Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
...ть возвышенный предмет".
- Зачем крутится ветр в овраге,
Подъемлет лист и пыль несет,
Когда корабль в недвижной влаге
Его дыханья жадно ждет?
Зачем от гор и мимо башен
Летит орел, тяжел и страшен,
На чахлый пень? Спроси его.
Зачем арапа своего
Младая любит Дездемона,
Как месяц любит ночи мглу?
Затем, что ветру и орлу
И сердцу девы нет закона.
Таков поэт: как Аквилон
Что хочет, то и носит он -
Орлу подобно, он летает
И, не спросясь ни у кого,
Как Дездемона избирает
Кумир для сердца своего."
Италиянец умолк... Чарский молчал, изумленный и растроганный.
- Ну что? - спросил импровизатор.
Чарский схватил его руку и сжал ее крепко.
- Что? - спросил импровизатор, - каково?
- Удивительно, - отвечал поэт. - Как! Чужая мысль чуть коснулась вашего слуха, и
уже стала вашею собственностию, как будто вы с нею носились, лелеяли, развивали
ее беспрестанно. Итак для вас не существует ни труда, ни охлаждения, ни этого
беспокойства, которое предшествует вдохновению?.. Удивительно, удивительно!..
Импровизатор отвечал:
- Всякой талант неизъясним. Каким образом ваятель в куске каррарского мрамора
видит сокрытого Юпитера, и выводит его на свет, резцом и молотом раздробляя его
оболочку? Почему мысль из головы поэта выходит уже вооруженная четырьмя рифмами
размеренная стройными однообразными стопами? - Так никто, кроме самого
импровизатора, не может понять эту быстроту впечатлений, эту тесную связь между
собственным вдохновением и чуждой внешнею волею - тщетно я сам захотел бы это
изъяснить. Однако... надобно подумать о моем первом вечере. Как вы полагаете?
Какую цену можно будет назначить за билет, чтобы публике не слишком было тяжело,
и чтобы я между тем не остался в накладе? Говорят, la signora Cataiani брала по
25 рублей? Цена хорошая...
Неприятно было Чарскому с высоты поэзии вдруг упасть под лавку конторщика; но
он очень хорошо понимал житейскую необходимость, и пустился с италиянцем в
меркантильные расчеты. Италиянец при сем случае обнаружил такую дикую жадность,
такую простодушную любовь к прибыли, что он опротивел Чарскому, который поспешил
его оставить, чтобы не совсем утратить чувство восхищения, произведенное в нем
блестящим импровизатором. Озабоченный италиякец не заметил этой перемены и
проводил "его" по коридору и по лестнице с глубокими поклонами и уверениями в
вечной благодарности.
ГЛАВА III.
Цена за билет 10 рублей; начало в 7 часов.
Афишка.
Зала княгини отдана была в распоряжение импровизатору. Подмостки были
сооружены; стулья расставлены в двенадцать рядов; в назначенный день, с семи
часов вечера, зала была освещена, у дверей перед столиком для продажи и приема
билетов сидела старая долгоносая женщина в серой шляпе с надломленными перьями,
и с перстнями на всех пальцах. У подъезда стояли жандармы. Публика начала
собираться. Чарский приехал из первых. Он принимал большое участие в успехе
представления, и хотел видеть импровизатора, чтоб узнать, всем ли он доволен. Он
нашел итальянца в боковой комнатке, с нетерпением посматривающего на часы.
Итальянец одет был театрально; он был в черном с ног до головы; кружевной
воротник его рубашки был откинут, голая шея своею странной белизною ярко
отделялась от густой и черной бороды, волоса опущенными клоками осеняли ему лоб
и брови. Все это очень не понравилось Чарскому, которому неприятно было видеть
поэта в одежде заезжего фигляра. Он после короткого разговора возвратился в
залу, которая более и более наполнялась.
Вскоре все ряды кресел были заняты блестящими дамами; мужчины стесненной рамою
стали у подмостков, вдоль стен и за последними стульями. Музыканты с своими
пульпитрами занимали обе стороны подмостков. По средине стояла на столе
фарфоровая ваза. Публика была многочисленна. Все с нетерпением ожидали начала;
наконец в половине осьмого музыканты засуетилися, приготовили смычки и заиграли
увертюру из Танкреда. Все уселось и примолкло - последние звуки увертюры
прогремели... И импровизатор, встреченный оглушительным плеском, поднявшимся со
всех сторон, с низкими поклонами приближился к самому краю подмостков.
Чарский с беспокойством ожидал, какое впечатление произведет первая минута, но
он заметил, что наряд, который показался ему так неприличен, не произвел того же
действия на
публику. Сам Чарский не нашел ничего в нем смешного, когда увидел его на
подмостках, с бледным лицом, ярко освещенным множеством ламп и свечей. Плеск
утих; говор умолк... Италиянец, изъясняясь на плохом французском языке, просил
господ посетителей назначить несколько тем, написав их на особых бумажках. При
этом неожиданном приглашении, все молча поглядели друг на друга, и никто ничего
не отвечал. Италиянец, подождав не много, повторил свою просьбу робким и
смиренным голосом. Чарский стоял под самыми подмостками, им овладело
беспокойство; он предчувствовал, что дело без него не обойдется, и что принужден
он будет написать свою тему. В самом деле, несколько дамских головок обратились
к нему и стали вызывать его сперва в полголоса, потом громче, и громче. Услыша
имя его, импровизатор отыскал его глазами у своих ног, и подал ему карандаш и
клочок бумаги с дружескою улыбкою. Играть роль в этой комедии казалось Чарскому
очень неприятно, но делать было нечего; он взял карандаш и бумагу из рук
италиянца, написал несколько слов; италиянец взяв со стола вазу, сошел с
подмостков, поднес ее Чарскому, который бросил в нее свою тему. Его пример
подействовал; два журналиста, в качестве литераторов, почли обязанностию
написать каждый по теме; секретарь неаполитанского посольства и молодой
"человек", недавно возвратившихся из путешествия, бредя о Флоренции, положили в
урну свои свернутые бумажки; наконец, одна некрасивая девица, по приказанию
своей матери, со слезами на глазах написала несколько строк по-италиянски, и
покраснев по уши, отдала их импровизатору, между тем как дамы смотрели на нее
молча, с едва заметной усмешкою. - Возвратясь на свои подмостки, импровизатор
поставил урну на стол и стал вынимать бумажки одну за другой, читая каждую в
слух:
Семейство Ченчи.
(La famiglia de"i" Cenci.)
(L'ultimo giorno di Pompe a.)
Cleopatra e i suoi amanti.
La primavera veduta da una prigione.
Il trionfo diTasso.
- Что прикажет почтенная публика? - спросил смиренный италиянец, - назначит ли
мне сама один из предложенных предметов, или предоставит решить это жребию?..
- Жребий!.. - сказал один голос из толпы. - Жребий, жребий! - повторила
публика.
Импровизатор сошел опять с подмостков, держа в руках урну, и спросил: - Кому
угодно будет вынуть тему? - Импровизатор обвел умоляющим взором первые ряды
стульев. Ни одна из блестящих дам тут сидевших не тронулась. Импровизатор, не
привыкший к северному равнодушию, казалось страдал... вдруг заметил он в стороне
поднявшуюся ручку в белой маленькой перчатке - он с живостию оборотился и
подошел к молодой величавой красавице, сидевшей на краю второго ряда. Она встала
безо всякого смущения и со всевозможною простотою опустила в урну
аристократическую ручку, и вынула сверток.
- Извольте развернуть и прочитать, - сказал ей импровизатор.
Красавица развернула бумажку и прочла вслух:
- Cleopatra e i suoi amanti.
Эти слова произнесены были тихим голосом, но в зале царствовала такая тишина,
что все их услышали. Импровизатор низко поклонился прекрасной даме с видом
глубокой благодарности и возвратился на свои подмостки.
- Господа, - сказал он, обратясь к публике, - жребий назначил мне предметом
импровизации Клеопатру и ее любовник"ов". Покорно прошу особу, избравшую эту
тему, пояснить мне свою мысль: о каких любовниках здесь идет речь, perchй la
grande regina aveva molto...
При сих словах многие мужчины громко засмеялись. Импровизатор немного
смутился.
- Я желал бы знать, - продолжал он, - на какую историческую черту намекала
особа, избравшая эту тему... Я буду весьма благодарен, если угодно ей будет
изъясниться.
Никто не торопился отвечать. Несколько дам оборотили взоры на некрасивую
девушку, написавшую тему по приказанию своей матери. Бедная девушка заметила это
неблагосклонное внимание, и так смутилась, что слезы повисли на ее ресницах...
Чарский не мог этого вынести, и обратясь к импровизатору, сказал ему на
италиянском языке:
- Тема предложена мною. Я имел в виду показание Аврелия Виктора, который
пишет, будто бы Клеопатра назначила смерть ценою своей любви, и что нашлись
обожатели, которых таковое условие не испугало и не отвратило... Мне кажется,
однако, что предмет немного затруднителен... не выберете ли вы другого?..
Но уже импровизатор чувствовал приближение бога... Он дал знак музыкантам
играть... Лицо его страшно побледнело, он затрепетал как в лихорадке; глаза его
засверкали чудным огнем; он приподнял рукою черные свои волосы, отер платком
высокое чело, покрытое каплями пота... и вдруг шагнул вперед, сложил крестом
руки на грудь... музыка умолкла... Импровизация началась.
"Чертог сиял. Гремели хором
Певцы при звуке флейт и лир.
Царица голосом и взором
Свой пышный оживляла пир;
Сердца неслись к ее престолу,
Но вдруг над чашей золотой
Она задумалась и долу
Поникла дивною главой...
И пышный пир как будто дремлет.
Безмолвны гости. Хор молчит.
Но вновь она чело подъемлет
И с видом ясным говорит:
В моей любви для вас блаженство?
Блаженство можно вам купить...
Внемлите ж мне: могу равенство
Меж нами я восстановить.
Кто к торгу страстному приступит?
Свою любовь я продаю;
Скажите: кто меж вами купит
Ценою жизни ночь мою? -
Рекла - и ужас всех объемлет,
И страстью дрогнули сердца...
Она смущенный ропот внемлет
С холодной дерзостью лица,
И взор презрительный обводит
Кругом поклонников своих...
Вдруг из толпы один выходит,
Вослед за ним и два других.
Смела их поступь; ясны очи;
Навстречу им она встает;
Свершилось: куплены три ночи,
И ложе смерти их зовет.
Благословенные жрецами,
Теперь из урны роковой
Пред неподвижными гостями
Выходят жребии чредой.
И первый - Флавий, воин смелый,
В дружинах римских поседелый;
Снести не мог он от жены
Высокомерного презренья;
Он принял вызов наслажденья,
Как принимал во дни войны
Он вызов ярого сраженья.
За ним Критон, младой мудрец,
Рожденный в рощах Эпикура,
Критон, поклонник и певец
Харит, Киприды и Амура.
Любезный сердцу и очам,
Как вешний цвет едва развитый,
Последний имени векам
Не передал. Его ланиты
Пух первый нежно отенял;
Восторг в очах его сиял;
Страстей неопытная сила
Кипела в сердце молодом...
И грустный взор остановила
Царица гордая на нем.
- Клянусь... - о матерь наслаждений,
Тебе неслыханно служу,
На ложе страстных искушений
Простой наемницей всхожу.
Внемли же, мощная Киприда,
И вы, подземные цари,
О боги грозного Аида,
Клянусь - до утренней зари
Моих властителей желанья
Я сладострастно утомлю
И всеми тайнами лобзанья
И дивной негой утолю.
Но только утренней порфирой
Аврора вечная блеснет,
Клянусь - под смертною секирой
* возможно, что продолжением этих стихов является отрывок:
И вот уже сокрылся день,
Восходит месяц златорогий.
Александрийские чертоги
Покрыла сладостная тень.
Фонтаны бьют, горят лампады,
Курится легкий фимиам.
И сладострастные прохлады
Земным готовятся богам.
В роскошном сумрачном покое.
Средь обольстительных чудес
Под сенью пурпурных завес
Блистает ложе золотое.
ИСТОРИЯ СЕЛА ГОРЮХИНА
Если бог пошлет мне читателей, то может быть для них будет любопытно узнать,
каким образом решился я написать Историю села Горюхина. Для того должен я войти
в некоторые предварительные подробности.
Я родился от честных и благородных родителей в селе Горюхине 1801 года апреля
1 числа и первоначальное образование получил от нашего дьячка. Сему-то
почтенному мужу обязан я впоследствии развившейся во мне охотою к чтению и
вообще к занятиям литературным. Успехи мои хотя были медленны, но благонадежны,
ибо на десят"ом" году отроду я знал уже почти все то, что поныне осталось у меня
в памяти, от природы слабой и которую по причине столь же слабого здоровья не
дозволяли мне излишне отягощать.
Звание литератора всегда казалось для меня самым завидным. Родители мои, люди
почтенные, но простые и воспитанные по-старинному, никогда ничего не читывали и
во всем доме кроме Азбуки, купленной для меня, календарей и Новейшего
письмовника, никаких книг не находилось. Чтение письмовника долго было любимым
моим упражнением. Я знал его наизусть и, не смотря на то, каждый день находил в
нем новые незамеченные красоты. После генерала Племянникова, у которо"го"
батюшка был некогда адъютантом, Курганов казался мне величайшим человеком. Я
расспрашивал о нем у всех и к сожалению никто не мог удовлетворить моему
любопытству, никто не знал его лично, на все мои вопросы отвечали только, что
Курганов сочинил Новейший письмовник, что твердо знал я и прежде. Мрак
неизвестности окружал его как некоего древнего полу-бога; иногда я даже
сомневался в истинне его существовани"я". Имя его казалось мне вымышленным и
предание о нем пустою мифою, ожидавшею изыскания нового Нибура. Однако же он все
преследовал мое воображение, я старался придать какой-нибудь образ сему
таинственному лицу, и наконец решил, что должен он был походить на земского
заседателя Корючкина, маленького старичка с красным носом и сверкающими глазами.
В 1812 году повезли меня в Москву и отдали в пансион Карла Ивановича Мейера -
где пробыл я не более трех месяцев, ибо нас распустили перед вступлением
неприятеля - я возвратился в деревню. По изгнании двухнадесяти языков хотели
меня снова везти в Москву посмотреть, не возвратился "ли" Карл Ив."анович" на
прежнее пепелище или в противном случае отдать меня в другое училище, но я
упросил матушку оставить меня в деревне, ибо здоровье мое не позволяло мне
вставать с постели в 7 часов, как обыкновенно заведено во всех пансионах. Таким
образом достиг я 16-ти (tm)летнего возраста, оставаясь при первоначальном моем
образовании и играя в лапту с моими потешными, единственн"ая" наук"а", в коей
приобрел я достаточное познание во время пребывания моего в пансионе.
В сие время определился я юнкером в ** пехотный полк, в коем и находился до
прошлого 18** года. Пребывание мое в полку оставило мне мало приятных
впечатлений кроме производства в офицеры и выигрыш"а" 245 рублей в то время как
у меня в кармане всего оставалося рубль 6 грив. Смерть дражайших моих родителей
принудила меня подать в отставку и приехать в мою вотчину.
Сия эпоха жизни моей столь для меня важна, что я намерен о ней
распространиться, заранее прося извинения у благосклонного читателя, если во зло
употреблю снисходительное его внимание.
День был осенний и пасмурный. Прибыв на станцию, с которой должно было мне
своротить на Горюхино, нанял я вольных и поехал проселочною дорогой. Хотя я
нрава от природы тихого, но нетерпение вновь увидеть места, где провел я лучшие
свои годы, так сильно овладело мной, что я поминутно погонял моего ямщика, то
обещая ему на водку, то угрожая побоями, и как удобнее было мне толкать его в
спину, нежели вынимать и развяз"ыв"ать кошелек, то, признаюсь, раза три и ударил
его, что отроду со мною не случалось, ибо сословие ямщиков, сам не знаю почему,
для меня в особенности любезно. Ямщик погонял свою тройку, но мне казалось, что
он, по обыкновению ямскому, уговаривая лошадей и размахивая кнутом, все-таки
затягивал гужи. - Наконец завидел Горюхинскую рощу; и через 10 минут въехал на
барский двор. Сердце мое сильно билось - я смотрел вокруг себя с волнением
неописанным. 8 лет не видал я Горюхина. Березки, которые при мне посажены были
около забора, выросли и стали теперь высокими ветвистыми деревьями. Двор, бывший
некогда украшен тремя правильным"и" цветник"ами", меж которых шла широкая дорога
усыпанная песком, теперь обращен был в некошанный луг, на котором паслась бурая
корова. Бричка моя остановилась у переднего крыльца. Человек мой пошел было
отворить двери, но они были заколочены, хотя ставни были открыты и дом казался
обитаемым. Баба вышла из людской избы и спросила, кого мне надобно. Узнав, что
барин приехал, она снова побежала в избу и вскоре дворня меня окружила. Я был
тронут до глубины сердца, увидя знакомые и незнакомые лица - и дружески со всеми
ими цалуясь: мои потешные мальчишки были уже мужиками, а сидевшие некогда на
полу для посылок девчонки замужними бабами. Мужчины плакали Женщинам говорил я
без церемонии: "Как ты постарела" - и мне отвечали с чувством "Как вы-то,
батюшка, подурнели". Повели меня на заднее крыльцо, на встречу мне вышла моя
кормилица и обняла меня с плачем и рыданием, как многострадального Одиссея.
Побежали топить баню. Повар, ныне в бездействии отростивший себе бороду,
вызвался приготов
ить мне обед, или ужин - ибо уже смеркалось. Тотчас очистили мне комнаты, в коих
жила кормилица с девушками покойной матушки, и я очутился в смиренной отеческой
обители и заснул в той самой комнате, в которой за 23 года тому родился.
Около трех недель прошло для меня в хлопотах всякого роду - я возился с
заседателями, предводителями и всевозможными губернскими чиновниками. Наконец
принял я наследство и был введен во владение отчиной; я успокоился, но скоро
скука бездействия стала меня мучить. Я не был еще знаком с добрым и почтенным
соседом моим **. Занятия хозяйственные были вовсе для меня чужды. Разговоры
кормилицы моей, произведенной мною в ключницы и управительницы, состояли счетом
из 15 домашних анекдотов, весьма для меня любопытных, но рассказываемых ею
всегда одинаково, так что она сделалась для меня другим новейшим письмовником,
в котором я знал, на какой странице какую найду строчку. Настоящий же
заслуженный письмовник был мною найден в кладовой, между всякой рухлядью, в
жалком состоянии. - Я вынес его на свет и принялся было за него, но Курганов
потерял для меня
прежнюю свою прелесть, я прочел его еще раз и больше уже не открывал.
В сей крайности пришло мне на мысль, не попробовать ли самому что-нибудь
сочинить? Благосклонный читатель знает уже, что воспитан я был на медные деньги
и что не имел я случая
приобрести сам собою то, что было раз упущено, до шестнадцати лет играя с
двор"ов"ыми мальчишками, а потом переходя из губернии в губернию, из квартиры на
квартиру, провождая время с жидами да с маркитантами, играя на ободранных
биллиардах и маршируя в грязи.
К тому же быть сочинителем казалось мне так мудрено, так недосягаемо нам
непосвященным, что мысль взяться за перо сначала испугала меня. Смел ли я
надеяться попасть когда-нибудь в число писателей, когда уже пламенное желание
мое встретиться в с одним из них никогда не было исполнено? Но это напоминает
мне случай, который намерен я рассказать в доказательство всегдашней страсти
моей к отечественной словесности.
В 1820 году еще юнкером случилось мне быть по казенной надобности в
Петербурге. Я прожил в нем неделю и, несмотря на то, что не было там у меня ни
одного знакомого человека, провел время чрезвычайно весело: каждый день тихонько
ходил я в театр, в галлерею 4-го яруса. Всех актеров узнал по имени и страстно
влюбился в **, игравшую с большим искусством в одно воскресенье роль Амалии в
драме Ненависть к людям и раскаяние. Утром возвращаясь из Главного Штаба
заходил я обыкновенно в низенькую конфетную лавку, и за чашкой шоколаду читал
литературные журналы. Однажды сидел я углубленный в критическую статью
Благонамеренного; некто в гороховой шинеле ко мне подошел и из-под моей книжки
тихонько потянул листок Гамбургской Газеты. Я так был занят, что не поднял и
глаз. Незнакомый спросил себе бифштексу и сел передо мною; я все читал не
обращая на него внимания; он между тем позавтракал, сердито побранил мальчика за
неисправность, выпил полбутылки вина и вышел. - Двое молодых людей тут же
завтракали. "Знаешь ли, кто это был? - сказал один другому: - "Это Б.,
сочинитель". Сочинитель, воскликнул я невольно, - и оставя журнал недочитанным и
чашку недопитою, побежал расплачиваться, и не дождавшися сдачи, выбежал на
улицу. Смотря во все стороны, увидел я издали гороховую шинель и пустился за нею
по Невск."ому" проспекту - только что не бегом. Сделав несколько шагов, чувствую
вдруг, что меня останавливают - оглядываюсь, гв."ардейский" офицер заметил мне,
что-де мне следовало б не толкнуть его с тротуар"а", но скорее остановиться и
вытянуться. После сего выговора я стал осторожнее; на беду мою поминутно
встречались мне офицеры, я поминутно останавливался, а сочинитель все уходил от
меня вперед. Отроду моя солдатская шинель не была мне столь тягостною - от роду
эполеты не казались мне столь завидными; наконец у самого Аничкина моста догнал
я гороховую шинель. "Позвольте спросить,- сказал я приставя ко лбу руку, - вы г.
Б., коего прекрасные статьи имел я счастие читать в Соревнователе Просвеще
ния?" - Никак нет-с, - отвечал он мне, - я не сочинитель, а стряпчий; но ** мне
очень знаком; четверть часа тому я встретил его у Полицейского мосту. - Таким
образом уважение мое к р"усской" литературе стоило мне 30 копеек потерянной
сдачи, выговора по службе и чуть-чуть не ареста - а все даром.
Не смотря на все возражения моего рассудка, дерзкая мысль сделаться писателем
поминутно приходила мне в голову. Наконец не будучи более в состоянии
противиться влечению природы, я сшил себе толстую тетрадь с твердым намерением
наполнить ее чем бы то ни было. Все роды поэзии (ибо о смиренной прозе я еще и
не помышлял) были мною разобраны, оценены, и я непременно решился на эпическую
поэму, почерпнутую из Отечественной Истории. Не долго искал я себе героя. Я
выбрал Рюрика - и принялся за работу.
К стихам приобрел я некоторый навык, переписывая тетрадки, ходившие по рукам
между нашими офицерами, именно: Опасного соседа, Критику на Московский Бульвар,
на Пр."есненские" пруды и т. под. Не смотря на то поэма моя подвигалась
медленно и я бросил ее на третьем стихе. Я думал, что эпический род не мой род,
и начал трагедию Рюрик. Трагедия не пошла. Я попробовал обратить ее в балладу -
но и баллада как-то мне не давалась. Наконец вдохновение озарило меня, я начал и
благополучно окончил надпись к портрету Рюрика.
Не смотря на то, что надпись моя была не вовсе недостойна вникания, особенно
как первое произведение молодого стихотворца, однако ж я почувствовал, что я не
рожден поэтом, и довольствовался сим первым опытом. Но творческие мои попытки
так привязали меня к литературным занятиям, что уже не мог я расстаться с
тетрадью и чернильницей. Я хотел взойти к прозе. На первый случай, не желая
заняться предварительным изучением, расположением плана, скреплением частей и т.
под., я вознамерился писать отдельные мысли, без связи, без всякого порядка, в
том виде, как они мне станут представляться. К несчастию, мысли не приходили мне
в голову - и в целые 2 дня надумал я только следующее замечание:
Человек, не повинующийся законам рассудка, и привыкший следовать внушениям
страстей, часто заблуждается и подвергает себя позднему раскаянию. - Мысль
конечно справедливая, но уже не новая. Оставя мысли, принялся я за повести, но,
не умея с непривычки расположить вымышленное происшедствие, я избрал
замечательные анекдоты, некогда мною слышанные от разных особ, и старался
украсить истину живостию рассказа, а иногда и цветами собственного воображения.
Составляя сии повести, мало-по-малу, образовал я свой слог и приучился
выражаться правильно, приятно, и свободно. Но скоро запас мой истощился и я стал
опять искать предмета для литературной моей деятельности.
Мысль оставить мелочные и сомнительные анекдоты для повествования истинных и
великих происшедствий давно тревожила мое воображение. Быть судиею, наблюдателем
и пророком веков и народов казалось мне высшею степенью, доступной для писателя.
Но какую историю мог я написать с моей жалкой образованностию, где бы не
предупредили меня многоученые, добросовестные мужи? Какой род истории не истощен
уже ими? Стану ль писать историю всемирную - но разве не существует уже
бессмертный труд аббата Милота? Обращусь ли к истории отечественной? что скажу я
после Татищева, Болтина и Голикова? и мне ли рыться в летописях и добираться до
сокровенного смысла обветшалого языка, когда не мог я выучиться славянским
цыфрам? Я думал об истории меньшего объема, напр. об истории губернского нашего
города; но и тут сколько препятствий для меня неодолимых! Поездка в город,
визиты к губернатору и к архиерею, просьба о допущении в архивы и монастырские
кладовые и проч. Ист."ория" уездного нашего города была бы для меня удобнее, но
она не была занимательна ни для философа, ни для прагматика, и представляла мало
пищи красноречию. *** был переимянован [в] города в 17** году, и единственное
замечательное происшедствие, сохранившееся в его Летописях, есть ужасный пожар,
случившийся 10 лет тому назад - и истребивший базар и присутственные места.
Нечаянный случай разрешил мои недоумения. Баба, развешивая белье на чердаке,
нашла старую корзину, наполненную щепками, сором и книгами. Весь дом знал охоту
мою к чтению. - Ключница моя, в то самое время, как я, сидя за моей тетрадью,
грыз перо и думал об опыте сельских проповедей, с торжеством втащила корзинку в
мою комнату, радостно восклицая: "книги! книги!" - Книги! - повторил я с
восторгом и бросился к корзинке. В самом деле, я увидел целую груду книг в
зеленом и синем бумажном переплете - это было собрание старых календарей. - Сие
открытие охладило мой восторг, но все я был рад нечаянной находке, все же это
были книги, и я щедро наградил усердие прачки полтиною серебром. Оставшись
наедине, я стал рассматривать свои календари, и скоро мое внимание было сильно
ими привлечено. Они составляли непрерывную цепь годов от 1744 до 1799, т. е.
ровно 55 лет. Синие листы бумаги, обыкновенно вплетаемые в календари, были все
исписаны старинным почерком. Брося взор на сии строки, с изумлением увидел я,
что они заключали не только замечания о погоде и хозяй
...Поділитися у соцмережах
