Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
...овольны ею. Они видели в ней пятидесятилетнюю толстую бабу,
одетую не по летам. Тон ее не понравился, речи показались слишком длинны, а
рукава слишком коротки. Отец Полины, знавший M-de de Staеl еще в Париже, дал ей
обед, на который скликал всех наших Московских умников. Тут увидела я
сочинительницу Корины. Она сидела на первом месте, облокотясь на стол, свертывая
и развертывая прекрасными пальцами трубочку из бумаги. Она казалась не в духе,
несколько раз принималась говорить и не могла разговориться. Наши умники ели и
пили в свою меру и, казалось, были гораздо более довольны ухою князя, нежели
беседою M-de de Staеl. Дамы чинились. Те и другие только изредко прерывали
молчание, убежденные в ничтожестве своих мыслей и оробевшие при Европейской
знаменитости. Во все время обеда Полина сидела как на иголках. Внимание гостей
разделено было между осетром и M-de de Staеl. Ждали от нее поминутно bon-mot;
наконец вырвалось у ней двусмыслие, и даже довольно смелое. Все подхватили его,
захохотали, поднялся шопот удивления; князь был вне себя от радости. Я взглянула
на Полину. Лицо ее пылало, и слезы показались на ее глазах. Гости встали изо
стола, совершенно примеренные с M-de de Staеl: она сказала каламбур, который они
поскакали развозить по городу.
"Что с тобою сделалось, ma chere?" - спросила я Полину, - "неужели шутка,
немножко вольная, могла до такой степени тебя смутить?" - Ах, милая, - отвечала
Полина, - я в отчаянии! Как ничтожно должно было показаться наше большое
общество этой необыкновенной женщине! Она привыкла быть окружена людьми, которые
ее понимают, для которых блестящее замечание, сильное движение сердца,
вдохновенное слово никогда не потеряны; она привыкла к увлекательному разговору
высшей образованности. А здесь... Боже мой! Ни одной мысли, ни одного
замечательного слова в течении трех часов! Тупые лица, тупая важность - и
только! Как ей было скучно! Как она казалась утомленной! Она увидела, чего им
было надобно, что могли понять эти обезьяны просвещения и кинула им каламбур. А
они так и бросились! Я сгорела со стыда и готова была заплакать..... Но пускай,
- с жаром продолжала Полина, - пускай она вывезет об нашей светской черни
мнение, которого они достойны. По крайней мере, она видела наш добрый простой
народ, и понимает его. Ты слышала, что сказала она этому старому, несносному
шуту, который из угождения к иностранке вздумал было смеяться над русскими
бородами: "Народ, который, тому сто лет, отстоял свою бороду, отстоит в наше
время и свою голову". Как она мила! Как я люблю ee! Как ненавижу ее гонителя!
Не я одна заметила смущение Полины. Другие проницательные глаза остановились
на ней в ту же самую минуту: черные глаза самой M-de de Staеl. Не знаю, что
подумала она, но только она подошла после обеда к моей подруге, и с нею
разговорилась. Чрез несколько дней M-de de Staеl написала ей следующую записку:
Ma chиre enfant, je suis toute malade. Il serait bien aimable а vous de venir
me ranimer. Твсhez de l'obtenir de M-de votre миre et veuillez lui prиsenter les
respects de votre amie
Эта записка хранится у меня. Никогда Полина не объясняла мне своих сношений с
M-de de Staеl, не смотря на все мое любопытство. Она была без памяти от славной
женщины, столь же добродушной как и гениальной.
До чего доводит охота к злословию! Недавно рассказывала я все это в одном
очень порядочном обществе. "Может быть, - заметили мне, - M-de de Staеl была не
что иное как шпион Наполеонов, а княжна ** доставляла ей нужные сведения". -
Помилуйте, - сказала я, - M-de de Staеl, десять лет гонимая Наполеоном,
благородная, добрая M-de de Staеl, насилу убежавшая под покровительство русского
императора, M-de de Staеl, друг Шатобриана и Байрона, M-de de Staеl будет
шпионом у Наполеона!...ё "Очень, очень может статься," - возразила востроносая
графиня Б. - "Наполеон был такая бестия, а M-de de Staеl претонкая штука!" -
Все говорили о близкой войне и сколько помню, довольно легкомысленно.
Подражание французскому тону времен Людовика XV было в моде. Любовь к отечеству
казалась педанством. Тогдашние умники превозносили Наполеона с фанатическим
подобострастием и шутили над нашими неудачами. К несчастию, заступники отечества
были немного простоваты; они были осмеяны довольно забавно и не имели никакого
влияния. Их патриотизм ограничивался жестоким порицанием употребления
французского языка в обществах, введения иностранных слов, грозными выходками
противу Кузнецкого моста и том."у" подоб."ным". Молодые люди говорили обо всем
русском с презрением или равнодушием и, шутя, предсказывали России участь
Рейнской конфедерации. Словом общество было довольно гадко.
Вдруг известие о нашествии и воззвание государя поразили нас. Москва
взволновалась. Появились простонародные листки графа Растопчина; народ
ожесточился. Светские балагуры присмирели; дамы вструхнули. Гонители
французского языка и Кузнецкого моста взяли в обществах решительный верх и
гостиные наполнились патриотами: кто высыпал из табакерки французской табак и
стал нюхать русской; кто сжег десяток французских брошюрок, кто отказался от
лафита и принялся за кислые щи. Все закаились говорить по-французски; все
закричали о Пожарском и Минине, и стали проповедовать народную войну, собираясь
на долгих отправиться в саратовские деревни.
Полина не могла скрывать свое презрение, как прежде не скрывала своего
негодования. Такая проворная перемена и трусость выводили ее из терпения. На
бульваре, на Пресненских прудах, она нарочно говорила по-французски; за столом в
присутствии слуг нарочно оспоривала патриотическое хвастовство, нарочно говорила
о многочисленности Наполеоновых войск, о его военном гении. Присутствующие
бледнели, опасаясь доноса, и спешили укорить ее в приверженности ко врагу
отечества. Полина презрительно улыбалась. Дай бог, говорила она, чтобы все
русские любили свое отечество, как я его люблю. Она удивляла меня. Я всегда
знала Полину скромной и молчаливой и не понимала, откуда взялась у ней такая
смелость. Помилуй, сказала я однажды, охота тебе вмешиваться не в наше дело.
Пусть мужчины себе дерутся и кричат о политике; женщины на войну не ходят, и им
дела нет до Бонапарта. - Глаза ее засверкали. Стыдись, сказала она, разве
женщины не имеют отечества? разве нет у них отцов, братьев, мужьев? Разве кровь
русская для нас чужда? Или ты полагаешь, что мы рождены для того только, что б
нас на бале вертели в экосезах, а дома заставляли вышивать по канве собачек?
Нет, я знаю, какое влияние женщина может иметь на 'мнение общественное, или даже
на сердце хоть одного человека. Я не признаю уничижения, к которому присуждают
нас. Посмотри на M-de de Staеl: Наполеон боролся с нею, как с неприятельскою
силой.... И дядюшка смеет еще насмехаться над ее робостию при приближении
французской армии! "Будьте покойны, сударыня: Наполеон воюет против России, не
противу вас..." Да! если б дядюшка попался в руки французам, то его бы пустили
гулять по Пале-Роялю; но M-de de Staеl в таком случае умерла бы в
государственной темнице. А Шарлот Корде? а наша Марфа Посадница? а княгиня
Д**"ашкова"? чем я ниже их? Уж верно не смелостию души и решительностию". - Я
слушала Полину с изумлением. Никогда не подозревала я в ней такого жара, такого
честолюбия. Увы! К чему привели ее необыкновенные качества души и мужественная
возвышенность ума? Правду сказал мой любимый
писатель: Il n' est de bonheur que dans les voies communes.
Приезд государя усугубил общее волнение. Восторг патриотизма овладел наконец и
высшим обществом. Гостиные превратились в палаты прений. Везде толковали о
патриотических пожертвованиях. Повторяли бессмертную речь молодого графа
Мамонова, пожертвовавшего всем своим имением. Некоторые маменьки после того
заметили, что граф уже не такой завидный жених, но мы все были от него в
восхищении. Полина бредила им. Вы чем пожертвуете, спросила она раз у моего
брата. Я не владею еще моим имением, отвечал мой повеса. У меня всего на все
30.000 долгу: приношу их в жертву на алтарь отечества. Полина рассердилась. Для
некоторых людей, сказала она и честь и отечество, все безделица. Братья их
умирают на поле сражения, а они дурачатся в гостиных. Не знаю, найдется ли
женщина, довольно низкая, чтоб позволить таким фиглярам притворяться перед нею в
любви. Брат мой вспыхнул. Вы слишком взыскательны, княжна, возразил он. Вы
требуете, чтобы все видели в вас M-de de Staеl и говорили бы вам тирады из
Корины. Знайте, что кто шутит с женщиною, тот может не шутить перед лицом
отечества и его неприятелей. С этим словом он отвернулся. Я думала, что они на
всегда поссорились, но ошиблась: Полине понравилась дерзость моего брата, она
простила ему неуместную шутку, за благородный порыв негодования и, узнав через
неделю, что он вступил в Мамоновской полк, сама просила, чтоб я их помирила.
Брат был в восторге. Он тут же предложил ей свою руку. Она согласилась, но
отсрочила свадьбу до конца войны. На другой день брат мой отправился в армию.
Наполеон шел на Москву; наши отступали; Москва тревожилась. Жители ее
выбирались один за другим. Князь и княгиня уговорили матушку вместе ехать в их
***скую деревню.
Мы приехали в **, огромное село в 20 верстах от губернского города. Около нас
было множество соседей, большею частию приезжих из Москвы. Всякой день все
бывали вместе; наша деревенская жизнь походила на городскую. Письма из армии
приходили почти каждый день, старушки искали на карте местечка бивака и
сердились, не находя его. - Полина занималась одною политикою, ничего не читала,
кроме газет, Растопчинских афишек, и не открывала ни одной книги. Окруженная
людьми, коих понятия были ограничены, слыша постоянно суждения нелепые и новости
неосновательные, она впала в глубокое уныние; томность овладела ее душою. Она
отчаивалась в спасении отечества, казалось ей, что Россия быстро приближается к
своему падению, всякая реляция усугубляла ее безнадежность, полиц."ейские"
объявления гр."афа" Ростопчина выводили ее из терпения. - Шутливый слог их
казался ей верхом неприличия, а меры им принимаемые варварством нестерпимым. Она
не постигала мысли тогдашнего времени, столь великой в своем ужасе, мысли,
которой смелое исполнение спасло Россию и освободило Европу. Целые часы
проводила она, облокотясь на карту России, рассчитывая версты, следуя за
быстрыми движениями войск. Странные мысли приходили ей в голову. Однажды она мне
объявила о своем намерении уйти из деревни, явиться в фр."анцузский" лагерь,
[добраться до Наполеона] и там убить его из своих рук. Мне не трудно было
убедить ее в безумстве такого предприятия - но мысль о Шарлоте Корде долго ее не
оставляла.
Отец ее, как уже вам известно, был человек довольно легкомысленный; он только
и думал, чтоб жить в деревне как можно более по московскому. Давал обеды, завел
thивtre de Sociйtй, где разыгрывал французские proverbes, и всячески старался
разнообразить наши удовольствия. В город прибыло несколько пленных офицеров.
Кн."язь" обрадовался новым лицам и выпросил у губернатора позволение поместить
их у себя...
Их было четверо - трое довольно незначущие люди, фанатически преданные
Наполеону, нестерпимые крикуны, правда, выкупающие свою хвастливость почтенными
своими ранами. Но "четвертый" был человек чрезвычайно примечательный.
Ему было тогда 26 лет. Он принадлежал хорошему дому. Лицо его было приятно.
Тон очень хороший. Мы тотчас отличили его. Ласки принимал он с благородной
скромностию. Он говорил мало, до речи его были основательны. Полине он
понравился тем, что первый мог ясно ей истолковать военные действия и движения
войск. Он успокоил ее, удостоверив, что отступление русских войск было не
бессмысленный побег, и столько же беспокоило [французов], как ожесточало
русских. Но вы, спросила его Полина, разве вы не убеждены в непобедимости вашего
императора - Синекур (назову же и его именем, данным ему г-м Загос"киным").
Синекур, несколько помолчав, отвечал, что в его положении откровенность была бы
затруднительна. Полина настоятельно требовала ответа. Синекур признался, что
устремление фр."анцузских" войск в сердце России могло сделаться для них опасно,
что поход 1812 года, кажется, кончен, но не представляет ничего решительного.
Кончен! возразила Полина, а Наполеон все еще идет вперед "?" а мы все еще
отступаем! Тем хуже для нас, отвечал Синекур, и заговорил о другом предмете.
Полина, которой надоели и трусливые предсказания, и глупое хвастовство наших
соседей, жадно слушала суждения, основанные на знании дела и беспристрастии. От
брата получала я письма, в которых толку не возможно было добиться. Они были
наполненные шутками умными и плохими, вопросами о Полине, пошл."ыми" уверениями
в любви и проч. Полина, читая их, досадовала и пожимала плечами. Признайся,
говорила она, что твой Алексей препустой человек. Даже в нынешних
обстоятельствах, с полей сражений находит он способ писать ничего незначущие
письма, какова же будет мне его беседа в течении тихой семейственной жизни? Она
ошиблась. Пустота брат"ниных" писем происходила не от его собств."енного"
ничтожества, но от предрассудка, впрочем самого оскорбительного для нас; он
полагал, что с женщинами должно употреблять язык, приноровленный к слабости их
понятий, и что важные предметы до нас не косаются. Таковое мнение везде было бы
невежливо, но у нас оно и глупо. Нет сомнения, что русские женщины лучше
образованы, более читают, более мыслят, нежели мужчины, занятые бог знает чем.
Разнеслась весть о Бородинском сражении. Все толковали о нем; у всякого было
свое самое верное известие, всякой имел список убитым и раненым. Брат нам не
писал. Мы чрезвычайно были встревожены. Наконец один из развозителей всякой
всячины приехал нас известить о его взятии в плен, а между тем пошепту объявил
Полине о его смерти. Полина глубоко огорчилась. Она не была влюблена в моего
брата и часто на него досадовала, но в эту минуту она в нем видела мученика,
героя, и оплакивала втайне от меня. Несколько раз я застала "ее" в слезах. Это
меня не удивляло, я знала, какое болезненное участие принимала она в судьбе
страждущего нашего отечества. Я не подозревала, что было еще причиною ее
горести.
Однажды утром гуляла я в саду; подле меня шел Синекур; мы разговаривали о
Полине. Я заметила, что он глубоко чувствовал ее необыкновенные качества, и что
ее красота сделала на него сильное впечатление. Я смеясь дала ему заметить, что
положение его самое романическое. - В плену у неприятеля раненый Рыцарь
влюбляется в благородную владетельницу замка, трогает ее сердце, и наконец
получает ее руку. - Нет, сказал мне Синекур, княжна видит во мне врага России, и
никогда не согласится оставить свое отечество. В эту минуту Полина показалась в
конце алле"и", мы пошли к ней навстречу. Она приближалась скорыми шагами.
Бледность ее меня поразила.
Москва взята, сказала "она" мне, не отвечая на поклон Синекура; сердце мое
сжалось, слезы потекли ручьем. Синекур молчал, потупя глаза. - Благородные,
просвещенные фра"нцузы", продолжала она голосом, дрожащим от негодования,
ознаменовали свое торжество достойным образом. - Они зажгли Москву - Москва
горит уже 2 дни. - Что вы говорите, закричал Синекур, не может быть. - Дождитесь
ночи, отвечала она сухо, может быть, увидите зарево. - Боже мой! Он погиб,
сказал Синекур; как, разве вы не видите, что пожар Москвы есть гибель всему
французск."ому" войску, что Наполеону негде, нечем будет держаться, что он
принужден будет скорее отступить сквозь разоренную опустелую сторону при
приближении зимы с войском расстроенным и недовольным! И вы могли думать, что
французы сами изрыли себе ад! нет, нет, русские, русские зажгли Москву. Ужасное,
варварское великодушие! Теперь, все решено: ваше отечество вышло из опасности;
но что будет с нами, что будет с нашим императором. -
Он оставил нас. Полина и я не могли опомниться. - Неужели,- сказала она, -
Синекур прав, и пожар Москвы наших рук дело? Если так.... О, мне можно гордиться
именем россиянки! Вселенная изумится великой жертве! Теперь и падение наше мне
не страшно, честь наша спасена; никогда Европа не осмелится уже бороться с
народом, который рубит сам себе руки и жжет свою столицу.
Глаза ее так и блистали, голос так и звенел. Я обняла ее, мы смешали слезы
благородного восторга, и жаркие моления за отечество. Ты не знаешь? сказала мне
Полина с видом вдохновенн"ым". - Твой брат.... он счастлив, он не в плену -
радуйся: он убит за спасение России.
Я вскрикнула и упала без чувств в ее объятия. -
БОРИС ГОДУНОВ
Драгоценной для россиян
памяти
Николая Михайловича
КАРАМЗИНА
сей труд, гением его вдохновенный,
с благоговением и благодарностию
посвящает
Александр Пушкин
КРЕМЛЕВСКИЕ ПАЛАТЫ
(1598 года, 20 февраля.)
КНЯЗЬЯ ШУЙСКИЙ И ВОРОТЫНСКИЙ.
Воротынский.
Наряжены мы вместе город ведать,
Но, кажется, нам не за кем смотреть:
Москва пуста; вослед за патриархом
К монастырю пошел и весь народ.
Как думаешь, чем кончится тревога?
Шуйский.
Чем кончится? Узнать не мудрено:
Народ еще повоет, да поплачет,
Борис еще поморщится немного,
Что пьяница пред чаркою вина,
И наконец по милости своей
Принять венец смиренно согласится;
А там - а там он будет нами править
По прежнему.
Воротынский.
Но месяц уж протек,
Как, затворясь в монастыре с сестрою,
Он кажется покинул все мирское.
Ни патриарх, ни думные бояре
Склонить его доселе не могли;
Не внемлет он ни слезным увещаньям,
Ни их мольбам, ни воплю всей Москвы,
Ни голосу Великого Собора.
Его сестру напрасно умоляли
Благословить Бориса на державу;
Печальная монахиня-царица
Как он тверда, как он неумолима.
Знать сам Борис сей дух в нее вселил;
Что ежели Правитель в самом деле
Державными заботами наскучил
И на престол безвластный не взойдет?
Что скажешь ты?
Шуйский.
Скажу, что понапрасну
Лилася кровь царевича-младенца;
Что если так, Димитрий мог бы жить.
Воротынский.
Ужасное злодейство! Полно точно ль
Царевича сгубил Борис?
Шуйский.
А кто же?
Кто подкупил напрасно Чепчугова?
Кто подослал обоих Битяговских
С Качаловым? Я в Углич послан был
Исследовать на месте это дело:
Наехал я на свежие следы;
Весь город был свидетель злодеянья;
Все граждане согласно показали;
И возвратясь я мог единым словом
Изобличить сокрытого злодея.
Воротынский.
Зачем же ты его не уничтожил?
Шуйский.
Он, признаюсь, тогда меня смутил
Спокойствием, бесстыдностью нежданой,
Он мне в глаза смотрел, как будто правый:
Расспрашивал, в подробности входил -
И перед ним я повторил нелепость,
Которую мне сам он нашептал.
Воротынский.
Не чисто, князь.
Шуйский.
А что мне было делать?
Все объявить Феодору? Но царь
На все глядел очами Годунова,
Всему внимал ушами Годунова:
Пускай его б уверил я во всем;
Борис тотчас его бы разуверил,
А там меня ж сослали б в заточенье,
Да в добрый час, как дядю моего,
В глухой тюрьме тихонько б задавили.
Не хвастаюсь, а в случае конечно
Ни кая казнь меня не устрашит,
Я сам не трус, но также не глупец
И в петлю лезть не соглашуся даром.
Воротынский.
Ужасное злодейство! Слушай, верно
Губителя раскаянье тревожит:
Конечно кровь невинного младенца
Ему ступить мешает на престол.
Шуйский.
Перешагнет; Борис не так-то робок!
Какая честь для нас, для всей Руси!
Вчерашний раб, татарин, зять Малюты,
Зять палача и сам в душе палач,
Возьмет венец и бармы Мономаха...
Воротынский.
Так, родом он незнатен; мы знатнее.
Шуйский.
Да, кажется.
Воротынский.
Ведь Шуйский, Воротынский.....
Легко сказать, природные князья.
Шуйский.
Природные, и Рюриковой крови.
Воротынский.
А слушай, князь, ведь мы б имели право
Наследовать Феодору.
Шуйский.
Да, боле,
Чем Годунов.
Воротынский.
Ведь в самом деле!
Шуйский.
Что ж?
Когда Борис хитрить не перестанет,
Давай народ искусно волновать,
Пускай они оставят Годунова,
Своих князей у них довольно, пусть
Себе в цари любого изберут.
Воротынский.
Не мало нас наследников Варяга,
Да трудно нам тягаться с Годуновым:
Народ отвык в нас видеть древню отрасль
Воинственных властителей своих.
Уже давно лишились мы уделов,
Давно царям подручниками служим,
А он умел и страхом и любовью
И славою народ очаровать.
Шуйский (глядит в окно).
Он смел, вот все - а мы. .... Но полно. Видишь,
Народ идет, рассыпавшись, назад -
Пойдем скорей, узнаем, решено ли.
КРАСНАЯ ПЛОЩАДЬ.
НАРОД.
Один.
Неумолим! Он от себя прогнал
Святителей, бояр и патриарха.
Они пред ним напрасно пали ниц;
Его страшит сияние престола.
Другой.
О боже мой, кто будет нами править?
О горе нам!
Третий.
Да вот верховный дьяк
Выходит нам сказать решенье Думы.
Народ.
Молчать! молчать! дьяк думный говорит;
Ш ш - слушайте!
Щелкалов (с Красного Крыльца).
Собором положили
В последний раз отведать силу просьбы
Над скорбною Правителя душой.
Заутра вновь святейший патриарх,
В Кремле отпев торжественно молебен,
Предшествуем хоругвями святыми,
С иконами Владимирской, Донской,
Воздвижится; а с ним синклит, бояре,
Да сонм дворян, да выборные люди
И весь народ московский православный,
Мы все пойдем молить царицу вновь,
Да сжалится над сирою Москвою
И на венец благословит Бориса.
Идите же вы с богом по домам,
Молитеся - да взыдет к небесам
Усердная молитва православных.
(Народ расходится.)
ДЕВИЧЬЕ ПОЛЕ. НОВОДЕВИЧИЙ МОНАСТЫРЬ.
НАРОД.
Один.
Теперь они пошли к царице в келью,
Туда вошли Борис и патриарх
С толпой бояр.
Другой.
Что слышно?
Третий.
Все еще
Упрямится; однако есть надежда.
Баба (с ребенком).
Агу! не плачь, не плачь; вот бука, бука
Тебя возьмет! агу, агу!... не плачь!
Один.
Не льзя ли нам пробраться за ограду?
Другой.
Не льзя. Куды! и в поле даже тесно,
Не только там. Легко ли? Вся Москва
Сперлася здесь; смотри: ограда, кровли,
Все ярусы соборной колокольни,
Главы церквей и самые кресты
Унизаны народом.
Первый.
Право любо!
Один.
Что там за шум?
Другой.
Послушай! что за шум?
Народ завыл, там падают, что волны,
За рядом ряд.... еще... еще.... Ну, брат,
Дошло до нас; скорее! на колени!
Народ (на коленах. Вой и плач).
Ах, смилуйся, отец наш! властвуй нами!
Будь наш отец, наш царь!
Один (тихо).
О чем там плачут?
Другой.
А как нам знать? то ведают бояре,
Не нам чета.
Баба (с ребенком).
Ну, что ж? как надо плакать,
Так и затих! вот я тебя! вот бука!
Плачь, баловень!
(Бросает его об земь. Ребенок пищит.)
Ну, то-то же.
Один.
Все плачут,
Заплачем, брат, и мы.
Другой.
Я силюсь, брат,
Да не могу.
Первый.
Я также. Нет ли луку?
Потрем глаза.
Второй.
Нет, я слюней помажу.
Что там еще?
Первый.
Да кто их разберет?
Народ.
Венец за ним! он царь! он согласился!
Борис наш царь! да здравствует Борис!
КРЕМЛЕВСКИЕ ПАЛАТЫ.
БОРИС, ПАТРИАРХ, БОЯРЕ.
Борис.
Ты, отче патриарх, вы все, бояре,
Обнажена моя душа пред вами:
Вы видели, что я приемлю власть
Великую со страхом и смиреньем.
Сколь тяжела обязанность моя!
Наследую могущим Иоаннам -
Наследую и ангелу-царю!.....
О праведник! о мой отец державный!
Воззри с небес на слезы верных слуг
И ниспошли тому, кого любил ты,
Кого ты здесь столь дивно возвеличил,
Священное на власть благословенье:
Да правлю я во славе свой народ,
Да буду благ и праведен, как ты.
От вас я жду содействия, бояре.
Служите мне, как вы ему служили,
Когда труды я ваши разделял,
Не избранный еще народной волей.
Бояре.
Не изменим присяге, нами данной.
Борис.
Теперь пойдем, поклонимся гробам
Почиющих властителей России -
А там, сзывать весь наш народ на пир:
Всех от вельмож до нищего слепца;
Всем вольный вход, все гости дорогие.
(Уходит, за ним и бояре.)
Воротынский (останавливая Шуйского).
Ты угадал.
Шуйский.
А что?
Воротынский.
Да здесь, намедни,
Ты помнишь?
Шуйский.
Нет, не помню ничего.
Воротынский.
Когда народ ходил в Девичье поле
Ты говорил -
Шуйский.
Теперь не время помнить,
Советую порой и забывать.
А впрочем я злословием притворным
Тогда желал тебя лишь испытать,
Верней узнать твой тайный образ мыслей;
Но вот - народ приветствует царя -
Отсутствие мое заметить могут -
Иду за ним.
Воротынский.
Лукавый царедворец!
НОЧЬ. КЕЛЬЯ В ЧУДОВОМ МОНАСТЫРЕ.
(1603 года.)
ОТЕЦ ПИМЕН, ГРИГОРИЙ СПЯЩИЙ.
Пимен (пишет перед лампадой).
Еще одно, последнее сказанье -
И летопись окончена моя,
Исполнен долг, завещанный от бога
Мне грешному. Недаром многих лет
Свидетелем господь меня поставил
И книжному искусству вразумил;
Когда-нибудь монах трудолюбивый
Найдет мой труд усердный, безымянный,
Засветит он, как я, свою лампаду -
И, пыль веков от хартий отряхнув,
Правдивые сказанья перепишет,
Да ведают потомки православных
Земли родной минувшую судьбу,
Своих царей великих поминают
За их труды, за славу, за добро -
А за грехи, за темные деянья
Спасителя смиренно умоляют.
На старости я сызнова живу,
Минувшее проходит предо мною -
Давно ль оно неслось событий полно,
Волнуяся, как море-окиян?
Теперь оно безмолвно и спокойно
Не много лиц мне память сохранила,
Не много слов доходят до меня,
А прочее погибло невозвратно.....
Но близок день, лампада догорает -
Еще одно последнее сказанье. (Пишет.)
Григорий (пробуждается).
Все тот же сон! возможно ль? в третий раз!
Проклятый сон!... А все перед лампадой
Старик сидит, да пишет - и дремотой
Знать во всю ночь он не смыкал очей.
Как я люблю его спокойный вид,
Когда, душой в минувшем погруженный,
Он летопись свою ведет; и часто
Я угадать хотел, о чем он пишет?
О темном
...Поділитися у соцмережах
