но для
русских я гость. Когда Сафианос, расстреляв всю свою картечь, пришел к нам в
карантин, отбирая у раненых для последних зарядов пуговицы, гвозди, цепочки и
набалдашники с атаганов, я отдал ему двадцать бешлыков, и остался без денег. Бог
видит, что я, Кирджали, жил подаянием! За что же теперь русские выдают меня моим
врагам?" После того Кирджали замолчал и спокойно стал ожидать разрешения своей
участи.
Он дожидался не долго. Начальство, не обязанное смотреть на разбойников с их
романтической стороны, и убежденное в справедливости требования, повелело
отправить Кирджали в Яссы.
Человек с умом и сердцем, в то время неизвестный молодой чиновник, ныне
занимающий важное место, живо описывал мне его отъезд.
У ворот острога стояла почтовая каруца... (Может быть, вы не знаете, что такое
каруца. Это низенькая, плетеная тележка, в которую еще недавно впрягались
обыкновенно шесть или восемь клячонок. Молдаван в усах и в бараньей шапке, сидя
верхом на одной из них, поминутно кричал и хлопал бичом, и клячонки его бежали
рысью довольно крупной. Если одна из них начинала приставать, то он отпрягал ее
с ужасными проклятиями, и бросал на дороге, не заботясь об ее участи. На
обратном пути он уверен был найти ее на том же месте, спокойно пасущуюся на
зеленой степи. Нередко случалось, что путешественник, выехавший из одной станции
на осьми лошадях, приезжал на другую на паре. Так было лет пятнадцать тому
назад. Ныне в обрусевшей Бессарабии переняли русскую упряжь и русскую телегу.)
Таковая каруца стояла у ворот острога в 1821 году, в одно из последних чисел
сентября месяца. Жидовки, спустя рукава и шлепая туфлями, арнауты в своем
оборванном и живописном наряде, стройные молдаванки с черноглазыми ребятами на
руках окружали каруцу. Мужчины хранили молчание, женщины с жаром чего-то
ожидали.
Ворота отворились, и несколько полицейских офицеров вышли на улицу; за ними
двое солдат вывели скованного Кирджали.
Он казался лет тридцати. Черты смуглого лица его были правильны и суровы. Он
был высокого росту, широкоплеч, и вообще в нем изображалась необыкновенная
физическая сила. Пестрая чалма наискось покрывала его голову, широкий пояс
обхватывал тонкую поясницу; долиман из толстого синего сукна, широкие складки
рубахи, падающие выше колен, и красивые туфли составляли остальной его наряд.
Вид его был горд и спокоен.
Один из чиновников, краснорожий старичок, в полинялом мундире, на котором
болтались три пуговицы, прищемил оловянными очками багровую шишку, заменявшую у
него нос, развернул бумагу и, гнуся, начал читать на молдавском языке. Время от
времени он надменно взглядывал на скованного Кирджали, к которому, повидимому,
относилась бумага. Кирджали слушал его со вниманием. Чиновник кончил свое
чтение, сложил бумагу, грозно прикрикнул на народ, приказав ему раздаться - и
велел подвезти каруцу. Тогда Кирджали обратился к нему, и сказал ему несколько
слов на молдавском языке; голос его дрожал, лицо изменилось; он заплакал и
повалился в ноги полицейского чиновника, загремев своими цепями. Полицейский
чиновник, испугавшись, отскочил; солдаты хотели было приподнять Кирджали, но он
встал сам, подобрал свои кандалы, шагнул в каруцу и закричал: Гайда! Жандарм
сел подле него, молдаван хлопнул бичом, и каруца покатилась.
- Что это говорил вам Кирджали? - спросил молодой чиновник у полицейского.
- Он (видите-с) просил меня, - отвечал, смеясь, полицейский, - чтоб я
позаботился о его жене и ребенке, которые живут недалече от Килии в болгарской
деревне - он боится, чтоб и они из-за него не пострадали. Народ глупый-с.
Рассказ молодого чиновника сильно меня тронул. Мне было жаль бедного Кирджали.
Долго не знал я ничего об его участи. Несколько лет уже спустя, встретился я с
молодым чиновником. Мы разговорились о прошедшем.
- А что ваш приятель Кирджали? - спросил я, - не знаете ли, что с ним
сделалось?
- Как не знать, - отвечал он, и рассказал мне следующее:
Кирджали, привезенный в Яссы, представлен был паше, который присудил его быть
посажену на кол. Казнь отсрочили до какого-то праздника. Покаместь заключили его
в тюрьму.
Невольника стерегли семеро турок (люди простые и в душе такие же разбойники,
как и Кирджали); они уважали его, и с жадностию, общею всему Востоку, слушали
его чудные рассказы.
Между стражами и невольником завелась тесная связь. Однажды Кирджали сказал
им: Братья! час мой близок. Никто своей судьбы не избежит. Скоро я с вами
расстанусь. Мне хотелось бы вам оставить что-нибудь на память.
Турки развесили уши.
- Братья, - продолжал Кирджали, - три года тому назад, как я разбойничал с
покойным Михайлаки, мы зарыли в степи недалече от Ясс котел с гальбинами.
Видно ни мне, ни ему не владеть этим кладом. Так и быть: возьмите его себе и
разделите полюбовно.
Турки чуть с ума не сошли. Пошли толки, как им будет найти заветное место?
Думали, думали и положили, чтобы Кирджали сам их повел.
Настала ночь. Турки сняли оковы с ног невольника, связали ему руки веревкою, и
с ним отправились из города в степь.
Кирджали их повел, держась одного направления, от одного кургана к другому.
Они шли долго. Наконец Кирджали остановился близ широкого камня, отмерил
двадцать шагов на полдень, топнул и сказал: здесь.
Турки распорядились. Четверо вынули свои атаганы и начали копать землю. Трое
остались на страже. Кирджали сел на камень, и стал смотреть на их работу.
- Ну что? скоро ли? - спрашивал он, - дорылись ли?
- Нет еще, - отвечали турки, и работали так, что пот лил с них градом.
Кирджали стал оказывать нетерпение.
- Экой народ, - говорил он. - И землю-то копать порядочно не умеют. Да у меня
дело было бы кончено в две минуты. Дети! развяжите мне руки, дайте атаган.
Турки призадумались, и стали советоваться. - Что же? (решили они) развяжем ему
руки, дадим атаган. Что за беда? Он один, нас семеро. - И турки развязали ему
руки и дали ему атаган.
Наконец Кирджали был свободен и вооружен. Что-то должен он был
почувствовать!.. Он стал проворно копать, сторожа ему помогали... Вдруг он в
одного из них вонзил свой атаган и, оставя булат в его груди, выхватил из-за его
пояса два пистолета.
Остальные шесть, увидя Кирджали вооруженного двумя пистолетами, разбежались.
Кирджали ныне разбойничает около Ясс. Недавно писал он господарю, требуя от
него пяти тысяч левов, и грозясь, в случае неисправности в платеже, зажечь
Яссы, и добраться до самого господаря. Пять тысяч левов были ему доставлены.
Каков Кирджали?
"МАРЬЯ ШОНИНГ"
Анна Г."арлин" к Марьи Ш."онинг."
25 апр.
W.
Милая Марья.
Что с тобою делается? Уж более четырех месяцев не получала я от тебя ни
строчки. Здарова ли ты? Кабы [не] всегдашние хлопоты, я бы уж побывала у тебя в
гостях; но ты знаешь: 12 миль не шутка. Без меня хозяйство станет; Фриц в нем
ничего не смыслит - настоящий ребенок. Уж не вышла ли ты за муж? Нет, верно ты б
обо мне вспомнила - и порадовала свою подругу вестию о своем счастии. В
последнем письме ты писала, что твой бедный отец все еще хворает; надеюсь, что
весна ему помогла и что теперь ему легче. - О себе скажу, что я, слава богу,
здарова и счастлива. Работа идет по маленьку, но я все еще не умею ни
запрашивать, ни торговаться. А надобно будет выучиться. Фриц также довольно
здоров, но с некоторых пор деревянная нога начинает его беспокоить. - Он мало
ходит, а в ненастное время крехтит да охает. Впрочем, он попрежнему весел;
попрежнему любит выпить стакан вина, и все еще не досказал мне историю о своих
походах. Дети ростут и хорошеют. Франк становится молодец. Вообрази, милая
Марья, что уж он бегает за девочками, - каков? - а ему нет еще и трех лет А
какой забияка! Фриц не может им налюбоваться, и ужасно его балует; вместо того,
чтоб ребенка унимать, он еще его подстрекает, и радуется всем его проказам. Мина
гораздо степеннее; правда - она годом старше. - Я начала уж учить ее азбуке. Она
очень понятлива и кажется будет хороша собою. Но что в красоте? была бы добра и
разумна, - тогда верно будет и счастлива.
P. S. Посылаю тебе в гостинец касынку; обнови ее, милая М."арья", в будущее
воскресение, когда пойдешь в церковь. Это подарок Фрица; но красный цвет идет
более к твоим черным волосам, нежели к моим светлорусым. Мужчины этого не
понимают. Им все равно что голубое, что красное. Прости, милая Марья, я с тобою
заболталась. - Отвечай же мне поскорее. Батюшке засвидетельствуй мое искреннее
почтение. Напиши мне, каково его здоровье. - Век не забуду, что я провела три
года под его кровлею, и что он обходился со мною, бедной сироткою, не как с
наемной служанкою - а как с дочерью. Мать нашего пастора советует ему
употреблять вместо чаю красный бедринец, цветок очень обыкновенный, - я отыскала
и латинское его название, - всякой аптекарь тебе укажет его. -
Марья Ш."онинг" к Анне Г."арлин."
28 апреля
Я получила письмо твое в прошлую пятницу, (прочла только сегодня). Бедный отец
мой скончался в тот самый день, в шесть часов поутру - вчера были похороны.
Я никак не воображала, чтобы смерть была так близка. Во все последнее время
ему было гораздо легче - и г. Кельц имел надежду на совершенное его
выздоровление. В понедельник он даже гулял по нашему садику, и дошел до колодезя
не задохнувшись. Возвратясь в комнату, он почувствовал легкой озноб, я уложила
его и побежала к г. Кельцу - его не было дома. Возвратясь к отцу, я нашла его в
усыплении - я подумала, что сон успокоит его совершенно. - Г. Кельц пришел
вечером. - Он осмотрел больного и был недоволен его состоянием. Он прописал ему
новое лекарство. Ночью отец проснулся и просил есть - я дала ему супу; он
хлебнул одну ложку и более не захотел. Он опять впал в усыпление. - На другой
день с ним сделались спазмы. - Г. Кельц от него не отходил. К вечеру боль
унялась - но им овладело такое беспокойство, что он пяти минут сряду не мог
лежать в одном положении- я должна была поворачивать его с боку на бок.... Перед
утром он утих - - и часа два лежал в усыплении. - Г. Кельц вышел, сказав мне,
что воротится часа через два. - Вдруг - отец мой приподнялся и позвал меня. - Я
к нему подошла и спросила, что ему надобно. Он сказал мне: "Марья, что так
темно? - открой ставни". - Я испугалась; и сказала ему: "Батюшка! разве вы не
видите... ставни открыты". - Он стал искать около себя, схватил меня за руку и
сказал: "Марья! Марья, мне очень дурно - я умираю... дай, благословлю тебя -
поскорее". - Я бросилась на колени, и положила его руку себе на голову. - - Он
сказал: "Господь, награди ее; - господь, тебе ее поручаю". - - Он замолк - рука
вдруг отяжелела. Я подумала, что он опять заснул, и несколько минут не смела
шевельнуться. Вдруг вошел г. Кельц, снял с моей головы руку его - и сказал мне:
"Теперь оставьте его, подите в свою комнату". - Я взглянула: отец лежал бледный
и недвижный. - Все было кончено.
Добрый г. Кельц целые два дня не выходил из нашего дома и все распорядил,
потому что я была не в силах. - В последние дни я одна ходила за больным, некому
было меня сменить. Часто я вспоминала о тебе и горько сожалела, что тебя с нами
не было...
Вчера я встала с постели и пошла было за гробом; но мне стало вдруг дурно. Я
стала на колена, чтобы издали с ним прости"ться." Фрау Ротберх сказала: какая
комедиянтка! Вообрази, милая Анна, что слова эти возвратили мне силу. Я пошла за
гробом удивительно легко. В церкве, мне казалось, было чрезвычайно светло, и все
кругом меня шаталось. Я не плакала. Мне было душно, и мне все хотелось смеяться.
Его снесли на кладбище, что за церковью св. Якова, и при мне опустили в
могилу. Мне вдруг захотелось тогда ее разрыть, потому что я с ним не совсем
простилась. Но многие еще гуляли по кладбищу, и я боялась, чтоб фрау Ротберх не
сказала опять: какая комедьянка.
Какая жестокость не позволять дочери проститься с мертвым отцом, как ей
вздумается.-
Возвратясь домой, я нашла чужих людей, которые сказали мне, что надобно
запечатать все имение - и бумаги покойного отца. Они оставили мне мою комнатку,
только вынесли из нее все, кроме кровати и одного стула. - Завтра воскресение. -
Я не обновлю твоей косынк"и", но очень тебя за нее благодарю. Кланяюсь твоему
мужу, Франка и "Ми"ни цалую. Прощай.
Пишу стоя у окошка, а чернильницу заняла у соседей.
Марья Ш."онинг" к Анне Г."арлин."
Милая Анна.
Вчера пришел ко мне чиновник и объявил, что все имение покойного отца моего
должно продаваться с публичного торгу, в пользу городовой казны, за то, что он
был обложен не по состоянию, и что по описи имения оказался он гораздо богаче,
нежели думали. Я тут ничего не понимаю. В последнее время мы очень много тратили
на лекарство. У меня всего на расход осталось 23 талера, - я показала их
чиновникам, которые однако ж сказали, чтоб я деньги эти взяла себе, - потому что
закон их не требует. -
Дом наш будет продаваться на будущей недели; и я не знаю куда мне деться. - Я
ходила к г. бургмейстеру, - он принял меня хорошо, но на мои просьбы отвечал,
что он ничего не может для меня сделать. Не знаю, куда мне определиться. Если
нужна тебе служанка, то напиши мне; ты знаешь, что я могу тебе помогать в
хозяйстве и в рукоделии, а сверх того буду смотреть за детьми, и за Фр"ице"м,
если он занеможет. - За больными ходить я научилась. Пожалуйста, напиши, нужна
ли я тебе. И не совестись. Я уверена, что отношения наши от того "ни" мало не
переменятся и что ты будешь для меня все та же добрая и снисходительная подруга.
Домик старого Шонинга полон был народу. Толпа теснилась около стола, за
которым председательствовал оценщик. Он кричал: "Байковый камзол с медными
пуговицами... ** "талеров". Раз, - два... - Никто более - Байковый камзол **
"талеров" - три". Камзол перешел в руки нового своего владельца.
Покупщики осматривали с хулой и любопытством вещи выставленные на торг. Фрау
Ротберх рассматривала черное белье, не вымытое после смерти Шонинга; она
теребила его, отряхивала, повторяя: дрянь, ветошь, лохмотья, - и надбавляла по
грошам. Трактирщик Гирц купил две серебряные ложки, пол-дюжину салфеток и две
фарфоровые чашки. Кровать, на которой умер Шонинг, куплена была Каролиной Шмидт,
девушкой сильно нарумяненной, виду скромного и смиренного.
Марья, бледная как тень, стояла тут же, безмолвно смотря на расхищение бедного
своего имущества. Она держала в руке ** талеров, готовясь купить что-нибудь, и
не имела духа перебивать добычу у покупщиков. - - Народ выходил, унося
приобретенное. Оставались непроданными два портретика в рамах, замаранных мухами
и некогда вызолоченных. На одном изображен был Шонинг молодым человеком в
красном кафтане. - На другом Христина, жена его, с собачкою на руках. Оба
портрета были нарисованы резко и ярко. - Гирц хотел купить и их, чтобы повесить
в угольной комнате своего трахтира, потому что стены были слишком голы. Портреты
оценены были в ** "талеров". Гирц вынул кошелек. В это время Марья превозмогла
свою робость и дрожащим голосом надбавила цену. Гирц бросил на нее презрительный
взгляд, и начал торговаться. - Мало по малу цена возросла до **. Марья дала
наконец **. Гирц отступился; и портреты остались за нею. Она отдала деньги,
остальные спрятала в карман, взяла портреты и вышла из дому, недождавшись конца
аукциону.
Когда Марья вышла на улицу с портретом в каждой руке, она остановилась в
недоумении: куда ей было идти?....
Молодой человек в золотых очках, подошел к ней и очень вежливо вызвался
отнести портреты, куда ей будет угодно...
- Я очень вам благодарна... я, право, не знаю. - И Марья думала, куда бы ей
отнести портреты, покаместь она сама без места. -
Молодой человек подождал несколько секунд, и пошел своею дорогою, - а Марья
решилась отнести портреты к лекарю Кельцу.
"НА УГЛУ МАЛЕНЬКОЙ ПЛОЩАДИ..."
ГЛАВА I.
Votre coeur est l'йроnge imbibйе de fiel et de vinaigre.
Correspondance inйdite
На углу маленькой площади, перед деревянным домиком, стояла карета, явление
редкое в сей отдаленной части города. Кучер спал лежа на козлах, а форейтор
играл в снежки с дворовыми мальчишками.
В комнате, убранной со вкусом и роскошью, на диване, обложенная подушками,
одетая с большой изысканностию, лежала бледная дама, уж не молодая, но еще
прек
...Поділитися у соцмережах
