Жанр: Классика
В водовороте
...во мне тронуть этого чувства моего: я его не принесу в жертву
ни для каких высших благ человечества!
Последние слова князь произнес с таким твердым и грозным одушевлением,
что Елена почти стала терять надежду переспорить его.
- Наконец, ты сама полячка, однако не ставишь себе этого в обвинение! -
заключил князь.
- Но я настолько полячка, - пойми ты, - насколько поляки угнетенный
народ, а на стороне угнетенных я всегда была и буду! - возразила Елена.
- Нет, больше, больше!.. - возразил ей, с своей стороны горячась,
князь. - Ты полячка по крови так же, как и я русский человек по крови; в
тебе, может быть, течет кровь какого-нибудь польского пана, сражавшегося
насмерть с каким-нибудь из моих предков, князем Григоровым. Такие стычки и
встречи в жизни не пропадают потом в потомстве бесследно!
- Ну да, как же, аристократические принципы... без них мы шагу не можем
сделать! - рассмеялась злобно Елена и, отвернувшись от князя, стала глядеть
в угол печи. На глазах ее искрились даже слезы от гнева.
У Елены оставался еще один мотив для убеждения князя, который она не
хотела было высказывать ему по самолюбию своему, говорившему ей, что князь
сам должен был это знать и чувствовать в себе; как бы то ни было, однако,
Елена решилась на этот раз отложить в сторону всякую гордость.
- Хоть тебе и тяжело оказать помощь полякам, что я отчасти понимаю, -
начала она, - но ты должен пересилить себя и сделать это для меня, из любви
своей ко мне, и я в этом случае прямо ставлю испытание твоему чувству ко
мне: признаешь ты в нем силу и влияние над собой - я буду верить ему; а нет
- так ты и не говори мне больше о нем.
- Даже из любви к тебе не могу этого сделать! - отвечал князь.
- Даже!.. Ну, смотри, не раскайся после!.. - произнесла Елена и,
понимая, что убеждать князя долее и даже угрожать ему было совершенно
бесполезно, она встала и ушла из кабинета.
Вся ее походка при этом, все движения были движениями рассвирепелой
тигрицы: темперамент матери как бы невольно высказался в эти минуты в Елене!
Князь тоже остался под влиянием сильного гнева. Он твердо был уверен, что
Елену поддул и настроил Жуквич, и не для того, чтобы добыть через нее денег
своим собратьям, а просто положить их себе в карман, благо в России много
дураков, которые верили его словам. Чтобы спасти себя на дальнейшее время от
подобного господина, князь тут же написал и отправил к нему не совсем
ласкового свойства письмецо: "Милостивый государь! Так как вы, несмотря на
короткое время появления вашего в моем доме, успели устроить в нем интригу,
последствием которой я имел весьма неприятное для меня объяснение с Еленой
Николаевной, то, чтобы не дать вам возможности приготовлять мне сюрпризы
такого рода, я прошу вас не посещать больше моего дома; в противном случае я
вынужден буду поступить с вами весьма негостеприимно".
Елена между тем прошла в свою комнату и села там; гневные и серьезные
мысли, точно облако зловещее, осенили ее молодое чело. Часа два, по крайней
мере, она пробыла почти в неподвижном положении; вдруг к ней вошла ее
горничная.
- Барышня, - начала она негромким голосом: - человек вон этого Жуквича
пришел к вам и принес записочку.
- Ну, так давай ее мне скорее! - сказала Елена стремительно.
Горничная подала ей записочку.
- Лакей-то не отдавал было, просил, чтоб я к вам его провела. "Куда, я
говорю, тебе, лупоглазому черту, идти к барышне!.. Дай записочку-то... Я не
съем ее!"
Жуквич писал Елене: "Я получил от князя очень грубый отказ от дому: что
такое у вас произошло?.. Я, впрочем, вам наперед предсказывал, что
откровенность с князем ни к чему не может повести доброму. Буду ли я
когда-нибудь и где именно иметь счастие встретиться с вами?"
- Человек еще не ушел? - спросила Елена горничную.
- Нет еще-с! - отвечала та. - Дожидается ответа: барин, говорит, так
приказал!
Елена написала очень коротко:
"Князь может, сколько ему угодно, отказывать вам от дому, но видеться с
вами мы будем; я сама буду ездить к вам и проводить у вас, если вы хотите,
целые вечера!"
К прежнему выражению лица Елены прибавилась какая-то необыкновенная
решительность и как бы насмешливость над своей судьбой и своим собственным
положением.
¶V§
Николя Оглоблин просыпался не ранее, как в час пополудни. В одно утро,
когда он еще валялся и нежился в своей постели, к нему вошел его камердинер
Севастьян.
- Вставайте-с!.. Дама вас там какая-то спрашивает, - сказал он почти
строго барину.
- Какая дама? - спросил Николя с небольшим удивлением, но не без
удовольствия. - А хорошенькая? - прибавил он с лукавством.
- Да-с, красивая, очень даже!.. - отвечал Севастьян.
- Ну, так вели ее просить в залу и давай мне поскорей одеться! -
затараторил Николя.
Камердинер приотворил дверь и крикнул другому лакею, невдалеке
стоявшему, чтобы тот просил даму в залу, а сам принялся помогать барину
одеваться. Николя очень скоро прифрантился и, войдя в свой кабинет, велел
даму просить к себе. Его очень интересовало посмотреть, кто она такая
была... Вошла Елена и тут же сейчас приостановилась на минуту, удивленная и
пораженная убранством кабинета Николя. Прежде всего Елене кинулся в глаза
портрет государя в золотой раме, а кругом его на красном сукне, в виде
лучей, развешены были разного рода оружия: сабли, шашки, ружья и пистолеты.
В одном из углов стояла электрическая машина. Елене пришло в голову, что не
удар ли случился с Николя, и он лечится электричеством; но машина,
собственно, была куплена для больной бабушки Николя; когда же та умерла, то
Николя машину взял к себе для такого употребления: он угрозами и ласками
зазывал в свой кабинет лакеев и горничных и упрашивал их дотронуться до
машины. Те соглашались, машина их щелкала; они вскрикивали и доставляли тем
Николя несказанную радость. В другом углу кабинета стоял туалетный столик
Николя, с круглым серебряным, как у женщин, зеркалом, весь уставленный
флаконами с духами, банками с помадой, фиксатуарами, щетками и гребенками.
Николя в "Онегине" прочитал описание кабинета денди и полагал, что такое
убранство очень хорошо. Прямо над этим столом висел в углу старинный и вряд
ли не чудотворный образ казанской божией матери, с лампадкою перед ним.
Николя был очень богомолен и состоял даже в своем приходе старостой
церковным. По третьей стене шел огромный книжный шкаф, сверху донизу набитый
французскими романами, - все это, как бы для придачи общего характера, было
покрыто пылью и почти грязью. Николя, в свою очередь, тоже очень удивился
появлению Елены.
- Mademoiselle Жиглинская, вас ли я вижу? - говорил он, выпучивая свои
бараньи глаза и протягивая к ней обе руки.
- А я к вам с просьбой, Оглоблин, - начала Елена, торопясь поскорее
сесть. Она заметно была в раздраженном и нервном состоянии.
Николя поспешил ей при этом пододвинуть кресло.
- Я одному моему комиссионеру поручила разузнавать, нет ли свободных
мест женских в каких-нибудь учреждениях, и он мне сказал, что у отца вашего
есть свободное место кастелянши!..
- Но для кого вам нужно это место? - спросил Николя.
- Для себя!.. Я хочу занять его!.. - отвечала Елена.
Николя еще больше вытаращил глаза свои.
- А как же князь-то? - бухнул он прямо.
Елена при этом немного вспыхнула.
- С князем мы расходимся!.. - проговорила она.
- Не может быть! - воскликнул Николя и захохотал своим глупым смехом.
Елена окончательно было сконфузилась, но постаралась снова овладеть
собой.
- Подите и скажите вашему отцу, чтоб он дал мне это место! - сказала
она почти повелительно.
- Да ведь отец теперь в присутствии! - прошепелявил Николя.
- Все равно... Вы к нему в присутствие ступайте!.. Оно тут у вас в
одном доме?..
- Тут, здесь!
Старик Оглоблин занимал в бельэтаже огромную казенную квартиру, а внизу
у него было так называемое присутствие его.
- Ну, так ступайте и непременно выпросите мне это место, - настаивала
Елена.
- A l'instant mademoiselle!* - воскликнул Николя. Он вообще никогда и
никакой даме неспособен был отказать в ее просьбе, а тут он сообразил еще и
то, что, сделав одолжение Елене, которая, по ее словам, расходится с князем,
он будет иметь возможность за ней приволокнуться, а Елена очень и очень
нравилась ему своею наружностью.
______________
* Немедленно! (франц.).
Комната, которую старик Оглоблин именовал присутствием своим, была
довольно большая и имела, как всякое присутствие, стол, накрытый красным
сукном, и зерцало.
Сам старик Оглоблин, в вицмундире и весь осыпанный звездами и крестами,
сидел за этим столом и помечал разложенные перед ним бумаги. Лицо у него
хоть и было простоватое, но дышало, однако, гораздо большим благородством,
чем лицо сына; видно было, что человек этот вырос и воспитался на
французских трюфелях и благородных виноградных винах, тогда как в наружности
сына было что-то замоскворецкое, проглядывали мороженая осетрина и листовая
настойка. Старик Оглоблин в молодости служил в кавалергардах и, конечно, во
всю свою жизнь не унизил себя ни разу посещением какой-нибудь гостиницы ниже
Дюссо и Шевалье, а Николя почти каждый вечер после театра кутил в Московском
трактире. Придя на этот раз к отцу, он сначала заглянул в присутствие.
- Папа, можно к вам? - произнес он.
- Можно, войди, - отвечал тот, оставляя на некоторое время свои
занятия.
Николя вошел, взял стул и сел против отца.
- Вы помните, папа, Жиглинскую, любовницу князя Григорова? - начал он.
- Какую такую любовницу? - спросил старик, несколько утративший
свежесть памяти.
- Ну, которую еще вместе с Анной Юрьевной выгнали из службы за то вот,
что она сделалась в известном положении.
- Ах, да, помню! - припомнил старик.
- И теперь она... Бог их там знает, кто: князь ли, она ли ему, только
дали друг другу по подзатыльничку и разошлись... Теперь она на бобах и
осталась! - заключил Николя и захохотал.
- На бобах!.. На бобах!.. - согласился, усмехаясь, старик. - Что же
ты-то тут зеваешь? - присовокупил он тоном шутливой укоризны.
- Да что!.. Нет!.. Она чудачка страшная!.. - отвечал Николя. - Теперь
пришла и просит, чтоб ей дали место кастелянши.
- Место?.. Кастелянши?.. - повторил старик уже серьезно и как бы делая
ударение на каждом слове.
- Да, папа!.. Дайте ей место! Мы этим чудесно насолим князю Григорову:
пускай он не говорит, что Оглоблины дураки набитые.
- Да разве он говорит это? - спросил старик, с удивлением взглянув на
сына.
- Еще бы не говорит!.. Везде говорит! - отвечал Николя, впрочем, более
подозревавший, чем достоверно знавший, что князь говорит это, и сказавший
отцу об этом затем, чтобы больше его вооружить против князя... - Так что же,
папа, дадите mademoiselle Жиглинской место? - приставал он к старику.
- Но прежде я должен посоветоваться с Феодосием Ивановичем! - возразил
ему тот.
Такого рода ответ Оглоблин давал обыкновенно на все просьбы, к нему
адресуемые. Феодосий Иваныч был правитель дел его и хоть от природы был
наделен весьма малым умом, но сумел как-то себе выработать необыкновенно
серьезный и почти глубокомысленный вид. Начальника своего он больше всего
обольщал и доказывал ему свое усердие тем, что как только тот станет
что-нибудь приказывать ему с известными минами и жестами, так и Феодосий
Иваныч начнет делать точно такие же мины и жесты.
- Ну, так я, папа, сейчас позову вам его! - проговорил Николя и
бросился в соседнюю комнату, где обыкновенно заседал Феодосий Иваныч.
Николя лучше, чем отец его, понимал почтенного правителя дел и,
догадываясь, что тот был дурак великий, нисколько с ним не церемонился и
даже, когда Феодосий Иваныч приходил к ним обедать и, по обыкновению своему,
в ожидании, пока сядут за стол, ходил, понурив голову, взад и вперед по
зале, Николя вдруг налетал на него, схватывал его за плечи и перепрыгивал
ему через голову: как гимнаст, Николя был превосходный! Феодосий Иваныч
только отстранялся при этом несколько в сторону, делал удивленную мину и
произносил: "Фу, ты, господи боже мой!". В настоящем случае Николя тоже не
стал с ним деликатничать.
- Вас папа просит, - почти закричал он на него: - там я хлопочу одну
девушку определить к нам в кастелянши, и если вы отговорите папа, я вас
отдую за то! - заключил Николя и показал кулак Феодосию Иванычу.
- Да погодите еще отдувать-то! - ответил тот ему и пошел в присутствие.
Николя последовал за ним и стал в присутствии таким образом, что отцу
было не видать его, а Феодосий Иваныч, напротив, очень хорошо его видел.
- У нас... там... есть... место кастелянши? - начал старик Оглоблин,
принимая все более и более важный вид.
- Есть!.. Есть!.. Есть!.. - отвечал ему троекратно Феодосий Иваныч,
тоже с более и более усиливающеюся важностию.
- Николя просит... на это... место... поместить... одну... девицу...
Она там уже... служила... и потеряла... место!.. - произнес, как бы
скандируя стихи, старик Оглоблин.
- Место... потеряла? - повторил за ним и Феодосий Иваныч.
- Да... Можно ли нам поэтому... определить ее? - продолжал, потрясая
головой, старик Оглоблин.
Николя при этом держал кулак перед глазами правителя дел.
- Отчего нельзя? Можно!.. Можно!.. - отвечал тот, встряхивая тоже
головой.
- Можно, значит! - обратился после того отец к сыну.
- Ну так я, папа, сейчас приведу к вам ее, - вскричал радостно Николя.
- Приведи! - разрешил ему родитель.
Николя побежал за Еленой, а Феодосий Иваныч приостановился, чтобы дать
начальнику совет.
- Вы бумаги-то у ней спросите, чтобы метрику и послужной список мужа,
либо отца, коли девица, - проговорил он, делая, в подражание старику
Оглоблину, ударение почти на каждом слове.
- Непременно!.. Непременно!.. - подхватил тот.
Феодосий Иваныч после того ушел на свое место, а в другие двери Николя
ввел в присутствие Елену.
Старик Оглоблин исполнился даже удивления, увидев перед собою почти
величественной наружности даму: во всех своих просительницах он привык
больше видеть забитых судьбою, слезливых, слюнявых.
Он привстал со своего места и, по свойственной всем начальникам манере,
оперся обеими руками на стол.
- Мой сын... говорит... - начал он, - что вы... желаете... занять...
место... кастелянши?..
- Да, я очень желаю занять это место, - проговорила Елена.
- Оно... ваше... ваше!.. - проговорил старик с ударением. - Но нам
нужны... бумаги... метрику вашу... и послужной список... вашего родителя.
- У меня все эти бумаги есть, - отвечала Елена.
- И потому... я... больше... никаких... препятствий не имею, - заключил
старик.
- И мне, значит, можно сегодня переехать на казенную квартиру? -
спросила Елена.
Старика Оглоблина снова поставил этот вопрос в недоумение.
- Феодосия... Иваныча... надобно об этом спросить!.. - сказал он сыну.
Тот сбегал и опять привел Феодосия Иваныча.
- Можно им... сегодня... на квартиру... нашу... переехать?.. Та...
прежняя... кастелянша переехала?.. - обратился старик к своему правителю.
- Та... переехала... можно им! - почти передразнил его Феодосий Иваныч.
- Вымыть только и вымести квартиру прежде надо, - прибавил он от себя.
- Ну, велите вымыть и вымести ее, - повторил за ним начальник.
Феодосий Иваныч ушел после того.
- Я могу теперь идти? - сказала Елена, раскланиваясь перед стариком.
- Можете! - произнес и он, раскланиваясь с ней.
Елена пошла.
- Прощайте, папа! - крикнул отцу Николя и поспешил за Еленой.
- Когда вы, mademoiselle Жиглинская, будете здесь жить, вы позволите
мне бывать у вас? - проговорил он в одно и то же время лукавым и
упрашивающим голосом.
- Пожалуйста, - отвечала она, приветливо кивая ему на прощанье головою.
¶x x x§
От Оглоблиных Елена прямо проехала к Жуквичу в гостиницу, где он
занимал небольшой, но очень красивый номер. Сам Жуквич, несмотря на то, что
сидел дома и даже занимался чем-то, был причесан, припомажен, раздушен и в
каком-то франтоватом, мохнатом пальто. На каждой из вещей, которые Елена
увидала у него в номере, начиная с нового большого чемодана до толстого
клетчатого пледа, лежавшего на диване, ей кинулся в глаза отпечаток
европейского изящества и прочности, и она при этом невольно вспомнила сейчас
только оставленный ею богатый дом русского вельможи, представлявший огромные
комнаты, нелепое убранство в них и грязь на всем.
- Вот я и нашла вас, - сказала она, входя и пожимая Жуквичу руку.
- О, да, merci, merci, - произнес он, как бы несколько даже
сконфуженный ее появлением. - Но что же такое у вас произошло с князем,
скажите ж мне милостиво? - присовокупил он затем.
- Да ничего, договорились только до полной откровенности и поняли, что
не можем жить вместе, - отвечала Елена, садясь, снимая шляпу и порывисто
поправляя свои растрепавшиеся от дороги волосы.
Жуквич при этом широко раскрыл от удивления свои красивые глаза.
- Жить даже не можете вместе? - повторил он. - Что ж, и князь так же
думает?
- Не знаю, как он думает, потому что после нашей ссоры я с ним больше
не видалась, а теперь он и совсем уехал в Петербург.
- Как?.. Зачем?.. - почти воскликнул Жуквич, окончательно пораженный и
удивленный.
- Это вы его спросите, а мне он ничего не сказал о том, - отвечала
насмешливо Елена.
- Как ж это жаль!.. Как жаль!.. - произнес после того Жуквич тоном, как
видно, искреннего сожаления.
- Чем вам бесполезно жалеть меня, лучше дайте мне кофе, - сказала с
маленькой досадой Елена и видя, что на столе стоял кофейный прибор.
- О, с великою моею готовностью! - произнес Жуквич и сам принялся
варить для Елены свежий кофе. При этом он несколько раз и очень проворно
сполоснул кофейник, искусно повернул его, когда кофе скипел в нем, и,
наконец, налил чашку Елене. Кофе оказался превосходным.
- Какой вы мастер варить кофе и как умеете это ловко делать! - заметила
ему Елена.
- У меня есть маленькая ловкость в руках! - отвечал с легкою улыбкой
Жуквич и при этом, как бы невольно, поласкал одну свою руку другою рукою, а
потом его лицо сейчас опять приняло невеселое выражение. - Вы так-таки ж
после того с князем и не разговаривали? - проговорил он.
- Нет, не разговаривала и, вероятно, всю жизнь не буду разговаривать.
- Почему ж всю жизнь? - спросил Жуквич, опять немного ухмыляясь: он
полагал, что в этом случае Елена преувеличивает.
- Потому что я уезжаю от него совсем!.. Нашла себе казенное место.
Жуквич окончательно исполнился глубокого сожаления.
- Как это грустно ж и тем более, что я тому некоторым образом причина!
- произнес он.
- Нисколько не вы, потому что давно это накапливалось и должно было
когда-нибудь и чем-нибудь разрешиться.
- Но все ж, мне казалось бы, вам лучше было подождать, - начал Жуквич
каким-то почти упрашивающим голосом, - время ж горами движет, а не то что
меняет мысли ж человеческие. Князь, может быть, передумал бы, подчинился бы
мало-помалу вашим убеждениям.
- Нет, он никак в этом случае не подчинится моим убеждениям! -
возразила Елена.
- Но кроме ж того, - продолжал Жуквич тем же упрашивающим и как бы
искренно участвующим тоном, - вы не знаете ж сами еще, разлюбили ли вы князя
или нет.
Елена при этом слегка покраснела.
- Положим, я этого не знаю, - начала она, - но во всяком случае в
каждом, вероятно, человеке существуют по два, по три и даже по нескольку
чувств, из которых какое-нибудь одно всегда бывает преобладающим, а такое
чувство во мне, в настоящее время, никак не любовь к князю.
- Но к кому ж? - спросил ее Жуквич, устремляя на нее пристальный
взгляд.
Елена опять при этом несколько смутилась.
- То есть к чему же, вы должны были бы спросить меня... - подхватила
она. - И это я вам сейчас объясню: я, еще бывши маленьким ребенком,
чувствовала, что этот порядок вещей, который шел около меня, невозможен,
возмутителен! Всюду - ложь, обман, господство каких-то почти диких
преданий!.. Торжество всюду глупости, бездарности!.. Школа все это во мне
еще больше поддержала; тут я узнала, между прочим, разные социалистические
надежды и чаяния и, конечно, всей душой устремилась к ним, как к
единственному просвету; но когда вышла из школы, я в жизни намека даже не
стала замечать к осуществлению чего-нибудь подобного; старый порядок, я
видела, стоит очень прочно и очень твердо, а бойцы, бравшиеся разбивать его,
были такие слабые, малочисленные, так что я начинала приходить в отчаяние.
Это постоянное пребывание в очень неясном, но все-таки чего-то ожидающем
состоянии мне сделалось, наконец, невыносимо: я почти готова была думать,
что разные хорошие мысли и идеи - сами по себе, а жизнь человеческая - сама
по себе, в которой только пошлость и гадость могут реализироваться; но
встреча с вами, - вот видите, как я откровенна, - согнала этот туман с моих
желаний и стремлений!.. Я воочию увидала мой идеал, к которому должна была
идти, - словом, я поняла, что я - полька, и что прежде, чем хлопотать мне об
устройстве всего человечества, я должна отдать себя на службу моей
несчастной родине.
На лице Жуквича заметно отразилось при этом удовольствие.
- Вот эта ж самая служба родине, - заговорил он немножко нараспев и
вкрадчивым голосом, - я думаю, и нуждалась бы, чтобы вы не расходились с
князем: он - человек богатый ж и влиятельный, и добрый! Мы ж поляки, по
нашему несчастному политическому положению, не должны ничем пренебрегать, и
нам извинительны все средства, даже обман, кокетство и лукавство женщин...
- Совершенно согласна, что средства все эти позволительны, - подхватила
Елена, - но в некоторых случаях они для женщины возможны, а в других - выше
сил ее... Вы, как мужчина, может быть, не совсем поймете меня: если б я
князя не знала прежде и для блага поляков нужно было бы сделаться его
любовницей, я ни минуты бы не задумалась; но я любила этого человека, я
некогда к ногам его кинула всю мою будущность, я думала всю жизнь мою пройти
с ним рука об руку, и он за все это осмеливается в присутствии моем
проклинать себя за то, что расстроил свою семейную жизнь, разрушил счастие
преданнейшей ему женщины, то есть полуидиотки его супруги!.. Наконец, когда
я сказала ему, что, положим, по его личным чувствам, ему тяжело оказать
помощь полякам, но все-таки он должен переломить себя и сделать это чисто из
любви ко мне, - так он засмеялся мне в лицо.
Под влиянием гнева, Елена даже несправедливо передавала происходившее у
ней объяснение с князем.
Жуквич на все эти слова ее молчал.
- И что мне жить еще после этого с ним?.. - продолжала Елена, - тогда
как он теперь, вероятно, тяготится и тем, что мне дает кусок хлеба, потому
что я тоже полька!.. Да сохранит меня небо от того!.. Я скорее пойду в
огородницы и коровницы, чем останусь у него!
- А мне ж кажется, что князь любит вас и любит даже очень! - возразил
ей Жуквич.
- Да, чувственно, это может быть, но я хотела и надеялась, что он меня
будет любить иначе, а уж если необходимо продавать себя этим
негодяям-мужчинам, так можно найти повыгодней и потороватей князя... Вон я
сейчас нашла двух покровителей, батюшку и сынка, - обоих обобрать можно,
если угодно... - проговорила Елена с каким-то озлобленным цинизмом. -
Словом, о князе говорить нечего, - это дело решенное, что мы с ним друг для
друга больше не существуем! Будемте лучше с вами думать, что нам предпринять
для наших соотчичей.
Жуквич на это развел молча руками.
- Прежде всего, - продолжала Елена, как бы придумав кое-что, - я одного
из моих новых покровителей, юного Оглоблина, заставлю раздать билеты на
лотерею, для которой соберу кой-какие из своих вещей, оберу у подруг моих
разные безделушки; за все это, конечно, выручится очень маленькая сумма, но
пока и то лучше пустого места...
Жуквич грустно усмехнулся.
- О, доброте ж вашей пределов нет! - произнес он, вскидывая на Елену
сентиментальный взгляд.
- То-то, к несчастию, доброты одной мало! - подхватила со вздохом
Елена. - А нужны силы и средства!
Затем они еще некоторое время побеседовали, и Жуквич успел при этом
спросить Елену, что на какую сумму денег она сама будет жить на новом своем
месте?
- На очень маленькую-с!.. На очень! - отвечала она.
Жуквич опять с грустным видом и участием покачал головой, а потом,
когда Елена ушла от него, он долго оставался в задумчивом состоянии и,
наконец, как бы не утерпев, произнес с досадой и насмешкой:
"О, то ж женщины!"
¶x x x§
Возвратясь домой, Елена велела своей горничной собираться и
укладываться: ей сделался почти противен воздух в доме князя. Часам к восьми
вечера все было уложено. Сборы Елены между тем обратили внимание толстого
метрдотеля княжеского, старика очень неглупого, и длинновязого выездного
лакея, малого тоже довольно смышленого, сидевших, по обыкновению, в огромной
передней и игравших в шашки.
- Да что, барышня-то эта наша уезжает, видно, куда-нибудь? - спросил
метрдотель.
- Уезжает!.. - отвечал лакей.
- В Петербург, к князю, что ли? - просовокупил метрдотель.
- Какое в Петербург!.. Машина разве ходит туда ночью? - возразил лакей.
- Гм!.. - произнес метрдотель и пододвинул шашку. - Спросить бы ее,
паря, надо, куда это она едет: а то князь приедет, хватится ее, что мы ему
скажем на то?
- Известно, хватится! - согласился лакей.
Метрдотель как бы размышлял некоторое время.
- Поди, спроси ее!
...Закладка в соц.сетях
