Жанр: Классика
В водовороте
...ь может! - крикнул ему вслед начальник, как бы
желая внушить ему важность дела.
Но Феодосий Иваныч не обратил на это особенного внимания и через
несколько времени привел в присутствие смотрителя дома, горничную Елены и
сторожа.
Генерал начал расспрашивать прежде всех смотрителя, как более умного и
толкового человека.
- Эта... госпожа Жиглинская... кастелянша, как слышал я, в связи с
поляком Жуквичем?
Смотритель при этом приподнял плечи вверх и вскинул немного глаза в
потолок.
- Надо быть, ваше превосходительство, что так! - проговорил он.
- И я слышал... что у них ночью огонь... часов до трех бывает.
- Было это, ваше превосходительство, раза четыре это было! - отвечал
смотритель.
- Чтобы не было у меня вперед этого! Никогда не было! - закричал вдруг
генерал и погрозил даже пальцем смотрителю. - Я теперь ее выгоняю вон!.. Но
она... все еще, может быть, проживет тут... день и два... чтобы совсем у ней
не было в эти дни огня... совсем!.. Я с вас спрошу, - вы мне за то ответите!
- Не будет, ваше превосходительство, у ней огня никакого-с!..
Слушаю-с!.. Совсем никакого не будет! - успокоивал его смотритель, как
видно, насквозь знавший своего начальника, а потому нисколько не смутившийся
от его крика.
- Чтоб и не было! - повторил еще раз старик и с тем же раздражительным
тоном обратился к горничной Елены:
- У твоей госпожи есть возлюбленный?
- Никак нет-с, ваше превосходительство! - заперлась было та на этот
раз, струсивши до слез.
- А я знаю, что есть! - крикнул на нее старик.
Горничная при этом только как-то вильнула от страха животом.
- Ты видел, как госпожа Жиглинская уезжала по вечерам с Жуквичем? -
перекинулся старик к сторожу.
- Уезжала, ваше превосходительство, часто уезжала! - отвечал тот.
- Ну, а теперь что делать? - спросил Оглоблин совсем другим тоном
Феодосия Иваныча, стоявшего несколько вдали и смотревшего каким-то
Мефистофелем на всю эту сцену.
- Их вот отставьте в сторону, а позовите самое Жиглинскую.
Генерал после этого строго позвонил.
Явился сторож.
- Госпожу Жиглинскую ко мне! - сказал он тому каким-то зловещим
голосом.
Сторож побежал исполнить его приказание.
Елена пришла, несколько удивленная таким приглашением. При виде ее
представительной и шикарной наружности старик несколько утратил свой
чересчур начальнический вид и, даже привстав на своем месте и опершись, по
обыкновению, на локотки рук своих, начал, держа лицо потупленным к столу:
- Вы-с... производите в доме... беспорядки, которые я не могу
допустить.
- Какие беспорядки? - спросила Елена, взглядывая с недоумением на
стоявших в стороне смотрителя, сторожа и свою горничную и полагая, что не
последняя ли что надурила.
- У вас, - продолжал старый генерал, - бывает человек, который не
должен... никак здесь бывать.
- Какой человек у меня бывает? - продолжала Елена, все еще не совсем
хорошо понимая.
- Господин Жуквич у вас бывает!.. - произнес старик более уже строгим
голосом.
- Почему же он не должен бывать у меня? - спросила Елена.
- Потому-с... потому, что он поляк!
- А разве полякам запрещено бывать у своих знакомых?
- Запрещено-с!.. И я ему запрещаю... бывать у вас.
- Но вы не можете этого запретить мне! - возразила Елена.
- Могу-с!.. Вы вот ездите с ним по ночам... и прекрасно!.. Поезжайте к
нему и сидите там у него.
Говоря это, старик все более и более возвышал свой голос.
Елена, в свою очередь, тоже вся вспыхнула, и глаза ее загорелись
неудержимым гневом.
- Как вы смеете на меня так кричать, - я не служанка ваша! - заговорила
она. - Хоть бы я точно ездила к Жуквичу, вам никакого дела нет до того, и
если вы такой дурак, что не умеете даже обращаться с женщинами, то я сейчас
же уволю себя от вас! Дайте мне бумаги! - присовокупила Елена повелительно.
- Как, я дурак? - воскликнул в свою очередь Оглоблин, откинувшись на
спинку кресла. - Дайте ей бумаги!.. Как, я дурак? - повторил он, все еще не
могши прийти в себя от подобной дерзости.
Феодосий Иваныч, по приказанию начальника, подал Елене бумаги, и та
принялась писать прошение об отставке.
- На гербовой бы, собственно, следовало! - заметил ей Феодосий Иваныч.
- Все равно-с! Все равно-с! - закричал на него начальник. - Я дурак,
а!.. Я дурак!.. Что я должен с вами сделать?
Елена на это ничего не отвечала и продолжала писать; а кончив прошение,
она почти перебросила его к Оглоблину, а потом сама встала и вышла из
присутствия.
- Она сумасшедшая, ей-богу, сумасшедшая! - говорил он, разводя руками.
Феодосий Иваныч, с своей стороны, саркастически улыбаясь, взял прошение
и, как бы просматривая его, ни слова не говорил.
- Ну, ступайте и вы!.. Вы больше не нужны! - сказал Оглоблин призванным
свидетелям.
Те вышли.
- Ведь она сумасшедшая, решительно!.. - повторил еще раз Оглоблин,
прямо обращаясь уже к Феодосию Иванычу.
- Я не знаю-с!.. - отвечал тот.
- Ну, вы уж... вы не знаете... вы ничего не знаете! - опять вспылил
Оглоблин.
- Да мне почему знать это? - отвечал опять грустно-насмешливым тоном
Феодосий Иваныч и тоже ушел.
Читатель, может быть, заметил, что почтенный правитель дел несколько
изменил тон обращения с своим начальником, и причина тому заключалась в
следующем: будучи лет пять статским советником, Феодосий Иваныч имел самое
пламенное и почти единственное в жизни желание быть произведенным в
действительные статские советники, и вот в нынешнем году он решился было
попросить Оглоблина представить его к этому чину; но вдруг тот руками и
ногами против того: "Да не могу!.. Да это поставят мне в пристрастие!", и
тому подобные пустые начальнические отговорки, тогда как, в сущности, он
никак не мог помириться с мыслию, что он сам "генерал" и подчиненный у него
будет "генерал", что его называют "ваше превосходительство" и подчиненному
его будут тоже говорить "ваше превосходительство". Феодосий Иваныч, кажется,
понял причину отказа и начал мстить своему благодетелю тем, что не стал ему
давать советов ни по каким делам.
¶x x x§
Елена возвратилась к себе почти обезумевшая от гнева. Она очень хорошо
понимала, что все это штуки Николя, который прежде заставил отца определить
ее на это место, а теперь прогнать; и ее бесило в этом случае не то, что
Николя и отец его способны были делать подобные гадости, но что каким
образом они смеют так нагло и бесстыдно поступать в своей общественной
деятельности. В прежнем своем удалении от службы Елена еще видела некоторую
долю хоть и предрассудочной, но все-таки справедливости: ее тогдашнее
положение действительно могло произвесть некоторый соблазн на детей; а
теперь она, собственно, выгнана за то, что не оказала благосклонности Николя
Оглоблину. Что же это такое?.. Где, в каком варварском и диком государстве
может быть допущен подобный произвол? На первых порах Елена думала было
жаловаться и объяснить подробно причину, по которой ее лишили места. Но
кому?.. И кто поверит ей? Николя же и родитель его очень хорошо могут
наклеветать на нее все, что им будет угодно, чрез разных своих лакеев и
сторожей... Елена даже заплакала от горя и досады. Как бы ни было, однако
она должна была подумать, куда ей приклонить свою голову. На первое время
Елена решилась переехать в ту гостиницу, где жил Жуквич, и велела своей
прислуге укладываться. Маленький Коля ее, начинавший все говорить,
заинтересовался этими сборами и начал приставать к своей няне.
- А то ти это делаесь? - спрашивал он ее, видя, что она кладет одну
вещь за другой в сундук.
- Укладываюсь, батюшка! - отвечала ему няня.
- А засем? - спросил ребенок.
- Мы переезжаем, батюшка.
- А куди?
- Не знаю-с, маменька переезжает, - говорила няня.
Коля побежал к матери и взмостился к ней на колени.
- Мы, мама, к папе едем? - говорил он.
Няня и горничная давно натолковали ему, что у него есть папа очень
богатый.
- Нет, мой друг, у тебя папы нет! - отвечала ему Елена.
- А где он, мама?
- Умер.
- Его бог взяй, мама?
- Нет, не бог.
- А то же его взяй?
- Никто. Он умер, его и похоронили в землю.
- А засем его похоении в земью?
- Потому, что он разлагаться начал.
Ребенок смотрел на мать; он совершенно не понял последнего ее ответа, а
между тем все эти расспросы его, точно острые ножи, резали сердце Елены.
Часа через три она совсем выехала из своей казенной квартиры в
предполагаемую гостиницу, где взяла нумер в одну комнату, в темном уголке
которого она предположила поместить ребенка с няней, а светлую часть комнаты
заняла сама. Горничную свою Елена рассчитала и отпустила, так как отчасти
подозревала ту в распущенной сплетне про нее; кроме того, ей и дорого было
держать для себя особую прислугу (у Елены в это время было всего в кармане
только десять рублей серебром). Покуда она таким образом устроивалась,
Жуквича не было дома, и Елена велела ему сказать, как он придет, что она
переехала в гостиницу совсем на житье. Ему, вероятно, передали это, потому
что, возвратясь, наконец, и войдя к ней в нумер, он прямо спросил ее:
- Что ж это такое?.. Опять новое переселение?
- Опять! - отвечала Елена.
- Вы ж были там чем-нибудь недовольны? - проговорил Жуквич.
- Напротив, мной оказались очень недовольны, так что выгнали даже меня
из службы!
Тень неудовольствия явно отразилась в глазах Жуквича.
- Но какая ж была причина такому неудовольствию на вас? - спросил он.
- Причина вся в том, что вы бывали у меня, и что я вот иногда уезжала с
вами кататься по Москве...
- Да нет же!.. Не может быть!.. Какая ж это причина! - говорил Жуквич,
как бы все больше и больше удивляясь.
- Разумеется, это один только предлог, - подхватила Елена: - а
настоящая причина вся в том, что этот дуралей Николя вздумал на днях
объясниться со мной в любви... Я, конечно, объявила ему, что не могу
отвечать на его чувство. Он разгневался на это и, вероятно, упросил
родителя, чтобы тот меня выгнал из службы... Скажите, мыслимо ли в
какой-нибудь другой стране такое публичное нахальство?
- О, да боже ж ты мой! Здесь много бывает, чего нигде не бывает! -
полувоскликнул грустным голосом Жуквич.
- Прекрасно-с; но всякому терпению есть предел, - сказала Елена. -
Должно же оно когда-нибудь лопнуть.
- Ну, и лопай ж!.. Что из этого?.. - говорил с досадой Жуквич.
- Как что из этого! - произнесла, вспыхнув даже вся в лице от гнева,
Елена. - Я никак, Жуквич, не ожидала слышать от вас подобные вещи; для меня,
по крайней мере, это вовсе не что из этого!.. Чувство мести и ненависти к
моей родине до того во мне возросло, что я хочу, во что бы то ни стало,
превратить его в дело, - понимаете вы это?
Жуквич на это молчал.
- Поедемте за границу и устроимте там какой хотите заговор; но только я
мести и мести жажду!..
- Какой же заговор и с кем? - возразил ей Жуквич.
- А с теми, что неужели вся ваша партия и вся страна ваша намерены
спокойно сносить ваше порабощение?
- Пока!.. - отвечал Жуквич, пожимая плечами.
- Но долго ли это пока будет продолжаться?
- Пока ж положение обстоятельств не сложится для нас более
благоприятно.
- А теперь так-таки ничего и быть не может?
- Сколько ж мне известно, - ничего! - отвечал, опять пожимая плечами,
Жуквич.
- И вы, значит, будете тут жить под присмотром?
- Буду ж жить под присмотром.
- Ну, я больше на вас надеялась, Жуквич! - проговорила Елена.
- Панна Жиглинская! - начал он кротким и убеждающим голосом. - В
политической деятельности - вы ж не знаете еще ее - прежде ж всего нужно
терпеть и выжидать.
- Но чего ждать - я желала бы знать, потому что вы никогда ничего
определительного не говорили мне об этом.
- Вы знайте ж одно, - продолжал Жуквич тем же убеждающим голосом, - что
дух Польши не ослаб, что примирения между нами ж и русскими быть не может, а
прочее ж все зависит от политического горизонта Европы: покоен он или бурен.
- Покоен он или бурен... Вы все, кажется, прозеваете и пропустите! -
произнесла Елена с досадою.
Переезжая в гостиницу, она почти уверена была, что уговорит Жуквича
уехать с ней за границу; но теперь она поняла, что он и не думает этого, -
значит, надо будет остаться в Москве. А на какие средства жить? С течением
времени Елена надеялась приискать себе уроки; но до тех пор чем
существовать?.. Елена, как ей ни тяжело это было, видела необходимость
прибегнуть к помощи Жуквича.
- В таком случае, - начала она, краснея в лице, - так как я теперь
совершенно без всяких средств, то буду просить у вас из тех денег, которые
мы собрали во вторую лотерею, дать мне рублей сто, которые я очень скоро
возвращу.
- Но те ж деньги в Париже! - возразил ей Жуквич.
- В таком случае не можете ли вы пока дать мне из своих денег, а потом
и получите их из банка?
- Хорошо-с! - отвечал Жуквич, и Елена очень хорошо почувствовала, что
тон голоса его был при этом не совсем довольный.
- Ну, вы, кажется, устали, да и я тоже устала, - хочу отдохнуть, -
проговорила она, протягивая Жуквичу руку.
- Добрый день! - сказал он ей на это и ушел.
Вскоре за тем пришел от него человек и подал Елене пакет, в котором,
без всякой записочки, вложена была сторублевая ассигнация.
Елена велела человеку поблагодарить Жуквича, и когда тот ушел, она,
бросив деньги с какой-то неудержимой досадой в стол, села сама на диван.
Жуквич на этот раз показался ей вовсе не таким человеком, каким она его
воображала; а между тем Елена вынуждена была одолжаться им и занимать у него
деньги. Эта мысль так заставила ее страдать, как Елена никогда еще во всю
жизнь свою не страдала: досада, унижение, которое она обречена была
переносить, как фурии, терзали ее; ко всему этому еще Коля раскапризничался
и никак не хотел укладываться спать в своем темном уголке, говоря, что ему
там холодно и темно. Елена при этом только держала себя за голову: она
думала, что с ума сойдет в эти минуты!
¶x x x§
Прошло после того с неделю. Однажды вечером Елена, услыхав звонок в ее
нумер, думала, что это пришел Жуквич, который бывал у нее каждодневно. Она
сама пошла отворить дверь и вдруг, к великому своему удивлению, увидела
перед собой Миклакова, в щеголеватом заграничном пиджаке и совершенно
поседевшего.
- Что вы, с неба, что ли, свалились? - воскликнула она, очень, впрочем,
обрадованная появлением такого гостя.
- Зачем с неба, - на земле еще пока обретаемся! - говорил Миклаков. -
Но погодите, однако, постойте: дайте посмотреть на вас: вы, кажется, еще
красивее стали!
- Подите вы с красотой моей! - произнесла Елена с досадой. - Садитесь
лучше и рассказывайте.
- Но прежде я желал бы знать: как вы очутились в этой клетке? Что князя
вы кинули, это я слышал еще в Европе, а потому, приехав сюда, послал только
спросить к нему в дом, где вы живете... Мне сказали - в таком-то казенном
доме... Я в оный; но мне говорят, что вы оттуда переехали в сию гостиницу,
где и нахожу вас, наконец. Вы, говорят, там служили и, по обыкновению
вашему, вероятно, рассорились с вашим начальством?
- Да, так, немножко, но главное - надоело! - отвечала Елена, не желая
на первых порах быть вполне откровенною с Миклаковым.
- Но скажите на милость, что такое у вас с князем вышло и зачем вы
разошлись? - продолжал тот.
- Разошлись потому, что оба поняли, что мы люди совершенно различных
убеждений.
- О, черт возьми, различных убеждений! - воскликнул Миклаков. - У вас
ребенок есть, вам бы для него надобно было вместе жить!
- Ребенок, по преимуществу, и заставил меня это сделать, чтобы спасти
его от влияния отца.
- От влияния отца спасти!.. - повторил с усмешкою Миклаков. - Как
хотите, Елена, а у вас, видно, характер все хуже и хуже становится.
- У вас пуще хорош характер!.. - возразила она ему с своей стороны. -
Сами вы зачем разошлись с княгиней?
- Ну, мы с ней разошлись на основании весьма уважительной причины.
- А именно?
- А именно потому, что никогда и не сходились с ней.
Елена сомнительно покачала головой.
- Конечно, это очень благородно с вашей стороны, - сказала она: -
говорить таким образом о женщине, с которой все кончено; но кто вам
поверит?.. Я сама читала письмо Петицкой к князю, где она описывала, как
княгиня любит вас, и как вы ее мучите и терзаете, - а разве станет женщина
мучиться и терзаться от совершенно постороннего ей человека?
- Я не то, чтоб был посторонний ей человек: она говорила, что любит
меня, но что все-таки желает остаться верна своему долгу.
- Какому это долгу?
- Да такому, как и Татьяна пушкинская, что вот-де: другому отдана и
буду ввек ему верна!
- Меня, знаете, эта Татьяна всегда в бешенство приводит! - воскликнула
Елена. - Если действительно Пушкин встретил в жизни такую женщину, то я
голову мою готова прозакладывать, что ее удерживали от падения ее
генеральство и ее положение в свете: ах, боже мой, как бы не потерять всех
этих сокровищ!
- Может быть! - согласился Миклаков. - Но мою госпожу другое
останавливало... - присовокупил он с усмешкой.
- Другое? - спросила Елена.
- Да!.. Она боялась в этом случае бога, греха и наказания за него в
будущей жизни.
Лицо Елены сделалось удивленное и насмешливое.
- После этого она просто-напросто дура! - проговорила она.
- Не очень умна! - согласился Миклаков.
- Но я одного тут не понимаю: каким образом вы могли влюбиться в
подобную женщину и влюбиться до такой степени, что целые полтора года ездили
за ней по Европе.
- Эта самая непорочность больше всего и влекла меня к ней... Очень мне
последнее время надоели разные Марии Магдалины{376}!.. Но кто, однако, вам
сказал, что мы с княгиней больше не встречаемся? - спросил в заключение
Миклаков.
- Жуквич! Ему кто-то писал об этом из Парижа! - отвечала Елена.
- А! - произнес Миклаков. - Поэтому он еще здесь?
- Здесь! Он тут через два нумера от меня живет! - отвечала Елена не
совсем спокойным голосом.
- Вот где!.. - произнес не без ударения Миклаков. - Так вы, значит, к
нему под крылышко переехали?
- Не к нему, но потому, что я только эту гостиницу и знала в Москве; а
переехать мне надо было поскорее, - проговорила Елена, еще более смутясь. -
Скажите, однако, не знаете ли вы, что он за человек?.. Собственно, я до сих
пор еще не могу хорошенько понять его.
Миклаков подумал некоторое время.
- Человек, как вы видите, неглупый... плутоватый, кажется... -
проговорил он.
- Но я подозреваю, что он предводитель какой-нибудь большой польской
партии! - подхватила Елена.
- Нет, не думаю! - возразил Миклаков.
- Непременно так! - продолжала Елена. - Потому что он тут хлопочет,
делает сборы на помощь польским эмигрантам.
- Ну, немного еще, видно, собрал... - заметил с усмешкой Миклаков.
- Это из чего вы заключаете? - спросила Елена.
- Из того, что некоторые из эмигрантов в поденщики идут на самые черные
работы.
Елена при этом даже изменилась в лице.
- Я знаю, по крайней мере, что несколько времени тому назад он послал
им в Париж значительную сумму! - проговорила она.
- Не слыхал-с этого!.. Знаю только, что господа польские эмигранты
составляют до сих пор один из главных элементов парижского пролетариата.
- Странно, - произнесла Елена, видимо, желавшая скрыть обеспокоившую ее
мысль.
Миклаков между тем встал с тем, чтобы уйти.
Елена тоже встала.
- Когда же мы опять увидимся? - спросила она.
- Нескоро, я думаю, потому что я завтра уезжаю в Малороссию.
- В Малороссию?.. Это зачем?
- По двум причинам... Во-первых, я за границей климатом избаловался, -
мне климата хорошего желается, а здесь холодно; кроме того, на днях княгиня
возвращается в Москву к своему супругу.
- Возвращается? - повторила Елена, как бы уколотая чем-то.
- Возвращается-с; и так как я вовсе не желаю, чтобы про меня говорили,
что я всюду следую по пятам княгини, то и уезжаю отсюда.
- Просто, я думаю, боитесь за себя, что не утерпите и прибежите
поглядеть на свое холодное божество, а потом, чего доброго, опять, пожалуй,
начнете поклоняться ему! - заметила Елена.
- Нет-с, нет!.. Другой раз таким дураком больше не буду! - воскликнул
Миклаков, отрицательно кивая головой и уходя.
Елена между тем, после его посещения, сделалась еще более расстроенною:
у ней теперь, со слов Миклакова о продолжающейся бедности польских
эмигрантов, явилось против Жуквича еще новое подозрение, о котором ей
страшно даже было подумать.
¶X§
В одно утро Елпидифор Мартыныч садился на свою пролетку, чтоб ехать по
больным, как вдруг перед ним, точно из-под земли, выросла Марфуша,
запыхавшаяся, расстроенная и испуганная.
- Батюшка, Елпидифор Мартыныч, с барыней нашей что-то очень нехорошо-с!
- завопила она.
- Что такое?.. - спросил Елпидифор Мартыныч.
- Без чувств все изволит лежать-с! - отвечала Марфуша.
- О, о!.. Отчего же это с ней случилось? - произнес Елпидифор Мартыныч.
- Да вчера к ней-с эта проклятая горничная Елены Николаевны пришла, -
продолжала Марфуша. - Она больше у нашей барышни не живет-с! - И начала ей
рассказывать, что Елена Николаевна из заведенья переехала в гостиницу, в
нумера, к этому барину Жуквичу.
- Переехала?.. Фю!.. - поздравляю! - воскликнул, присвистнув, Елпидифор
Мартыныч.
- Переехала-с... Елизавета Петровна очень этим расстроилась: стала
плакать, метаться, волоски даже на себе рвала, кушать ничего не кушала, ночь
тоже не изволила почивать, а поутру только было встала, чтоб умываться, как
опять хлобыснулась на постелю. "Марфуша! - кричит: - доктора мне!". Я
постояла около них маненько: смотрю точно харабрец у них в горлышке начинает
ходить; окликнула их раза два - три, - не отвечают больше, я и побежала к
вам.
Елпидифор Мартыныч выслушал Марфушу с внимательным и нахмуренным лицом
и потом, посадив ее вместе с собой на пролетку, поехал к Елизавете Петровне,
которую нашел лежащею боком на постели; лицо ее было уткнуто в подушку, одна
из ног вывернута в сторону и совершенно обнажена.
- Закрой! - сказал Елпидифор Мартыныч, указывая прежде всего Марфуше на
эту ногу.
Та закрыла.
Елпидифор Мартыныч после этого заглянул Елизавете Петровне в лицо,
потряс ее потом довольно сильно за плечо, затем взял ее руку и стал щупать
пульс.
- Баста!.. Кончено! - проговорил он.
- Что, батюшка, умерла, что ли, она? - спросила трепещущая Марфуша.
- Умерла!.. Поди объяви об этом в полиции! - продолжал Елпидифор
Мартыныч, как-то беспокойно озираясь кругом.
Марфуша заревела во весь голос и пошла.
Оставшись один, Елпидифор Мартыныч, по-прежнему озираясь по сторонам,
проворно подошел к комоду, схватил дрожащими руками лежавшие на нем ключи,
отпер одним из них верхний ящик комода, из которого, он видал, Елизавета
Петровна доставала деньги. Выдвинув этот ящик, он отыскал в нем туго набитый
бумажник и раскрыл его: в бумажнике оказалось денег тысячи полторы. Тысячу
рублей Елпидифор Мартыныч сунул себе в карман, а пятьсот рублей оставил в
бумажнике, который снова положил на прежнее место, задвинул ящик и запер
его. Тысячу эту Елпидифор Мартыныч решительно считал законно принадлежащею
ему - за все те хлопоты, которые он употребил с своей стороны по разного
рода делам Елизаветы Петровны.
Когда полиция пришла, Елпидифор Мартыныч сдал ей деньги и вещи и самое
покойницу в полное распоряжение, а сам уехал, говоря, что ему тут больше
нечего делать. Полиция, с своей стороны, распорядилась точно так же, как и
Елпидифор Мартыныч: из денег она показала налицо только полтораста рублей,
которые нужны были, по ее расчету, на похороны; остальные, равно как и
другие ценные вещи, например, брошки, серьги и даже серебряные ложки,
попрятала себе в карманы и тогда уже послала известить мирового судью,
который пришел после того на другой только день и самым тщательным образом
описал и запечатал разное старое платье и тряпье Елизаветы Петровны. Елену
полиция известила о смерти матери через неделю после похорон. Все это время
она аки бы разыскивала ее по Москве. Известие это несколько встревожило и
взволновало Елену. Внутренний голос совести в ней говорил, что она много и
много огорчала мать свою при ее жизни. "Что ж, и мой сын, вероятно, будет
огорчать меня впоследствии!" - сказала Елена в утешение себе. Потом, когда
ей принесли опись вещам, оставшимся после матери, она просила все эти вещи
отдать горничной Марфуше, сознавая в душе, что та гораздо более ее была
достойна этого наследства. Полиция и на этот раз, уделив себе еще кое-что,
передала Марфуше решительно одно только тряпье. Покуда все это происходило,
Елпидифор Мартыныч занят был новым делом: приездом княгини Григоровой и
свиданием ее с мужем.
Княгиня написала ему еще из Петербурга, что она такого-то числа приедет
в Москву и остановится у Шеврие. Елпидифор Мартыныч в назначенный ею день с
раннего утра забрался в эту гостиницу, нанял для княгини прекрасный нумер и
ожидал ее. Княгиня действительно приехала и была встречена Елпидифором
Мартынычем на крыльце гостиницы. Он под ручку ввел ее на лестницу и указал
ей приготовленное помещение. Княгиня не знала, как и благодарить его. С
княгиней, разумеется, приехала и Петицкая.
- А вы, кажется, знакомы? - сказала княгиня, показывая Елпидифору
Мартынычу на подругу свою.
- Как же-с! - воскликнул он. - Имел честь даже лечить их, когда они с
извозчика упали. Изволите помнить это, сударыня? - прибавил он Петицкой.
- Помню! - отвеч
...Закладка в соц.сетях
