Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
...о показалось ему, невидимому, странным. Он поглядел на
меня как бы с сожалением; однако мы разговорились. Я узнал, что его зовут Иваном
Ивановичем Зуриным, что он ротмистр гусарского полку и находится в Симбирске при
приеме рекрут, а стоит в трактире. Зурин пригласил меня отобедать с ним вместе
чем бог послал, по-солдатски. Я с охотою согласился. Мы сели за стол. Зурин пил
много и потчивал и меня, говоря, что надобно привыкать ко службе; он рассказывал
мне армейские анекдоты, от которых я со смеху чуть не валялся, и мы встали изо
стола совершенными приятелями. Тут вызвался он выучить меня играть на биллиарде.
"Это" - говорил он - "необходимо для нашего брата служивого. В походе, например,
придешь в местечко - чем прикажешь заняться? Ведь не все же бить жидов. Поневоле
пойдешь в трактир и станешь играть на биллиарде; а для того надобно уметь
играть!" Я совершенно был убежден, и с большим прилежанием принялся за учение.
Зурин громко ободрял меня, дивился моим быстрым успехам, и после нескольких
уроков, предложил мне играть в деньги, по одному грошу, не для выигрыша, а так,
чтоб только не играть даром, что, по его словам, самая скверная привычка. Я
согласился и на то, а Зурин велел подать пуншу и уговорил меня попробовать
, повторяя, что к службе надобно мне привыкать; а без пуншу, что и служба! Я
послушался его. Между тем игра наша продолжалась. Чем чаще прихлебывал я от
моего стакана, тем становился отважнее. Шары поминутно летали у меня через
борт; я горячился, бранил маркера, который считал бог ведает как, час от часу
умножал игру, словом - вел себя как мальчишка, вырвавшийся на волю. Между тем
время прошло незаметно. Зурин взглянул на часы, положил кий, и объявил мне, что
я проиграл сто рублей. Это меня немножко смутило. Деньги мои были у Савельича. Я
стал извиняться. Зурин меня прервал: "Помилуй! Не изволь и беспокоиться. Я могу
и подождать, а покаместь поедем к Аринушке".
Что прикажете? День я кончил так же беспутно, как и начал. Мы отужинали у
Аринушки. Зурин поминутно мне подливал, повторяя, что надобно к службе
привыкать. Встав изо стола, я чуть держался на ногах; в полночь Зурин отвез меня
в трактир. Савельич встретил нас на крыльце. Он ахнул, увидя несомненные
признаки моего усердия к службе. "Что это, сударь, с тобою сделалось?" - сказал
он жалким голосом, "где ты это нагрузился? Ахти господи! отроду такого греха не
бывало!" - Молчи, хрыч! - отвечал я ему, запинаясь; - ты верно пьян, пошел
спать... и уложи меня.
На другой день я проснулся с головною болью, смутно припоминая себе вчерашние
происшедствия. Размышления мои прерваны были Савельичем, вошедшим ко мне с
чашкою чая. "Рано, Петр Андреич", - сказал он мне, качая головою - "рано
начинаешь гулять. И в кого ты пошел? Кажется, ни батюшка, ни дедушка пьяницами
не бывали; о матушке и говорить нечего: отроду, кроме квасуё в рот ничего не
изволила брать. А кто всему виноват? проклятый мусье. То и дело, бывало к
Антипьевне забежит: "Мадам, же ву при, водкю". Вот тебе и же ву при! Нечего
сказать: добру наставил, собачий сын. И нужно было нанимать в дядьки басурмана,
как будто у барина не стало и своих людей!"
Мне было стыдно. Я отвернулся и сказал ему: Поди вон, Савельич; я чаю не хочу.
Но Савельича мудрено было унять, когда бывало примется за проповедь. "Вот видишь
ли, Петр Андреич, каково подгуливать. И головке-то тяжело, и кушать-то не
хочется. Человек пьющий ни на что негоден... Выпей-ка огуречного рассолу с
медом, а всего бы лучше опохмелиться полстаканчиком настойки Не прикажешь ли?"
В это время мальчик вошел, и подал мне записку от И. И. Зурина. Я развернул ее
и прочел следующие строки:
"Любезный Петр Андреевич, пожалуйста пришли мне с моим мальчиком сто рублей,
которые ты мне вчера проиграл. Мне крайняя нужда в деньгах.
Готовый ко услугам
Иван Зурин".
Делать было нечего. Я взял на себя вид равнодушный, и обратясь к Савельичу,
который был и денег и белья и дел моих рачитель, приказал отдать мальчику сто
рублей. "Как! зачем?" - спросил изумленный Савельич. - Я их ему должен - отвечал
я со всевозможной холодностию. - "Должен!" - возразил Савельич, час от часу
приведенный в большее изумление; - "да когда же, сударь, успел ты ему задолжать?
Дело что-то не ладно. Воля твоя, сударь, а денег я не выдам".
Я подумал, что если в сию решительную минуту не переспорю упрямого старика, то
уж в последствии времени трудно мне будет освободиться от его опеки, и взглянув
на него гордо, сказал: - Я твой господин, а ты мой слуга. Деньги мои. Я их
проиграл, потому что так мне вздумалось. А тебе советую не умничать, и делать то
что тебе приказывают.
Савельич так был поражен моими словами, что сплеснул руками и остолбенел. -
Что же ты стоишь! - закричал я сердито. Савельич заплакал. "Батюшка Петр
Андреич", - произнес он дрожащим голосом - "не умори меня с печали. Свет ты мой!
послушай меня, старика: напиши этому разбойнику, что ты пошутил, что у нас и
денег-то таких не водится. Сто рублей! Боже ты милостивый! Скажи, что тебе
родители крепко на крепко заказали не играть, окроме как в орехи..." - Полно
врать, - прервал я строго, - подавай сюда деньги, или я тебя в зашеи прогоню.
Савельич поглядел на меня с глубокой горестью и пошел за моим долгом. Мне было
жаль бедного старика; но я хотел вырваться на волю и доказать, что уж я не
ребенок. Деньги были доставлены Зурину. Савельич поспешил вывезти меня из
проклятого трактира. Он явился с известием, что лошади готовы. С неспокойной
совестию и с безмолвным раскаянием выехал я из Симбирска, не простясь с моим
учителем и не думая с ним уже когда-нибудь увидеться.
ГЛАВА II.
ВОЖАТЫЙ
Сторона ль моя, сторонушка,
Сторона незнакомая!
Что не сам ли я на тебя зашел,
Что не добрый ли да меня конь завез.
Завезла меня, доброго молодца,
Прытость, бодрость молодецкая,
И хмелинушка кабацкая.
Старинная песня
Дорожные размышления мои были не очень приятны. Проигрыш мой, по тогдашним
ценам, был немаловажен. Я не мог не признаться в душе, что поведение мое в
Симбирском трактире было глупо, и чувствовал себя виноватым перед Савельичем.
Все это меня мучило.
Старик угрюмо сидел на облучке, отворотясь от меня, и молчал, изредка только
покрякивая. Я непременно хотел с ним помириться, и не знал с чего начать.
Наконец я сказал ему: "Ну, ну, Савельич! полно, помиримся, виноват; вижу сам,
что виноват. Я вчера напроказил, а тебя напрасно обидел. Обещаюсь вперед вести
себя умнее и слушаться тебя. Ну, не сердись; помиримся".
- Эх, батюшка Петр Андреич! - отвечал он с глубоким вздохом. - Сержусь-то я на
самого себя; сам я кругом виноват. Как мне было оставлять тебя одного в
трактире! Что делать? Грех попутал: вздумал забрести к дьячихе, повидаться с
кумою. Так-то: зашел к куме, да засел в тюрьме. Беда да и только! Как покажусь я
на глаза господам? что скажут они, как узнают, что дитя пьет и играет.
Чтоб утешить бедного Савельича, я дал ему слово впредь без его согласия не
располагать ни одною копейкою. Он мало-по-малу успокоился, хотя все еще изредка
ворчал про себя, качая головою: "Сто рублей! легко ли дело!"
Я приближался к месту моего назначения. Вокруг меня простирались печальные
пустыни, пересеченные холмами и оврагами. Все покрыто было снегом. Солнце
садилось. Кибитка ехала по узкой дороге, или точнее по следу, проложенному
крестьянскими санями. Вдруг ямщик стал посматривать в сторону, и наконец, сняв
шапку, оборотился ко мне и сказал: "Барин, не прикажешь ли воротиться?"
- Это зачем?
"Время ненадежно: ветер слегка подымается; - вишь, как он сметает порошу".
- Что ж за беда!
"А видишь там что?" (Ямщик указал кнутом на восток.)
- Я ничего не вижу, кроме белой степи да ясного неба.
ё "А вон - вон: это облачко".
Я увидел в самом деле на краю неба белое облачко, которое принял было сперва
за отдаленный холмик. Ямщик изъяснил мне, что облачко предвещало буран.
Я слыхал о тамошних мятелях, и знал, что целые обозы бывали ими занесены.
Савельич, согласно со мнением ямщика, советовал воротиться. Но ветер показался
мне не силен; я понадеялся добраться заблаговременно до следующей станции, и
велел ехать скорее.
Ямщик поскакал; но все поглядывал на восток. Лошади бежали дружно. Ветер между
тем час от часу становился сильнее. Облачко обратилось в белую тучу, которая
тяжело подымалась, росла, и постепенно облегала небо. Пошел мелкий снег - и
вдруг повалил хлопьями. Ветер завыл; сделалась мятель. В одно мгновение темное
небо смешалось со снежным морем. Все исчезло. "Ну барин", - закричал ямщик -
"беда: буран!"...
Я выглянул из кибитки: все было мрак и вихорь. Ветер выл с такой свирепой
выразительностию, что казался одушевленным; снег засыпал меня и Савельича;
лошади шли шагом - и скоро стали.
- "Что же ты не едешь?" - спросил я ямщика с нетерпением. - "Да что ехать? -
отвечал он, слезая с облучка; невесть и так куда заехали: дороги нет, и мгла
кругом. - Я стал было его бранить. Савельич за него заступился: "И охота было не
слушаться" - говорил он сердито - "воротился бы на постоялый двор, накушался бы
чаю, почивал бы себе до утра, буря б утихла, отправились бы далее. И куда
спешим? Добро бы на свадьбу!" - Савельич был прав. Делать было нечего. Снег так
и валил. Около кибитки подымался сугроб. Лошади стояли, понуря голову и изредка
вздрагивая. Ямщик ходил кругом, от нечего делать улаживая упряжь. Савельич
ворчал; я глядел во все стороны, надеясь увидеть хоть признак жила или дороги,
но ничего не мог различить, кроме мутного кружения мятели... Вдруг увидел я чтото
черное. "Эй, ямщик!" - закричал я - "смотри: что там такое чернеется?" Ямщик
стал всматриваться. - А бог знает, барин, - сказал он, садясь на свое место: -
воз не воз, дерево не дерево, а кажется, что шевелится. Должно быть, или волк
или человек.
Я приказал ехать на незнакомый предмет, который тотчас и стал подвигаться нам
навстречу. Через две минуты мы поравнялись с человеком. "Гей, добрый человек!" -
закричал ему ямщик. - "Скажи, не знаешь ли где дорога?"
- Дорога-то здесь; я стою на твердой полосе, - отвечал дорожный, - да что
толку?
- Послушай, мужичок, - сказал я ему - знаешь ли ты эту сторону? Возьмешься ли
ты довести меня до ночлега?
- "Сторона мне знакомая" - отвечал дорожный - "слава богу, исхожена изъезжена
вдоль и поперег. Да вишь какая погода: как раз собьешься с дороги. Лучше здесь
остановиться, да переждать, авось буран утихнет да небо прояснится: тогда найдем
дорогу по звездам".
Его хладнокровие ободрило меня. Я уж решился, предав себя божией воле,
ночевать посреди степи, как вдруг дорожный сел проворно на облучок и сказал
ямщику: "Ну, слава богу, жило недалеко; сворачивай в право да поезжай". - А
почему ехать мне в право? - спросил ямщик с неудовольствием. - Где ты видишь
дорогу? Небось: лошади чужие, хомут не свой, погоняй не стой. - Ямщик казался
мне прав. "В самом деле" - сказал я: - "почему думаешь ты, что жило не далече?"
- А потому, что ветер оттоле потянул, - отвечал дорожный, - и я слышу, дымом
пахнуло; знать, деревня близко. - Сметливость его и тонкость чутья меня изумили.
Я велел ямщику ехать. Лошади тяжело ступали по глубокому снегу. Кибитка тихо
подвигалась, то въезжая на сугроб, то обрушаясь в овраг и переваливаясь то на
одну, то на другую сторону. Это похоже было на плавание судна по бурному морю.
Савельич охал, поминутно толкаясь о мои бока. Я опустил цыновку, закутался в
шубу и задремал, убаюканный пением бури и качкою тихой езды.
Мне приснился сон, которого никогда не мог я позабыть, и в котором до сих пор
вижу нечто пророческое, когда соображаю с ним странные обстоятельства моей
жизни. Читатель извинит меня: ибо вероятно знает по опыту, как сродно человеку
предаваться суеверию, не смотря на всевозможное презрение к предрассудкам.
Я находился в том состоянии чувств и души, когда существенность, уступая
мечтаниям, сливается с ними в неясных видениях первосония. Мне казалось, буран
еще свирепствовал, и мы еще блуждали по снежной пустыне... Вдруг увидел я
вороты, и въехал на барской двор нашей усадьбы. Первою мыслию моею было
опасение, чтобы батюшка не прогневался на меня за невольное возвращение под
кровлю родительскую, и не почел бы его умышленным ослушанием. С беспокойством я
выпрыгнул из кибитки, и вижу: матушка встречает меня на крыльце с видом
глубокого огорчения. "Тише", - говорит она мне - "отец болен при смерти и желает
с тобою проститься". - Пораженный страхом, я иду за нею в спальню. Вижу, комната
слабо освещена; у постели стоят люди с печальными лицами. Я тихонько подхожу к
постеле; матушка приподымает полог и говорит: "Андрей Петрович, Петруша приехал;
он воротился, узнав о твоей болезни; благослови его". Я стал на колени, и
устремил глаза мои на больного. Что ж?... Вместо отца моего, вижу в постеле
лежит мужик с черной бородою, весело на меня поглядывая. Я в недоумении
оборотился к матушке, говоря ей: - Что это значит? Это не батюшка. И к какой мне
стати просить благословения у мужика? - "Все равно, Петруша", - отвечала мне
матушка - "это твой посаженый отец; поцалуй у него ручку, и пусть он тебя
благословит..." Я не соглашался. Тогда мужик вскочил с постели, выхватил топор
из-за спины, и стал махать во все стороны. Я хотел бежать... и не мог; комната
наполнилась мертвыми телами; я спотыкался о тела и скользил в кровавых лужах...
Страшный мужик ласково меня кликал, говоря: "Не бойсь, подойди под мое
благословение..." Ужас и недоумение овладели мною... И в эту минуту я проснулся;
лошади стояли; Савельич дергал меня за руку, говоря: "Выходи сударь: приехали".
- Куда приехали? - спросил я, протирая глаза. "На постоялый двор. Господь
помог, наткнулись прямо на забор. Выходи, сударь, скорее, да обогрейся".
Я вышел из кибитки. Буран еще продолжался, хотя с меньшею силою. Было так
темно, что хоть глаз выколи. Хозяин встретил нас у ворот, держа фонарь под
полою, и ввел меня в горницу, тесную, но довольно чистую; лучина освещала ее. На
стене висела винтовка и высокая казацкая шапка.
Хозяин, родом яицкий казак, казался мужик лет шестидесяти, еще свежий и
бодрый. Савельич внес за мною погребец, потребовал огня, чтоб готовить чай,
который никогда так не казался мне нужен. Хозяин пошел хлопотать.
- Где же вожатый? спросил я у Савельича.
ё "Здесь, ваше благородие", - отвечал мне голос сверху. Я взглянул на полати, и
увидел черную бороду и два сверкающие глаза. - Что, брат, прозяб? - "Как не
прозябнуть в одном худеньком армяке Был тулуп, да что греха таить? заложил вечор
у цаловальника: мороз показался не велик". В эту минуту хозяин вошел с кипящим
самоваром; я предложил вожатому нашему чашку чаю; мужик слез с полатей.
Наружность его показалась мне замечательна: он был лет сорока, росту среднего,
худощав и широкоплеч. В черной бороде его показывалась проседь; живые большие
глаза так и бегали. Лицо его имело выражение довольно приятное, но плутовское.
Волоса были обстрижены в кружок; на нем был оборванный армяк и татарские
шаровары. Я поднес ему чашку чаю; он отведал и поморщился. "Ваше благородие,
сделайте мне такую милость, - прикажите поднести стакан вина; чай не наше
казацкое питье". Я с охотой исполнил его желание. Хозяин вынул из ставца штоф и
стакан, подошел к нему, и взглянув ему в лицо: "Эхе" - сказал он - "опять ты в
нашем краю! Отколе бог принес?" - Вожатый мой мигнул значительно и отвечал
поговоркою: "В огород летал конопли клевал; швырнула бабушка камушком - да мимо.
Ну, а что ваши?"
- Да что наши! - отвечал хозяин, продолжая иносказательный разговор. - Стали
было к вечерни звонить, да попадья не велит: поп в гостях, черти на погосте. -
"Молчи дядя", - возразил мой бродяга - "будет дождик, будут и грибки; а будут
грибки, будет и кузов. А теперь (тут он мигнул опять) заткни топор за спину:
лесничий ходит. Ваше благородие! за ваше здоровье!" - При сих словах он взял
стакан, перекрестился и выпил одним духом. Потом поклонился мне, и воротился на
полати.
Я ничего не мог тогда понять из этого воровского разговора, но после уж
догадался, что дело шло о делах Яицкого войска, в то время только что
усмиренного после бунта 1772 года. Савельич слушал с видом большого
неудовольствия. Он посматривал с подозрением то на хозяина, то на вожатого.
Постоялый двор, или, по тамошнему, умет, находился в стороне, в степи, далече
от всякого селения, и очень походил на разбойническую пристань. Но делать было
нечего. Нельзя было и подумать о продолжении пути. Беспокойство Савельича очень
меня забавляло. Между тем я расположился ночевать и лег на лавку. Савельич
решился убраться на печь; хозяин лег на полу. Скоро вся изба захрапела, и я
заснул, как убитый.
Проснувшись поутру довольно поздно, я увидел, что буря утихла. Солнце сияло.
Снег лежал ослепительной пеленою на необозримой степи. Лошади были запряжены. Я
расплатился с хозяином, который взял с нас такую умеренную плату, что даже
Савельич с ним не заспорил и не стал торговаться по своему обыкновению, и
вчерашние подозрения изгладились совершенно из головы его. Я позвал вожатого,
благодарил за оказанную помочь, и велел Савельичу дать ему полтину на водку.
Савельич нахмурился. "Полтину на водку!" - сказал он, - "за что это? За то, что
ты же изволил подвезти его к постоялому двору? Воля твоя, сударь: нет у нас
лишних полтин. Всякому давать на водку, так самому скоро придется голодать". Я
не мог спорить с Савельичем. Деньги, по моему обещанию, находились в полном его
распоряжении. Мне было досадно однако ж, что не мог отблагодарить человека,
выручившего меня, если не из беды, то по крайней мере из очень неприятного
положения. Хорошо - сказал я хладнокровно; - если не хочешь дать полтину, то
вынь ему что-нибудь из моего платья. Он одет слишком легко. Дай ему мой зайчий
тулуп.
"Помилуй, батюшка Петр Андреич!" - сказал Савельич. - "Зачем ему твой зайчий
тулуп? Он его пропьет, собака, в первом кабаке".
- Это, старинушка, уж не твоя печаль, - сказал мой бродяга, - пропью ли я или
нет. Его благородие мне жалует шубу со своего плеча: его на то барская воля, а
твое холопье дело не спорить и слушаться.
"Бога ты не боишься, разбойник!" - отвечал ему Савельич сердитым голосом. -
"Ты видишь, что дитя еще не смыслит, а ты и рад его обобрать, простоты его ради.
Зачем тебе барский тулупчик? Ты и не напялишь его на свои окаянные плечища".
- Прошу не умничать, - сказал я своему дядьке; - сейчас неси сюда тулуп.
"Господи владыко!" - простонал мой Савельич.- "Зайчий тулуп почти новешенький!
и добро бы кому, а то пьянице оголелому!"
Однако зайчий тулуп явился. Мужичок тут же стал его примеривать. В самом деле
тулуп, из которого успел и я вырости, был немножко для него узок. Однако он коекак
умудрился, и надел его, распоров по швам. Савельич чуть не завыл, услышав,
как нитки затрещали. Бродяга был чрезвычайно доволен моим подарком. Он проводил
меня до кибитки и сказал с низким поклоном: "Спасибо, ваше благородие! Награди
вас господь за вашу добродетель. Век не забуду ваших милостей". - Он пошел в
свою сторону, а я отправился далее, не обращая внимания на досаду Савельича, и
скоро позабыл о вчерашней вьюге, о своем вожатом и о зайчьем тулупе.
Приехав в Оренбург, я прямо явился к генералу. Я увидел мужчину росту
высокого, но уже сгорбленного старостию. Длинные волосы его были совсем белы.
Старый полинялый мундир напоминал воина времен Анны Иоанновны, а в его речи
сильно отзывался немецкий выговор. Я подал ему письмо от батюшки. При имени его
он взглянул на меня быстро: "Поже мой!" - сказал он. - "Тавно ли, кажется,
Андрей Петрович был еше твоих лет, а теперь вот уш какой у него молотец! Ах,
фремя, фремя!" - Он распечатал письмо и стал читать его вполголоса, делая свои
замечания. "Милостивый государь Андрей Карлович, надеюсь, что ваше
превосходительство"... Это что за серемонии? Фуй, как ему не софестно! Конечно:
дисциплина перво дело, но так ли пишут к старому камрад?.. "ваше
превосходительство не забыло"... гм... ёи... когда... покойным фельдмаршалом
Мин... походе... также и... Каролинку"... Эхе, брудер! так он еше помнит стары
наши проказ? "Теперь о деле... К вам моего повесу"... гм... "держать в ежовых
рукавицах"... Что такое ешевы рукавиц? Это должно быть русска поговорк... Что
такое "дершать в ешевых рукавицах?" повторил он, обращаясь ко мне.
- Это значит, - отвечал я ему с видом как можно более невинным,- обходиться
ласково, не слишком строго, давать побольше воли, держать в ежевых рукавицах.
"Гм, понимаю... "и не давать ему воли"... нет, видно ешевы рукавицы значит не
то... "При сем... его паспорт"... Где ж он? А, вот... "отписать в
Семеновский"... Хорошо, хорошо: все будет сделано... "Позволишь без чинов обнять
себя и... старым товарищем и другом" - а! наконец догадался... и прочая и
прочая... Ну, батюшка, - сказал он, прочитав письмо и отложив в сторону мой
паспорт - все будет сделано: ты будешь офицером переведен в ***полк, и чтоб тебе
времени не терять, то завтра же поезжай в Белогорскую крепость, где ты будешь в
команде капитана Миронова, доброго и честного человека. Там ты будешь на службе
настоящей, научишься дисциплине. В Оренбурге делать тебе нечего; рассеяние
вредно молодому человеку. А сегодня милости просим: отобедать у меня".
Час от часу не легче! подумал я про себя; к чему послужило мне то, что еще в
утробе матери я был уже гвардии сержантом! Куда это меня завело? В полк и в
глухую крепость на границу Киргиз-кайсацких степей!.. Я отобедал у Андрея
Карловича, втроем с его старым адъютантом. Строгая немецкая экономия царствовала
за его столом, и я думаю, что страх видеть иногда лишнего гостя за своею
холостою трапезою был отчасти причиною поспешного удаления моего в гарнизон. На
другой день я простился с генералом и отправился к месту моего назначения.
КРЕПОСТЬ.
Мы в фортеции живем,
Хлеб едим и воду пьем;
А как лютые враги
Придут к нам на пироги,
Зададим гостям пирушку:
Зарядим картечью пушку.
Солдатская песня.
Старинные люди, мой батюшка.
Недоросль.
Белогорская крепость находилась в сорока верстах от Оренбурга. Дорога шла по
крутому берегу Яика. Река еще не замерзала, и ее свинцовые волны грустно чернели
в однообразных берегах, покрытых белым снегом. За ними простирались киргизские
степи. Я погрузился в размышления, большею частию печальные. Гарнизонная жизнь
мало имела для меня привлекательности. Я старался вообразить себе капитана
Миронова, моего будущего начальника, и представлял его строгим, сердитым
стариком, не знающим ничего, кроме своей службы, и готовым за всякую безделицу
сажать меня под арест на хлеб и на воду. Между тем начало смеркаться. Мы ехали
довольно скоро. - Далече ли до крепости?- спросил я у своего ямщика. "Недалече"
- отвечал он. - "Вон уж видна". - Я глядел во все стороны, ожидая увидеть
грозные бастионы, башни и вал; но ничего не видал, кроме деревушки, окруженной
бревенчатым забором. С одной стороны стояли три или четыре скирда сена,
полузанесенные снегом; с другой скривившаяся мельница, с лубочными крыльями,
лениво опущенными. - Где же крепость? - спросил я с удивлением. - "Да вот она" -
отвечал ямщик указывая на деревушку, и с этим словом мы в нее въехали. У ворот
увидел я старую чугунную пушку; улицы были тесны и кривы; избы низки и большею
частию покрыты соломою. Я велел ехать к коменданту и через минуту кибитка
остановилась перед деревянным домиком, выстроенным на высоком месте, близ
деревянной же церкви.
Никто не встретил меня. Я пошел в сени и отворил дверь в переднюю. Старый
инвалид, сидя на столе, нашивал синюю заплату на локоть зеленого мундира. Я
велел ему доложить обо мне. "Войди, батюшка", - отвечал инвалид: - "наши дома".
Я вошел в чистенькую комнатку, убранную по-старинному. В углу стоял шкаф с
посудой; на стене висел диплом офицерский за стеклом и в рамке; около него
красовались лубочные картинки, представляющие взятие Кистрина и Очакова, также
выбор невесты и погребение кота. У окна сидела старушка в телогрейке и с платком
на голове. Она разматывала нитки, которые держал, распялив на руках, кривой
старичок в офицерском мундире. "Что вам угодно, батюшка?" - спросила она,
продолжая свое занятие. Я отвечал, что приехал на службу и явился по долгу
своему к господину капитану, и с этим словом обратился-было к кривому старичку,
принимая его за коменданта; но хозяйка перебила затверженную мною речь. "Ивана
Кузмича дома нет" - сказала она; - "он пошел в гости к отцу Герасиму; да все
равно, батюшка, я его хозяйка. Прошу любить и жаловать. Садись, батюшка". Она
кликнула девку и велела ей позвать урядника. Старичок своим одиноким глазом
поглядывал на меня с любопытством. "Смею спросить" - сказал он; - "вы в каком
полку изволили служить?" Я удовлетворил его любопытству. "А смею спросить" -
продолжал он, - "зачем изволили вы перейти из гвардии в гарнизон?" - Я отвечал,
что такова была воля начальства. "Чаятельно, за неприличные гвардии офицеру
поступки" - продолжал неутомимый вопрошатель. - "Полно врать пустяки" - сказала
ему капитанша: - "ты видишь, молодой человек с дороги устал; ему не до тебя...
(держи-ка руки прямее...) А ты, мой батюшка", - продолжала она, обращаясь ко мне
- "не печалься, что тебя упекли в наше захолустье. Не ты первый, не ты
последний. Стерпится, слюбится. Швабрин Алексей Иваныч вот уж пятый год как к
нам переведен за смертоубийство. Бог знает, какой грех его попутал; он, изволишь
видеть, поехал за город с одним поручиком, да взяли с собою шпаги, да и ну друг
в друга пырять; а Алексей Иван
ыч и заколол поручика, да еще при двух свидетелях! Что прикажешь делать? На грех
мастера нет".
В эту минуту вошел урядник, молодой и статный казак. "Максимыч!
...Поділитися у соцмережах
