Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
... дама!..
Лизавета Ивановна вышла замуж за очень любезного молодого человека; он где-то
служит и имеет порядочное состояние: он сын бывшего управителя у старой графини.
У Лизаветы Ивановны воспитывается бедная родственница.
Томский произведен в ротмистры и женится на княжне Полине.
"ПОВЕСТЬ ИЗ РИМСКОЙ ЖИЗНИ"
Цезарь путешествовал, мы с Т."итом" Пет"ронием" следовали за ним издали. По
захождении солнца [рабы стави"ли"] шатер, расставляли постели, мы ложились
пировать и весело беседовали; на заре снова пускались в дорогу, и сладко
засыпали каждый в лектике своей, утомленные жаром и ночными наслаждениями. -
Мы достигли Кум и уже думали пускаться далее, как явился к нам посланный от
Нерона. - Он принес Петронию повеление Цезаря возвратиться в Рим и там ожидать
решения своей участи - в следствии ненавистного обвинения.
Мы были поражены ужасом. - Один Петр."оний" равнодушно выслушал свой приговор,
отпустил гонца с подарком и объявил нам свое намерение остановиться в Кумах. -
Он послал своего любимого раба выбрать и нанять ему дом и стал ожидать его
возвращения в кипарисной роще, посвященной Эвменидам.
Мы окружили его с беспокойством. Флавий Аврелий спросил - Долго ли думал он
оставаться в Кумах, и не страшится ли раздражить Нерона ослушанием?
- Я не только не думаю ослушаться его, отвечал П"етроний" с улыбкою, но даже
намерен предупредить его желания - Но вам, друзья мои, советую возвратиться. -
Путник в ясный день отдыхает под тению дуба, но во время грозы от него
благоразумно удаляется, страшась ударов молнии. -
Мы все изъявили желание с ним остаться и Петроний ласково нас благодарил. -
Слуга возвратился - и повел нас в дом уже им выбранный. - Он находился в
предместии города. - Им управлял старый отпущенник в отсутствии хозяина, уже
давно покинувшего Италию. Несколько рабов под его надзором заботились о чистоте
комнат и садов. В широких сенях нашли мы кумиры девяти Муз, у дверей стояли два
кентавра.
П."етроний" остановился у мраморного порога и прочел начертанное на нем
приветствие: Здравствуй! Печальная улыбка изобразилась на лице его. - Старый
управитель повел его в Вивлиофику, где осмотрели мы несколько свитков и вошли
потом в спальню хозяина. Она убрана была просто. - В ней находились только 2
семейные статуи. - Одна изображала матрону, сидящую в креслах, другая девочку,
играющую [мячем]. На столике подле постели стояла маленькая лампада. - Здесь
Петроний остался (на) отдых и нас отпустил, пригласив вечером к нему собраться.
-
Я не мог уснуть; печаль наполняла мою [душу]. Я видел [в] Петронии не только
щедрого благодетеля, но и друга, искренно ко мне привязанного. Я уважал его
обширный ум; я любил его прекрасную душу. В разговорах с ним почерпал я знание
света "и" людей, известных мне более по умозрениям божественного Платона, нежели
по собственному опыту. - Его суждения обыкновенно были быстры и верны.
Равнодушие ко всему избавляло его от пристрастия, а искренность в отношении к
самому себе делала его проницательным. Жизнь не могла представить ему ничего
нового; он изведал все наслаждения; чувства его дремали, притупленные привычкою.
- Но ум его хранил удивительную свежесть. - Он любил игру мыслей, как и гармонию
слов. - Охотно слушал философические рассуждения, и сам писал стихи не хуже
Катулла.
Я сошел в сад и долго ходил по излучистым его тропинкам, осененным старыми
деревьями. - Я сел на скамейку, под тень широкого тополя, - у которого стояла
статуя молодого Сатира, прорезывающего тростник. - Желая развлечь, как-нибудь,
печальные мысли, я взял записные дощечки и перевел одну из од Анакреона, которую
и сберег в память этого печального дня:
Поседели, поредели.
"Кудри, честь главы моей,
Зубы в деснах ослабели
И потух огонь очей.
Сладкой жизни мне немного
Провожать осталось дней,
Парка счет ведет им строго,
Тартар тени ждет моей. -
Страшен хлад подземна свода,
Вход в него для всех открыт,
Из него же нет исхода...
Всяк сойдет - и там забыт"
Солнце клонилось к западу; я пошел к Петронию - [я нашел его в] библиотеке. Он
расхаживал - с ним был его домашний лекарь Септимий. Петроний, увидя меня,
остановился и произнес шутливо:
"Узнают коней ретивых
По их вызженным таврам,
Узнают парфян кичливых
По высоким клобукам.
Я любовников счастливых
Узнаю по их глазам."
Ты угадал, отвечал я Петр."онию" и подал ему свои дощечки. Он прочитал мои
стихи. Облако задумчивости прошло по его лицу и тотчас рассеялось. Когда читаю
подобные стихотворения, сказал он, мне всегда любопытно знать, как умерли те,
которые так сильно были поражены мыслию о смерти. - Анакреон уверяет, что Тартар
его ужасает, но не верю ему - также не верю трусости Горация. Вы знаете оду его?
"Кто из богов мне возвратил
Того, с кем первые походы
И браней ужас я делил,
Когда за призраком свободы
Нас Брут отчаянный водил?
С кем я тревоги боевые
В шатре за чашей забывал,
И кудри, плющем увитые,
Сирийским мирром умащал?
Ты помнишь час ужасный битвы,
Когда я, трепетный квирит,
Бежал, нечестно брося щит,
Творя обеты и молитвы?
Как я боялся! как бежал!
Но Эрмий сам незапной тучей
Меня покрыл и вдаль умчал
И спас от смерти неминучей.
- - - - - - - - "
Хитрый стихотворец хотел рассмешить Августа и Мецената своею трусостию, чтоб
не напомнить им о сподвижнике Кассия и Брута. - [Воля ваша, нахожу более
искренности в его восклицании: Красно и сладостно паденье за отчизну -].
МЯТЕЛЬ
Кони мчатся по буграм,
Топчут снег глубокой...
Вот, в сторонке божий храм
Виден одинокой.
Вдруг метелица кругом;
Снег валит клоками;
Черный вран, свистя крылом,
Вьется над санями;
Вещий стон гласит печаль!
Кони торопливы
Чутко смотрят в темну даль,
Воздымая гривы...
Жуковский.
В конце 1811 года, в эпоху нам достопамятную, жил в своем поместье Ненарадове
добрый Гаврила Гаврилович Р**. Он славился во всей округе гостеприимством и
радушием; соседи поминутно ездили к нему поесть, попить, поиграть по пяти копеек
в бостон с его женою, а некоторые для того, чтоб поглядеть на дочку их, Марью
Гавриловну, стройную, бледную и семнадцатилетнюю девицу. Она считалась богатой
невестою, и многие прочили ее за себя или за сыновей.
Марья Гавриловна была воспитана на французских романах, и следственно была
влюблена. Предмет, избранный ею, был бедный армейский прапорщик, находившийся в
отпуску в своей деревне. Само по себе разумеется, что молодой человек пылал
равною страстию, и что родители его любезной, заметя их взаимную склонность,
запретили дочери о нем и думать, а его принимали хуже, нежели отставного
заседателя.
Наши любовники были в переписке, и всякой день видались на едине в сосновой
роще или у старой часовни. Там они клялися друг другу в вечной любви, сетовали
на судьбу и делали различные предположения. Переписываясь и разговаривая таким
образом, они (что весьма естественно) дошли до следующего рассуждения: если мы
друг без друга дышать не можем, а воля жестоких родителей препятствует нашему
благополучию, то нельзя ли нам будет обойтись без нее? Разумеется, что эта
счастливая мысль пришла сперва в голову молодому человеку, и что она весьма
понравилась романическому воображению Марьи Гавриловны.
Наступила зима и прекратила их свидания; но переписка сделалась тем живее.
Владимир Николаевич в каждом письме умолял ее предаться ему, венчаться тайно,
скрываться несколько времени, броситься потом к ногам родителей, которые конечно
будут тронуты наконец героическим постоянством и несчастием любовников, и скажут
им непременно: Дети! придите в наши объятия.
Марья Гавриловна долго колебалась; множество планов побега было отвергнуто.
Наконец она согласилась: в назначенный день она должна была не ужинать и
удалиться в свою комнату под предлогом головной боли. Девушка ее была в
заговоре; обе они должны были выдти в сад через заднее крыльцо, за садом найти
готовые сани, садиться в них и ехать за пять верст от Ненарадова в село Жадрино,
прямо в церковь, где уж Владимир должен был их ожидать.
Накануне решительного дня, Марья Гавриловна не спала всю ночь; она
укладывалась, увязывала белье и платье, написала длинное письмо к одной
чувствительной барышне, ее подруге, другое к своим родителям. Она прощалась с
ними в самых трогательных выражениях, извиняла свой проступок неодолимою силою
страсти, и оканчивала тем, что блаженнейшею минутою жизни почтет она ту, когда
позволено будет ей броситься к ногам дражайших ее родителей. Запечатав оба
письма тульской печаткою, на которой изображены были два пылающие сердца с
приличной надписью, она бросалась на постель перед самым рассветом и задремала;
но и тут ужасные мечтания поминутно ее пробуждали. То казалось ей, что в самую
минуту, как она садилась в сани, чтоб ехать венчаться, отец ее останавливал ее,
с мучительной быстротою тащил ее по снегу и бросал в темное, бездонное
подземелие... и она летела стремглав с неизъяснимым замиранием сердца; то видела
она Владимира, лежащего на траве, бледного, окровавленного. Он, умирая, молил ее
пронзительным голосом поспешать с ним обвенчаться... другие безобразные,
бессмысленные видения неслись перед нею одно за другим. Наконец она встала,
бледнее обыкновенного и с непритворной головною болью. Отец и мать заметили ее
беспокойство; их нежная заботливость и беспрестанные вопросы: что с тобою, Маша?
не больна ли ты, Маша? раздирали ее сердце. Она старалась их успокоить, казаться
веселою, и не могла. Наступил вечер. Мысль, что уже в последний раз провожает
она день посреди своего семейства, стесняла ее сердце. Она была чуть жива; она
втайне прощалась со всеми особами, со всеми предметами, ее окружавшими.
Подали ужинать; сердце ее сильно забилось. Дрожащим голосом объявила она, что
ей ужинать не хочется, и стала прощаться с отцом и матерью. Они ее поцаловали и,
по обыкновению, благословили: она чуть не заплакала. Пришед в свою комнату, она
кинулась в кресла и залилась слезами. Девушка уговаривала ее успокоиться и
ободриться. Все было готово. Через полчаса Маша должна была навсегда оставить
родительский дом, свою комнату, тихую девическую жизнь... На дворе была мятель;
ветер выл, ставни тряслись и стучали; все ёказалось ей угрозой и печальным
предзнаменованием. Скоро в доме все утихло и заснуло. Mаша окуталась шалью,
надела теплый капот, взяла в руки шкатулку свою и вышла на заднее крыльцо.
Служанка несла за нею два узла. Они сошли в сад. Мятель не утихала; ветер дул
навстречу, как будто силясь остановить молодую преступницу. Они насилу дошли до
конца сада. На дороге сани дожидались их. Лошади, прозябнув, не стояли на месте;
кучер Владимира расхаживал перед оглоблями, удерживая ретивых. Он помог барышне
и ее девушке усесться и уложить узлы и шкатулку, взял возжи, и лошади полетели.
Поручив барышню попечению судьбы и искусству Терешки кучера, обратимся к
молодому нашему любовнику.
Целый день Владимир был в разъезде. Утром был он у жадринского священника;
насилу с ним уговорился; потом поехал искать свидетелей между соседними
помещиками. Первый, к кому явился он отставной сорокалетний корнет Дравин,
согласился с охотою. Это приключение, уверял он, напоминало ему прежнее время и
гусарские проказы. Он уговорил Владимира остаться у него отобедать, и уверил
его, что за другими двумя свидетелями дело не станет. В самом деле тотчас после
обеда явились землемер Шмит в усах и шпорах, и сын капитан-исправника, мальчик
лет шестнадцати, недавно поступивший в уланы. Они не только приняли предложение
Владимира, но даже клялись ему в готовности жертвовать для него жизнию. Владимир
обнял их с восторгом, и поехал домой приготовляться.
Уже давно смеркалось. Он отправил своего надежного Терешку в Ненарадово с
своею тройкою и с подробным, обстоятельным наказом, а для себя велел заложить
маленькие сани в одну лошадь, и один без кучера отправился в Жадрино, куда часа
через два должна была приехать и Марья Гавриловна. Дорога была ему знакома, а
езды всего двадцать минут.
Но едва Владимир выехал за околицу в поле, как поднялся ветер и сделалась
такая мятель, что он ничего не взвидел. В одну минуту дорогу занесло;
окрестность исчезла во мгле мутной и желтоватой, сквозь которую летели белые
хлопья снегу; небо слилося с землею. Владимир очутился в поле и напрасно хотел
снова попасть на дорогу; лошадь ступала наудачу и поминутно то взъезжала на
сугроб, то проваливалась в яму; сани поминутно опрокидывались. - Владимир
старался только не потерять настоящего направления. Но ему казалось, что уже
прошло более получаса, а он не доезжал еще до Жадринской рощи. Прошло еще около
десяти минут; рощи все было не видать. Владимир ехал полем, пересеченным
глубокими оврагами. Мятель не утихала, небо не прояснялось. Лошадь начинала
уставать, а с него пот катился градом, не смотря на то, что он поминутно был по
пояс в снегу.
Наконец он увидел, что едет не в ту сторону. Владимир остановился: начал
думать, припоминать, соображать, и уверился, что должно было ваять ему вправо.
Он поехал вправо. Лошадь его чуть ступала. Уже более часа был он в дороге.
Жадрино должно было быть недалеко. Но он ехал, ехал, а полю не было конца. Все
сугробы, да овраги; поминутно сани опрокидывались, поминутно он их подымал.
Время шло; Владимир начинал сильно беспокоиться.
Наконец в стороне что-то стало чернеть. Владимир поворотил туда. Приближаясь,
увидел он рощу. Слава богу, подумал он, теперь близко. Он поехал около рощи,
надеясь тотчас попасть на знакомую дорогу или объехать рощу кругом: Жадрино
находилось тотчас за нею. Скоро нашел он дорогу, и въехал во мрак дерев,
обнаженных зимою. Ветер не мог тут свирепствовать; дорога была гладкая; лошадь
ободрилась, и Владимир успокоился.
Но он ехал, ехал, а Жадрина было не видать; роще не было конца. Владимир с
ужасом увидел, что он заехал в незнакомый лес. Отчаяние овладело им. Он ударил
по лошади; бедное животное пошло было рысью, но скоро стало приставать и через
четверть часа пошло шагом, не смотря на все усилия несчастного Владимира.
Мало-по-малу деревья начали редеть, и Владимир выехал из лесу; Жадрина было не
видать. Должно было быть около полуночи. Слезы брызнули из глаз его; он поехал
наудачу. Погода утихла, тучи расходились, перед ним лежала равнина, устланная
белым волнистым ковром. Ночь была довольно ясна. Он увидел невдалеке деревушку,
состоящую из четырех или пяти дворов. Владимир поехал к ней. У первой избушки он
выпрыгнул из саней, подбежал к окну и стал стучаться. Через несколько минут
деревянный ставень поднялся, и старик высунул свою седую бороду. "Что те надо?"
- "Далеко ли Жадрино?" - "Жадрино-то далеко ли?" - "Да, да! Далеко ли?" -
"Недалече; верст десяток будет". При сем ответе Владимир схватил себя за волосы
и остался недвижим, как человек, приговоренный к смерти.
"А отколе ты? Э продолжал старик. Владимир не имел духа отвечать на вопросы.
"Можешь ли ты, старик", сказал он, ёдостать мне лошадей до Жадрина?" - "Каки у
нас лошади", отвечал мужик. - "Да не могу ли взять хоть проводника? Я заплачу,
сколько ему будет угодно". - "Постой", сказал старик, опуская ставень, "я те
сына вышлю; он те проводит". Владимир стал дожидаться. Не прошло минуты, он
опять начал стучаться. Ставень поднялся, борода показалась. "Что те надо?" -
"Что ж твой сын?" - "Сей час выдет, обувается. Али ты прозяб? взойди погреться".
- "Благодарю, высылай скорее сына".
Ворота заскрыпели; парень вышел с дубиною, и пошел вперед то указывая, то
отыскивая дорогу, занесенную снеговыми сугробами. "Который час?" спросил его
Владимир. "ёДа уж скоро рассвенет" отвечал молодой мужик. Владимир не говорил
уже ни слова.
Пели петухи и было уже светло, как достигли они Жадрина. Церковь была заперта.
Владимир заплатил проводнику и поехал на двор к священнику. На дворе тройки его
не было. Какое известие ожидало его!
Но возвратимся к добрым ненарадовским помещикам и посмотрим, что-то у них
делается.
А ничего.
Старики проснулись и вышли в гостиную. Гаврила Гаврилович в колпаке и байковой
куртке, Прасковья Петровна в шлафорке на вате. Подали самовар, и Гаврила
Гаврилович послал девчонку узнать от Марьи Гавриловны, каково ее здоровье и как
она почивала. Девчонка воротилась, объявляя, что барышня почивала-де дурно, но
что ей-де теперь легче, и что она-де сей час придет в гостиную. В самом деле
дверь отворилась и Марья Гавриловна подошла здороваться с папенькой и с
маменькой.
"Что твоя голова, Маша?" спросил Гаврила Гаврилович. "Лучше, папенька",
отвечала Маша. - "Ты верно. Маша, вчерась угорела", сказала Прасковья Петровна.
- "Может быть, маменька", отвечала Маша.
День прошел благополучно, но в ночь Маша занемогла. Послали в город за
лекарем. Он приехал к вечеру и нашел больную в бреду. Открылась сильная горячка,
и бедная больная две недели находилась у края гроба.
Никто в доме не знал о предположенном побеге. Письма, на кануне ею написанные,
были сожжены; ее горничная никому ни о чем не говорила, опасаясь гнева господ.
Священник, отставной корнет, усатый землемер и маленькой улан были скромны, и не
даром Терешка кучер никогда ничего лишнего не высказывал, даже и во хмелю. Таким
образом тайна была сохранена более, чем полудюжиною заговорщиков. Но Марья
Гавриловна сама, в беспрестанном бреду, высказывала свою тайну. Однако ж ее
слова были столь несообразны ни с чем, что мать, не отходившая от ее постели,
могла понять из них только то, что дочь ее была смертельно влюблена во Владимира
Николаевича, и что вероятно любовь была причиною ее болезни. Она советовалась со
своим мужем, с некоторыми соседями, и наконец единогласно все решили, что видно
такова была судьба Марьи Гавриловны, что суженого конем не объедешь, что
бедность не порок, что жить не с богатством, а с человеком, и тому подобное.
Нравственные поговорки бывают удивительно полезны в тех случаях, когда мы от
себя мало что можем выдумать себе в оправдание.
Между тем барышня стала выздоравливать. Владимира давно не видно было в доме
Гаврилы Гавриловича. Он был напуган обыкновенным приемом. Положили послать за
ним, и объявить ему неожиданное счастие: согласие на брак. Но каково было
изумление ненарадовских помещиков, когда в ответ на их приглашение получили они
от него полусумасшедшее письмо! Он объявлял им, что нога его не будет никогда в
их доме, и просил забыть о несчастном, для которого смерть остается единою
надеждою. Через несколько дней узнали они, что Владимир уехал в армию. Это было
в 1812 году.
Долго не смели объявить об этом выздоравливающей Маше. Она никогда не
упоминала о Владимире. Несколько месяцев уже спустя, нашед имя его в числе
отличившихся и тяжело раненых под Бородиным, она упала в обморок, и боялись,
чтоб горячка ее не возвратилась. Однако, слава богу, обморок не имел
последствия.
Другая печаль ее посетила: Гаврила Гаврилович скончался, оставя ее наследницей
всего имения. Но наследство не утешало ее; она разделяла искренно горесть бедной
Прасковьи Петровны, клялась никогда с нею не расставаться; обе они оставили
Ненарадово, место печальных воспоминаний, и поехали жить в ***ское поместье.
Женихи кружились и тут около милой и богатой невесты; но она никому не
подавала и малейшей надежды. Мать иногда уговаривала ее выбрать себе друга;
Марья Гавриловна качала головой и задумывалась. Владимир уже не существовал: он
умер в Москве, накануне вступления французов. Память его казалась священною для
Маши; по крайней мере она берегла все, что могло его напомнить: книги, им
некогда прочитанные, его рисунки, ноты и стихи, ёим переписанные для нее.
Соседи, узнав обо всем, дивились ее постоянству и с любопытством ожидали героя,
долженствовавшего наконец восторжествовать над печальной верностию этой
девственной Артемизы.
Между тем война со славою была кончена. Полки наши возвращались из-за границы.
Народ бежал им навстречу. Музыка играла завоеванные песни: Vive Henri-Quatre,
тирольские вальсы и арии из Жоконда. Офицеры, ушедшие в поход почти отроками
возвращались, возмужав на бранном воздухе, обвешанные крестами. Солдаты весело
разговаривали между собою, вмешивая поминутно в речь немецкие и французские
слова. Время незабвенное! Время славы и восторга! Как сильно билось русское
сердце при слове отечество! Как сладки были слезы свидания! С каким
единодушием мы соединяли чувства народной гордости и любви к государю! А для
него, какая была минута!
Женщины, русские женщины были тогда бесподобны. Обыкновенная холодность их
исчезла. Восторг их был истинно упоителен когда, встречая победителей, кричали
они: ура!
И в воздух чепчики бросали.
Кто из тогдашних офицеров не сознается, что русской женщине обязан он был
лучшей, драгоценнейшей наградою?..
В это блистательное время Марья Гавриловна жила с матерью в *** губернии, и не
видала, как обе столицы праздновали возвращение войск. Но в уездах и деревнях
общий восторг, может быть, был еще сильнее. Появление в сих местах офицера было
для него настоящим торжеством, и любовнику во фраке плохо было в его соседстве.
Мы уже сказывали, что, не смотря на ее холодность, Марья Гавриловна все
попрежнему окружена была искателями. Но все должны были отступить, когда явился
в ее замке раненый гусарской полковник Бурмин, с Георгием в петлице и с
интересной бледностию, как говорили тамошние барышни. Ему было около двадцати
шести лет. Он приехал в отпуск в свои поместья, находившиеся по соседству
деревни Марьи Гавриловны. Марья Гавриловна очень его отличала. При нем
обыкновенная задумчивость ее оживлялась. Нельзя было сказать, чтоб она с ним
кокетничала; но поэт, заметя ее поведение, сказал бы:
Se amor non и, che dunque?..
Бурмин был, в самом деле, очень милый молодой человек. Он имел именно тот ум,
который нравится женщинам: ум приличия и наблюдения, безо всяких притязаний и
беспечно насмешливый. Поведение его с Марьей Гавриловной было просто и свободно;
но что б она ни сказала или ни сделала, душа и взоры его так за нею и следовали.
Он казался нрава тихого и скромного, но молва уверяла, что некогда был он
ужасным повесою, и это не вредило ему во мнении Марьи Гавриловны, которая (как и
все молодые дамы вообще) с удовольствием извиняла шалости, обнаруживающие
смелость и пылкость характера.
Но более всего... (более его нежности, более приятного разговора, более
интересной бледности, более перевязанной руки) молчание молодого гусара более
всего подстрекало ее любопытство и воображение. Она не могла не сознаваться в
том, что она очень ему нравилась; вероятно и он, с своим умом и опытностию, мог
уже заметить, что она отличала его: каким же образом до сих пор не видала она
его у своих ног и еще не слыхала его признания? Что удерживало его? робость,
неразлучная с истинною любовию, гордость или кокетство хитрого волокиты? Это
было для нее загадкою. Подумав хорошенько, она решила, что робость была
единственной тому причиною, и положила ободрить его большею внимательностию и,
смотря по обстоятельствам, даже нежностию. Она приуготовляла развязку самую
неожиданную и с нетерпением ожидала минуты романического объяснения. Тайна,
какого роду ни была бы, всегда тягостна женскому сердцу. Ее военные действия
имели желаемый успех: по крайней мере, Бурмин впал в такую задумчивость, и
черные глаза его с таким огнем останавливались на Марье Гавриловне, что
решительная минута, казалось, уже близка. Соседи говорили о свадьбе, как о деле
уже конченном, а добрая Прасковья Петровна радовалась, что дочь ее наконец нашла
себе достойного жениха.
Старушка сидела однажды одна в гостиной, раскладывая гран-пасьянс, как Бурмин
вошел в комнату и тотчас осведомился о Марье Гавриловне. "Она в саду", отвечала
старушка; "ёподите к ней, а я вас буду здесь ожидать". Бурмин пошел, а старушка
перекрестилась и подумала: авось дело сегодня же кончится!
Бурмин нашел Марью Гавриловну у пруда, под ивою, с книгою в руках и в белом
платье, настоящей героинею романа. После первых вопросов, Марья Гавриловна
нарочно перестала поддерживать разговор, усиливая таким образом взаимное
замешательство, от которого можно было избавиться разве только незапным и
решительным объяснением. Так и случилось: Бурмин, чувствуя затруднительность
своего положения, объявил, что искал давно случая открыть ей свое сердце, и
потребовал минуты внимания. Марья Гавриловна закрыла книгу и потупила глаза в
знак согласия.
"Я вас люблю", сказал Бурмин, "ёя вас люблю страстно..." (Марья Гавриловна
покраснела и наклонила голову еще ниже). "Я поступил неосторожно, предаваясь
милой привычке, привычке видеть и слышать вас ежедневно..." (Марья Гавриловна
вспомнила первое письмо St.-Preux). "Теперь уже поздно противиться судьбе моей;
воспоминание об вас, ваш милый, несравненный образ отныне будет мучением и
отрадою жизни моей; но мне еще остается исполнить тяжелую обязанность, открыть
вам ужасную тайну и положить между нами непреодолимую преграду..." - "Она всегда
существовала", прервала с живостию Марья Гавриловна, "я никогда не могла быть
вашею женою..." - "Знаю", отвечал он ей тихо, "знаю, что некогда вы любили, но
смерть и три года сетований... Добрая, милая Марья Гавриловна! не старайтесь
лишить меня последнего утешения: мысль, что вы бы согласились сделать мое
счастие, если бы... молчите, ради бога, молчите. Вы терзаете меня. Да, я знаю, я
чувствую, что вы были бы моею, но - я несчастнейшее создание... я женат!"
Марья Гавриловна взглянула на него с удивлением.
"Я женат", продолжал Бурмин: "я женат уже четвертый год и не знаю, кто моя
жена, и где она, и должен ли свидеться с нею когда-нибудь!"
"Что вы говорите?" - воскликнула Марья Гавриловна; "как это странно!
Продолжайте; я расскажу после... но продолжайте, сделайте милость".
"В начале 1812 года", сказал Бурмин, "я спешил в Вильну, где находился наш
полк. Приехав однажды на станцию поздно вечером, я велел было поскорее
закладывать лошадей, как вдруг поднялась ужасная мятель, и смотритель и ямщики
советовали мне переждать.
...Поділитися у соцмережах
