Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
...ственные счеты, но также и
известия краткие исторические касательно села Горюхина. Немедленно занялся я
разбором драгоценных сих записок и вскоре нашел, что они представляли полную
историю моей отчины в течение почти целого столетия в самом строгом
хронолог"ическом" порядке. Сверх сего заключали они неистощимый запас
экономических, статистических, метеорологических и других ученых наблюдений. С
тех пор изучение сих записок заняло меня исключительно - ибо увидел я
возможность извлечь из них повествование стройное, любопытное и поучительное. -
Ознакомясь довольно с драгоценными сими памятниками, я стал искать новых
источников Истории села Горюхина. - И вскоре обилие оных изумило меня. Посвятив
целые 6 месяцев на предварительное изучение, наконец приступил я к давно
желанному труду - и с помощию божиею совершил оный сего ноября 3 дня 1827-го
"года".
Ныне, как некоторый мне подобный историк, коего имени я не запомню, оконча
свой трудный подвиг, кладу перо и с грустию иду в мой сад размышлять о том, что
мною совершено. Кажется и мне, что, написав Историю Горюхина, я уже не нужен
миру, что долг мой исполнен и что пора мне опочить!
Здесь прилагаю список источников, послуживших мне к составлению Истории
Горюхина: 1) Собрание старинных календарей. 54части. Первые 20 частей
исписанно старинным почерком с титлами. Летопись сия сочинена прадедом моим
Андреем Степановичем Белкиным. Он"а" отлича"е"тся ясностию и краткостию слога;
например: 4 мая. Снег. Тришка за грубость бит. 6 - корова бурая пала. Сенька за
пьянство бит. 8 - погода ясная. 9 - дождь и снег. Тришка бит по погоде. 11 -
погода ясная. Пороша. Затравил 3 зайцев, и тому подобное, безо всяких
размышлений... - Остальные 35 частей писаны разными почерками, большею частию
так называемым лавочничьим с титлами и без титлов, вообще плодовито, несвязно
и без соблюдения правописания. Кой-где заметна женская рука. В сие отделение
входят записки деда моего Ивана Андреевича Белкина и бабки моей, а его супруги,
Евпраксии Алексеевны - также и записки приказчика Гарбовицкого.
2. Летопись Горюхинского дьячка. Сия любопытная рукопись отыскана мною у моего
попа, женатого на дочери летописца. Первые листы были выдраны и употреблены
детьми священника на так называемые змеи. Один из таковых упал посреди моего
двора. Я поднял его и хотел было возвратить детям, как заметил, что он был
исписан. С первых строк увидел я, что змей составлен был из летописи [и] к
счастию успел спасти остальное. Летопись сия, приобретенная мною за четверть
овса, отличается глубокомыслием и велеречием необыкновенным.
3. Изустные предания. - Я не пренебрегал никакими известиями. Но в особенности
обязан Аграфене Трифоновой, матери Авдея старосты, бывшей (говорят) любовницею
приказчика Горб"овицкого".
4. Ревижские сказки, с замечаниями прежних старост (счетные и расходные книги)
косательно нравственности и состояния крестьян.
Страна по имени столицы своей Горюхиным называемая занимает на земном шаре
более 240 деся"тин". Число жителей простирается до 63 душ. К северу граничит она
с деревнями Дериуховом и Перкуховом, коего обитатели бедны, тощи и малорослы, а
гордые владельцы преданы воинственному упражнению зайчей охоты. К югу река Сивка
отделяет ее от владений Карачевских вольных хлебопашцев - соседей беспокойных,
известных буйной жестокостию нравов. К западу облегают "ее" цветущие поля
Захарьинские, благоденствующие под властию мудрых и просвещенных помещиков. К
востоку примыкает она к диким, необитаемым местам, к непроходимому болоту, где
произрастает одна клюква, где раздается лишь однообразное квакание лягушек и где
суеверное предание предполагает быть обиталищу некоего беса.
NB. Сие болото и называется Бесовским. Рассказывают, будто одна полуумная
пастушка стерегла стадо свиней не далече от сего уединенного места. Она
сделалась беременною и никак не могла удовлетворительно объяснить сего случая.
Глас народный обвинил болотного беса, - но сия сказка недостойна внимания
историка, и после Нибура непростительно было бы тому верить.
Издревле Горюхино славилось своим плодородием и благорастворенным климатом.
Рожь, овес, ячмень и гречиха родятся на тучных его нивах. Березовая роща и
еловый лес снабжают обитателей деревами и валежником на построение и отопку
жилищ. Нет недостатка в орехах, клюкве, бруснике и чернике. Грибы произрастают в
необыкновенном количестве; сжаренные в сметане представляют приятную, хотя и
нездоровую пищу. Пруд наполнен карасями, а в реке Сивке водятся щуки и налимы.
Обитатели Горюхина большей частию росту середнего, сложения крепкого и
мужественного, глаза их серы, волосы русые или рыжие. Женщины отличаются носами,
поднятыми несколько вверх, выпуклыми скулами и дородностию. - NB. Баба
здоровенная, сие выражение встречается часто в примечаниях старосты к Ревижским
сказкам. - Мужчины добронравны, трудолюбивы (особенно на своей пашне), храбры,
воинственны: многие из них ходят одни на медведя и славятся в околодке кулачными
бойцами; все вообще склонны к чувственному наслаждению пиянства. Женщины сверх
домашних работ разделяют с мужчинами большую часть их трудов; и не уступят им в
отважности, редкая из них боится старосты. Они составляют мощную общественную
стражу, неусыпно бодрствующую на барском дворе, и называются копейщицами (от
словенского слова копье ). Главная обязанность копейщиц как можно чаще бить
камнем в чугунную доску и тем устрашать злоумышление. Они столь целомудренны,
как и прекрасны; на покушения дерзновенного отвечают сурово и выразительно.
Жители Г"орюхина" издавна производят обильный торг лыками, лукошками и
лаптями. Сему способствует река Сивка, через которую весною переправляются они
на челноках, подобно древним скандинав"ам", а прочие время"на" года переходят в
брод, предварительно засучив портки до колен.
Язык Горюхинский есть решительно отрасль славянского, но столь же разнится от
него, как и русской. Он исполнен сокращениями и усечениями - некоторые буквы
вовсе в нем уничтожены или заменены другими. Однако ж великороссиянину легко
понять горюхинца и обратно.
Мужчины женивались обыкновенно на 13-м году на девицах 20-летних. Жены били
своих мужей в течении 4 или 5 лет. После чего мужья уже начинали бить жен; и
таким образом оба пола имели свое время власти, и равновесие было соблюдено.
Обряд похорон происходил следующим образом. В самый день смерти покойника
относили на кладбище - дабы мертвый в избе не занимал напрасно лишнего места. От
сего случалось, что к неописанной радости родственников мертвец чихал или зевал
в ту самую минуту, как его выносили в гробе за околицу. Жены оплакивали мужьев,
воя и приговаривая - "Свет-моя удалая головушка! на кого ты меня покинул? чем-то
мне тебя поминати?" При возвращении с кладбища начиналася тризна в честь
покойника, и родственники и друзья бывали пьяны 2-3 дня или даже целую неделю,
смотря по усердию и привязанности к его памяти. Сии древние обряды сохранилися и
поныне.
Одежда горюхинцев состояла из рубахи, надеваемой сверх порток, что есть
отличительный признак их славянского происхождения. Зимою носили они овчинный
тулуп, но более для красы, нежели из настоящей нужды - ибо тулуп обыкновенно
накидывали они на одно плечо и сбрасывали при малейшем труде, требующем
движения.
Науки, искусства и поэзия издревле находились в Горюхине в довольно цветущем
состоянии. Сверх священника и церковных причетников, всегда водились в нем
грамотеи. Летописи упоминают о земском Терентии, жившем около 1767 году, умевшем
писать не только правой, но и левою рукою. Сей необыкновенный человек
прославился в околодке сочинением всякого роду писем, челобитьев, партикулярных
пашпортов и т. под. Неоднократно пострадав за свое искусство, услужливость и
участие в разных замечательных происшедствиях, он умер уже в глубокой старости,
в то самое время, как приучался писать правою ногою, ибо почерка обеих рук его
были уже слишком известны. Он играет, как чит."атель" увидит ниже, важную роль и
в истории Горюхина.
Музыка была всегда любимое искусство образованных горюхинцев, балалайка и
волынка, услаждая чувств."ительные" сердца, поныне раздаются в их жилищах,
особенно в древнем общественном здании, украшенном елкою и изображением
двуглавого орла.
Поэзия некогда процветала в древнем Горюхине. Доныне стихотворения АрхипаЛысого
сохранились в памяти потомства.
В нежности не уступят они эклогам известного Виргилия, в красоте воображения
далеко превосходят они идиллии г-на Сумарокова. И хотя в щеголеватости слога и
уступают новейшим произведениям наших Муз, но равняются с ними затейливостию и
остроумием.
Приведем в пример сие сатирическое стихотворение:
Ко боярскому двору
Антон староста идет, (2)
Бирки в пазухе несет, (2)
Боярину подает,
А боярин смотрит,
Ничего не смыслит.
Ах ты, староста Антон,
Обокрал бояр кругом,
Село по миру пустил,
Старостиху надарил.
Познакомя таким образом моего читателя с этнографическим и статистическим
состоянием Горюхина и со нравами и обычаями его обитателей, приступим теперь к
самому повествованию.
БАСНОСЛОВНЫЕ ВРЕМЕНА -
СТАРОСТА ТРИФОН.
Образ правления в Горюхине несколько раз изменялся. Оно попеременно находилось
под властию старшин, выбранных миром, приказчиков, назначенных помещиком, и
наконец непосредственно под рукою самих помещиков. Выгоды и невыгоды сих
различных образов правления будут развиты мною в течение моего повествования.
Основание Горюхина и первоначальное население оного покрыто мраком
неизвестности. Темные предания гласят, что некогда Горюхино было село богатое и
обширное, что все жители оного были зажиточны, что оброк собирали единожды в год
и отсылали неведомо кому на нескольких возах. В то время все покупали дешево, а
дорого продавали. Приказчиков не существовало, старосты никого не обижали,
обитатели работали мало, а жили припеваючи, и пастухи стерегли стадо в сапогах.
Мы не должны обольщаться сею очаровательною картиною. Мысль о золотом веке
сродна всем народам и доказывает только, что люди никогда не довольны настоящим
и, по опыту имея мало надежды на будущее, украшают невозвратимое минувшее всеми
цветами своего воображения. Вот что достоверно:
Село Горюхино издревле принадлежало знаменитому роду Белкиных. Но предки мои,
владея многими другими отчинами, не обращали внимания на сию отдаленную страну.
Горюхино платило малую дань и управлялось старшинами, избираемыми народом на
вече, мирскою сходкою называемом.
Но в течении времени родовые владения Белкиных раздробились и пришли в упадок.
Обедневшие внуки богатого деда не могли отвыкнуть от роскошных своих привычек -
и требовали прежнего полного дохода от имения, в десять крат уже уменьшившегося.
Грозные предписания следовали одно за другим. Староста читал их на вече;
старшины витийствовали, мир волновал[ся], - а господа, вместо двойного оброку,
получали лукавые отговорки и смиренные жалобы, писанные на засаленной бумаге и
запечатанные грошом.
Мрачная туча висела над Горюхиным, а никто об ней и не помышлял. В последний
год властвования Трифона, последнего старосты, народом избранн"ого", в самый
день храмового праздника, когда весь народ шумно окружал увеселительное здание
(кабаком в просторечии именуемое) или бродил по улицам, обнявшись между собою и
громко воспевая песни Архипа-Лысого, въехала в село плетеная крытая бричка,
заложенная парою кляч едва живых; на козлах сидел оборванный жид - а из брички
высунулась голова в картузе и казалось с любопытством смотрела на веселящийся
народ. Жители встретили повозку смехом и грубыми насмешками. (NB. Свернув
трубкою воскраия одежд, безумцы глумились над еврейск"им" возницею и восклицали
смехотворно: "Жид, жид, ешь свиное ухо!.." Летопись Гор"юхинского" Дьячка.) Но
сколь изумились они, когда бричка остановилась посреди села и когда приезжий,
выпрыгнув из нее, повелительным голосом потребовал старосты Трифона. Сей
сановник находился в увеселительном здании, откуда двое старшин почтительно
вывели его под руки. - Незнакомец, посмотрев на него грозно, подал ему письмо и
велел читать оное немедленно. Старосты горюхинские имели обыкновение никогда
ничего сами не читать. Староста был неграмотен. Послали за земским Авдеем. Его
нашли не подалеку, спящего в переулке под забором - и привели незнакомцу. Но по
приводе или от внезапного испуга, или от горестного предчувствия, буквы письма,
четко написанного, показались ему отуманенными - и он не был в состоянии их
разобрать. - Незнакомец, с ужасными проклятиями отослал спать старосту Три"фона"
и земского Авдея отложил чтение письма до завтрашнего дня и пошел в приказную
избу, куда жид понес за ним и его маленькой чамодан.
Горюхинцы с безмолвным изумлением смотрели на сие необыкновенное
происшедствие, но вскоре бричка, жид и незнакомец были забыты. День кончился
шумно и весело - и Горюхино заснуло, не предвидя, что ожидало его.
С восходом утреннего солнца жители были пробуждены стуком в окошки и
призыванием на мирскую сходку. Граждане один за другим явились на двор приказной
избы, служивший вечевою площадию. Глаза их были мутны и красны, лица опухлы;
они, зевая и почесываясь, смотрели на человека в картузе, в старом голубом
кафтане, важно стоявшего на крыльце приказной избы, - и старались припомнить
себе черты его, когда-то ими виденные. Староста Т"рифон" и земской А"вдей"
стояли подле него без шапки с видом подобострастия "и" глубокой горести. - "Все
ли здесь?" - спросил незнакомец. - "Все ли-ста здесь?" - повторил староста.
"Все-ста" - отвечали граждане. Тогда староста объявил, что от барина получена
грамота, и приказал земскому прочесть ее во услышание мира. Авдей выступил и
громогласно прочел следующее. (NB "Грамоту грозновещую сию списах я у Трифона
старосты, у негоже хранилася она в кивоте вместе с другими памятниками
владычества его над Горюхином". Я не мог сам "?" отыскать сего любопытного
письма).
Трифон Иванов!
Вручитель письма сего, поверенный мой **, едет в отчину мою село Горюхино для
поступления в управление оного. Немедленно по его прибытию собрать мужиков и
объявить им мою барскую волю, а именно: Приказаний поверенного моего ** им,
мужикам, слушаться как моих собственных. А все, чего он ни потребует, исполнять
беспрекословно, в противном случае имеет он ** поступать с ними со всевозможною
строгостию. К сему понудило меня их бессовестное непослушание, и твое, Трифон
Иванов, плутовское потворство.
Подписано NN.
Тогда **, растопыря ноги на подобие буквы хера и подбочась на подобие ферта,
произнес следующую краткую и выразительную речь: "Смотрите ж вы у меня, не очень
умничайте - вы, я знаю, народ избалованный, да я выбью дурь из ваших голов,
небось, скорее вчерашнего хмеля". Хмеля ни в одной голове уже не было,
Горюхинцы, как громом пораженные, повесили носы - и с ужасом разошлись по домам.
ПРАВЛЕНИЕ ПРИКАЗЧИКА **
** принял бразды правления и приступил к исполнению своей политической
системы, она заслуживает особенного рассмотрения.
Главным основанием оной была следующая аксиома: Чем мужик богаче, тем он
избалованнее - чем беднее, тем смирнее. Вследствие сего ** старался о смирности
вотчины, как о главной крестьянской добродетели. Он потребовал опись крестьянам,
разделил их на богачей и бедняков. 1) Недоимки были разложены меж "?" зажиточных
мужиков и взыскаемы с них со всевозможною строгостию. - 2) Недостаточные и
празднолюбивые гуляки были немедленно посажены на пашню - если же по его расчету
труд их оказывался недостаточным, то он отдавал их в батраки другим крестьянам,
за что сии платили ему добровольную дань, а отдаваемые в холопство имели полное
право откупаться, заплатя сверх недоимок двойной год."овой" оброк. Всякая
общественная повинность падала на зажиточных мужик"ов". Рекрутство же было
торжеством корыстолюбивому правителю; ибо от оного по очереди откупались все
богатые мужики, пока наконец выбор не падал "на" негодяя или разоренного.*
Мирские сходки были уничтожены. - Оброк собирал он понемногу и круглый год
сряду. Сверх того, завел он нечаянные сборы. Мужики кажется, платили и не
слишком более противу прежнего, но никак не могли ни наработать, ни накопить
достаточно денег. В 3 года Горюхино совершенно обнищало.
Горюхино приуныло, базар запустел, песни Архипа-Лысого умолкли. Ребятишки
пошли по миру. Половина мужиков была на пашне, а другая служила в батраках; и
день храмового праздника сделался, по выражению летописца, не днем радости и
ликования, но годовщиною печали и поминания горестного.
* Посадил окаянный приказчик Антона Тимофеева в железы - а старик Тимофей сына
откупил за 100-р.; а приказчик заковал Петрушку Еремеева, и того откупил отец за
68 р. - и хотел окаянный сковать Леху Тарасова, но тот бежал в лес - и приказчик
о том вельми крушился и свирепствовал во словесах, - а отвезли в город и отдали
в рекр."уты" Ваньку пьяницу (Донесение Горюх."инских" муж."иков").
КАПИТАНСКАЯ ДОЧКА.
Береги честь смолоду.
Пословица
ГЛАВА I.
СЕРЖАНТ ГВАРДИИ.
- Был бы гвардии он завтра ж капитан
- Того не надобно; пусть в армии послужит
- Изрядно сказано! пускай его потужит...
Да кто его отец?
Княжнин.
Отец мой Андрей Петрович Гринев в молодости своей служил при графе Минихе, и
вышел в отставку премьер-маиором в 17.. году. С тех пор жил он в своей
Симбирской деревни, где и женился на девице Авдотьи Васильевне Ю., дочери
бедного тамошнего дворянина. Нас было девять человек детей. Все мои братья и
сестры умерли во младенчестве.
Матушка была еще мною брюхата, как уже я был записан в Семеновский полк
сержантом, по милости маиора гвардии князя Б., близкого нашего родственника.
Если бы паче всякого чаяния матушка родила дочь, то батюшка объявил бы куда
следовало о смерти неявившегося сержанта и дело тем бы и кончилось. Я считался в
отпуску до окончания наук. В то время воспитывались мы не по нонешнему. С
пятилетнего возраста отдан я был на руки стремянному Савельичу, за трезвое
поведение пожалованному мне в дядьки. Под его надзором на двенадцатом году
выучился я русской грамоте и мог очень здраво судить о свойствах борзого кобеля.
В это время батюшка нанял для меня француза, мосье Бопре, которого выписали из
Москвы вместе с годовым запасом вина и прованского масла. Приезд его сильно не
понравился Савельичу. "Слава богу" - ворчал он про себя - "кажется, дитя умыт,
причесан, накормлен. Куда как нужно тратить лишние деньги, и нанимать мусье, как
будто и своих людей не стало!"
Бопре в отечестве своем был парикмахером, потом в Пруссии солдатом, потом
приехал в Россию pour кtre outchitel, не очень понимая значения этого слова. Он
был добрый малый, но ветрен и беспутен до крайности. Главною его слабостию была
страсть к прекрасному полу; не редко за свои нежности получал он толчки, от
которых охал по целым суткам. К тому же не был он (по его выражению) и врагом
бутылки, т. е. (говоря по-русски) любил хлебнуть лишнее. Но как вино подавалось
у нас только за обедом, и то по рюмочке, причем учителя обыкновенно и обносили,
то мой Бопре очень скоро привык к русской настойке, и даже стал предпочитать ее
винам своего отечества, как не в пример более полезную для желудка. Мы тотчас
поладили, и хотя по контракту обязан он был учить меня по-французски, по-немецки
и всем наукам, но он предпочел наскоро выучиться от меня кое-как болтать порусски,
- и потом каждый из нас занимался уже своим делом. Мы жили душа в душу.
Другого ментора я и не желал. Но вскоре судьба нас разлучила, и вот по какому
случаю:
Прачка Палашка, толстая и рябая девка, и кривая коровница Акулька как-то
согласились в одно время кинуться матушке в ноги, винясь в преступной слабости и
с плачем жалуясь на мусье, обольстившего их неопытность. Матушка шутить этим не
любила, и пожаловалась батюшке. У него расправа была коротка. Он тотчас
потребовал каналью француза. Доложили, что мусье давал мне свой урок. Батюшка
пошел в мою комнату. В это время Бопре спал на кровати сном невинности. Я был
занят делом. Надобно знать, что для меня выписана была из Москвы географическая
карта. Она висела на стене безо всякого употребления и давно соблазняла меня
шириною и добротою бумаги. Я решился сделать из нее змей, и пользуясь сном
Бопре, принялся за работу. Батюшка вошел в то самое время, как я прилаживал
мочальный хвост к Мысу Доброй Надежды. Увидя мои упражнения в географии, батюшка
дернул меня за ухо, потом подбежал к Бопре, разбудил его очень неосторожно, и
стал осыпать укоризнами. Бопре в смятении хотел было привстать, и не мог:
несчастный француз был мертво пьян. Семь бед, один ответ. Батюшка за ворот
приподнял его с кровати, вытолкал из дверей, и в тот же день прогнал со двора, к
неописанной радости Савельича. Тем и кончилось мое воспитание.
Я жил недорослем, гоняя голубей и играя в чахарду с дворовыми мальчишками.
Между тем минуло мне шестнадцать лет. Тут судьба моя переменилась.
Однажды осенью матушка варила в гостиной медовое варенье а я, облизываясь,
смотрел на кипучие пенки. Батюшка у окна читал Придворный Календарь, ежегодно им
получаемый. Эта книга имела всегда сильное на него влияние: никогда не
перечитывал он ее без особенного участия, и чтение это производило в нем всегда
удивительное волнение желчи. Матушка, знавшая наизусть все его свычаи и обычаи,
всегда старалась засунуть несчастную книгу как можно подалее, и таким образом
Придворный Календарь не попадался ему на глаза иногда по целым месяцам. Зато,
когда он случайно его находил, то бывало по целым часам не выпускал уж из своих
рук. Итак батюшка читал Придворный Календарь, изредко пожимая плечами и повторяя
вполголоса: "Генерал-поручик!.. Он у меня в роте был сержантом!... Обоих
российских орденов кавалер!.. А давно ли мы..." Наконец батюшка швырнул
календарь на диван, и погрузился в задумчивость, не предвещавшую ничего доброго.
Вдруг он обратился к матушке: "Авдотья Васильевна, а сколько лет Петруше?"
- Да вот пошел семнадцатый годок, - отвечала матушка. - Петруша родился в тот
самый год, как окривела тетушка Настасья Гарасимовна, и когда еще...
"Добро" - прервал батюшка, - "пора его в службу. Полно ему бегать по девичьим,
да лазить на голубятни".
Мысль о скорой разлуке со мною так поразила матушку, что она уронила ложку в
кастрюльку, и слезы потекли по ее лицу. Напротив того трудно описать мое
восхищение. Мысль о службе сливалась во мне с мыслями о свободе, об
удовольствиях петербургской жизни. Я воображал себя офицером гвардии, что по
мнению моему было верьхом благополучия человеческого.
Батюшка не любил ни переменять свои намерения, ни откладывать их исполнение.
День отъезду моему был назначен. Накануне батюшка объявил, что намерен писать со
мною к будущему моему начальнику, и потребовал пера и бумаги.
"Не забудь, Андрей Петрович", - сказала матушка - "поклониться и от меня князю
Б.; я-дескать надеюсь, что он не оставит Петрушу своими милостями".
- Что за вздор! - отвечал батюшка нахмурясь. - К какой стати стану я писать к
князю Б.?
"Да ведь ты сказал, что изволишь писать к начальнику Петруши".
- Ну, а там что?
"Да ведь начальник Петрушин - князь Б. Ведь Петруша записан в Семеновский
полк".
- Записан! А мне какое дело, что он записан? Петруша в Петербург не поедет.
Чему научится он служа в Петербурге? мотать да повесничать? Нет, пускай послужит
он в армии, да потянет лямку, да понюхает пороху, да будет солдат, а не шаматон.
Записан в гвардии! Где его пашпорт? подай его сюда.
Матушка отыскала мой паспорт, хранившийся в ее шкатулке вместе с сорочкою, в
которой меня крестили, и вручила его батюшке дрожащею рукою. Батюшка прочел его
со вниманием, положил перед собою на стол, и начал свое письмо.
Любопытство меня мучило: куда ж отправляют меня, если уж не в Петербург? Я не
сводил глаз с пера батюшкина, которое двигалось довольно медленно. Наконец он
кончил, запечатал письмо в одном пакете с паспортом, снял очки, и подозвав меня,
сказал: "Вот тебе письмо к Андрею Карловичу P., моему старинному товарищу и
другу. Ты едешь в Оренбург служить под его начальством".
Итак все мои блестящие надежды рушились! Вместо веселой петербургской жизни
ожидала меня скука в стороне глухой и отдаленной. Служба, о которой за минуту
думал я с таким восторгом, показалась мне тяжким несчастием. Но спорить было
нечего. На другой день по утру подвезена была к крыльцу дорожная кибитка;
уложили в нее чамодан, погребец с чайным прибором и узлы с булками и пирогами,
последними знаками домашнего баловства. Родители мои благословили меня. Батюшка
сказал мне: "Прощай, Петр. Служи верно, кому присягнешь; слушайся начальников;
за их лаской не гоняйся; на службу не напрашивайся; от службы не отговаривайся;
и помни пословицу: береги платье с нову, а честь с молоду". Матушка в слезах
наказывала мне беречь мое здоровье, а Савельичу смотреть за дитятей. Надели на
меня зайчий тулуп, а сверху лисью шубу. Я сел в кибитку с Савельичем, и
отправился в дорогу, обливаясь слезами.
В ту же ночь приехал я в Симбирск, где должен был пробыть сутки для закупки
нужных вещей, что и было поручено Савельичу. Я остановился в трактире. Савельич
с утра отправился по лавкам. Соскуча глядеть из окна на грязный переулок, я
пошел бродить по всем комнатам. Вошед в биллиардную, увидел я высокого барина,
лет тридцати пяти, с длинными черными усами, в халате, с кием в руке и с трубкой
в зубах. Он играл с маркером, который при выигрыше выпивал рюмку водки, а при
проигрыше должен был лезть под биллиард на четверинках. Я стал смотреть на их
игру. Чем долее она продолжалась, тем прогулки на четверинках становились чаще,
пока наконец маркер остался под биллиардом. Барин произнес над ним несколько
сильных выражений в виде надгробного слова, и предложил мне сыграть партию. Я
отказался по неумению. Эт
...Поділитися у соцмережах
