Жанр: Классика
В водовороте
...лужебной карьеры. Он не был даже
камер-юнкер и служил всего года два мировым посредником, и то в самом начале
их существования. Жил он в настоящее время постоянно в Москве, в огромном
барском доме с двумя каменными крылами для прислуги. Стеклянная дверь вела с
подъезда в сени, из которых в бельэтаж шла мраморная лестница с мраморными
статуями по бокам. Зала, гостиная и кабинет были полны редкостями и
драгоценностями; все это досталось князю от деда и от отца, но сам он весьма
мало обращал внимания на все эти сокровища искусств: не древний и не
художественный мир волновал его душу и сердце, а, напротив того, мир
современный и социальный!
В один из холоднейших и ненастнейших московских дней к дому князя
подходила молодая, стройная девушка, брюнетка, с очень красивыми,
выразительными, умными чертами лица. Она очень аккуратно и несколько на
мужской лад была одета и, как видно, привыкла ходить пешком. Несмотря на
слепящую вьюгу и холод, она шла смело и твердо, и только подойдя к подъезду
княжеского дома, как бы несколько смутилась.
- Князь дома? - спросила она, впрочем, довольно спокойным голосом
отворившего ей дверь швейцара.
- Никак нет-с! - почти крикнул ей тот в ответ.
В больших черных глазах девушки явно отразился испуг.
- Как же нет? Второй уж час! - произнесла она, вынимая из-за пояса
серебряные часы и показывая их швейцару.
- И княгиня тоже очень беспокоится, - отвечал тот.
- Поезд обыкновенно приходит в десять часов! - продолжала девушка почти
гневным тоном.
- Они так всегда прежде и приезжали-с... Карета еще в восемь часов за
ними уехала, - пояснил ей швейцар.
Девушка постояла еще некоторое время в недоумении.
- Ты княгине ничего не говори, что я заходила, я не пройду к ней; мне
пора по делу! - произнесла девушка опять каким-то повелительным тоном и сама
пошла.
Швейцар ничего ей не ответил и только громко захлопнул за ней дверь.
В это время на верху лестницы показалась хорошенькая собой горничная.
- Княгиня спрашивает, кто звонил? - крикнула она оттуда.
- Барышня эта!.. - отвечал швейцар.
- Какая барышня?
- Да как она, проклятая, и забыл... Елена Николаевна, что ли?!
- А, Жиглинская! - произнесла горничная и снова побежала в комнаты.
Девушка между тем быстро прошла несколько переулков, наконец, щеки у
ней разгорелись, дыхание стало перехватываться: видимо, что она страшно
устала. Приостановившись на минуту, она вынула из кармана загрязненный
кошелек и, ощупав в нем несколько денег, подкликнула к себе извозчика. "На
Петербургскую железную дорогу!" - сказала она ему и затем, не дождавшись
даже ответа, села к нему в сани и велела как можно проворнее себя везти:
нетерпение отражалось во всех чертах лица ее. В вокзале железной дороги она
обратилась к первому попавшемуся ей навстречу кондуктору, только что, видно,
приехавшему с каким-нибудь поездом и сильно перезябшему.
- Петербургский почтовый поезд не пришел еще? - спросила она.
- Нет еще! - отвечал ей тот сердито.
- Что же, несчастье, что ли, с ним случилось? - спрашивала девушка.
- А бог его знает... Может, и несчастье случилось, - говорил кондуктор,
уходя от нее в одну из дверей.
Девушка осталась на месте бледная и заметно недоумевающая, что ей
предпринять.
В это время по вокзалу проходил небольшого роста инженер, но в
внушительнейшей ильковой шинели.
- Говорят, с петербургским поездом несчастие случилось? - обратилась к
нему стремительно девушка.
Инженер открыл на нее удивленные глаза.
- Какое-с? - спросил он ее не совсем спокойным голосом.
- Он не приходит; теперь уже скоро два часа... он должен быть в десять
часов.
- Да, но, вероятно, он от метели запоздал, - возразил инженер. -
Бабаев! - крикнул он стоявшему у дверей сторожу. - Не видать поезда?
- Идет, ваше высокоблагородие! - отвечал сторож.
- Ну вот видите, идет!.. Пришел благополучно, - отнесся инженер любезно
к девушке.
Та при этом вся вспыхнула радостью.
- Позвольте мне туда пройти на платформу: я брата жду! - проговорила
она как-то стремительно.
- Сделайте одолжение. Бабаев! Пропусти госпожу эту! - приказал инженер
тому же сторожу, который приотворил дверь, и девушка сейчас же юркнула в
нее; но, выйдя на платформу и как бы сообразив что-то такое, она быстро
отошла от дверей и стала за стоявшую в стороне толпу баб и мужиков. Поезд
наконец подошел, девушка еще старательнее спряталась за толпу. Стали
выходить пассажиры, в числе которых из 1-го класса вышел и князь Григоров,
нагруженный пледами и саквояжами, с измятым, невыспавшимся лицом. Яркий
румянец покрыл при этом щеки девушки. Князь лениво подал встретившему его
лакею билет от багажа, а сам прошел на подъезд. Там жандарм выкликнул ему
его экипаж, в который он сел и тотчас же уехал. Девушка тоже вскоре вышла
из-за своей засады и, очутившись на улице, она думала было сначала нанять
извозчика, но - увы! - в грязном кошельке ее не оказалось ни копейки.
Девушка при этом усмехнулась, покачала головой и пошла пешком. После
трехверстной, по крайней мере, ходьбы она вошла наконец в один деревянный
дом, над окнами которого прибита была вывеска с надписью: "Бесплатная
школа".
Князь, ехав в своей покойной карете, заметно был под влиянием не совсем
веселых мыслей: более месяца он не видался с женою, но предстоящее свидание
вовсе, кажется, не занимало и не интересовало его; а между тем князь женился
по страсти. Еще бывши юным, нескладным, застенчивым школьником, он, в
нескладном казенном мундире и в безобразных белых перчатках, которых никогда
не мог прибрать по руке, ездил на Васильевский остров к некоему из немцев
горному генералу, у которого была жена и с полдюжины прехорошеньких собой
дочерей. Семейство это было небогатое, но чрезвычайно музыкальное. Учить
музыке детей родители старались из всех сил, и старшая дочь их, m-lle Элиза,
девушка лет восемнадцати, необыкновенно миловидная из себя, с голубыми, как
небо, глазами и с льноподобными, густыми волосами, играла очень хорошо на
фортепьянах. С семейством этим познакомил князя барон, который хоть и был с
самых юных лет весь соткан из практических стремлений, но музыку любил и
даже сам недурно играл на фортепьянах. Эта музыкальность барона собственно и
послужила первоначальным основанием его школьной дружбе с князем, который в
то время приходил в бешеный восторг от итальянской оперы и от музыки вообще.
По будням князь обыкновенно наслаждался игрою друга, а по праздникам - игрою
m-lle Элизы, которая, впрочем, в то время талант свой по преимуществу
рассыпала перед бывшими у них в доме молодыми горными офицерами,
ухаживавшими за ней всем гуртом. Наши школьники тоже воспылали к ней
страстью, с тою только разницею, что барон всякий раз, как оставался с
Элизой вдвоем, делал ей глазки и намекая ей даже словами о своих чувствах;
но князь никогда почти ни о чем с ней не говорил и только слушал ее игру на
фортепьянах с понуренной головой и вздыхал при этом; зато князь очень много
говорил о своей страсти к Элизе барону, и тот выслушивал его, как бы сам в
этом случае нисколько не повинный. Все это, впрочем, разрешилось тем, что
князь, кончив курс и будучи полным распорядителем самого себя и своего
громадного состояния, - так как отец и мать его уже умерли, - на другой же
день по выходе из лицея отправился к добрейшей тетке своей Марье Васильевне,
стал перед ней на колени, признался ей в любви своей к Элизе и умолял ее
немедля ехать и сделать от него предложение. Старушка сначала в ужас пришла
от этой новости; потом тщилась отговорить безумца от его намерения, убеждая
его тем, что он очень еще молод и не знает ни себя, ни своего сердца, и,
наконец, по крайней мере, себя хотела выгородить в этом случае и восклицала,
что она, как Пилат{18}, умывает тут руки!.. Но все это, разумеется,
кончилось тем, что Пилат этот поехал и сделал от племянника предложение.
Горный генерал, супруга его и невеста пришли в крайнее удивление; но партия
была слишком выгодна, и согласие немедленно последовало. Князь был на
седьмом небе; невеста тоже блистала счастием и радостью. Вслед за тем князь
с своей молодой женой уехал в деревню и хлопотал единственно о том, чтобы
взять с собой превосходнейшую рояль. Музыка и деревня поглотили почти
совершенно их первые два года супружеской жизни; потом князь сделался
мировым посредником, хлопотал искреннейшим образом о народе; в конце концов,
однако, музыка, народ и деревня принаскучили ему, и он уехал с женой за
границу, где прямо направился в Лондон, сошелся, говорят, там очень близко с
русскими эмигрантами; но потом вдруг почему-то уехал из Лондона, вернулся в
Россию и поселился в Москве. Здесь он на первых порах заметно старался
сближаться с учеными и литераторами, но последнее время и того не стал
делать, и некоторые из родных князя, посещавшие иногда княгиню, говорили,
что князь все читает теперь.
Едучи в настоящем случае с железной дороги и взглядывая по временам
сквозь каретное стекло на мелькающие перед глазами дома, князь вдруг
припомнил лондонскую улицу, по которой он в такой же ненастный день ехал на
станцию железной дороги, чтобы уехать совсем из Лондона. Хорошо ли, худо ли
он поступил в этом случае, князь до сих пор не мог себе дать отчета в том,
но только поступить таким образом заставляли его все его физические и
нравственные инстинкты.
Воспоминания эти, должно быть, были слишком тяжелы и многознаменательны
для князя, так что он не заметил даже, как кучер подвез его к крыльцу дома и
остановил лошадей.
- Ваше сиятельство, мы приехали! - крикнул он, наконец, обертываясь к
карете.
- Ах, да, вижу - сказал, как бы разбуженный от сна, князь и затем стал
неловко отворять себе дверцы экипажа.
Швейцар хоть и видел, что подъехала барская карета, но, по случаю
холода, не счел за нужное выйти к ней: все люди князя были страшно
избалованы и распущены!
В зале князя встретила улыбающаяся своей доброй улыбкой и очень,
по-видимому, обрадованная приездом мужа княгиня. Впрочем, она только подошла
к нему и как-то механически поцеловала его в щеку.
Князь несколько лет уже выражал заметное неудовольствие, когда жена
хоть сколько-нибудь ярко выражала свою нежность к нему. Сначала ее очень
огорчало это, и она даже плакала потихоньку о том, но потом привыкла к тому.
На этот раз князь тоже совершенно механически отвечал на поцелуй жены и
опешил пройти в свой кабинет, где быстро и очень внимательно осмотрел весь
свой письменный стол. Княгиня, хоть и не совсем поспешными шагами, но вошла
за ним в кабинет.
- Писем, ma chere*, ни от кого не было? - спросил он ее довольно
суровым голосом; слова: "ma chere", видимо, прибавлены были, чтобы хоть
сколько-нибудь смягчить тон.
______________
* моя дорогая (франц.).
- Нет! - отвечала кротко княгиня.
Князь сел на стул перед столом своим. Лицо его явно имело недовольное
выражение.
Княгиня поместилась напротив него.
- Что Марья Васильевна? - спросила она.
- Ничего себе; так же по-прежнему добра и так же по-прежнему
несносна... Вот прислала тебе в подарок, - прибавил князь, вынимая из
кармана и перебрасывая к жене крестик Марьи Васильевны, - велела тебе
надеть; говорит, что после этого непременно дети будут.
- Вот как? - сказала княгиня, немного краснея в лице. - Что ж, я очень
рада буду тому.
Князь на это ничего не сказал.
О Михайле Борисовиче княгиня уж и не спрашивала: она очень хорошо
знала, что муж на этот вопрос непременно разразится бранью.
- Кого еще видел в Петербурге? - сделала она ему более общий вопрос.
- Мингера, разумеется, - отвечал князь с некоторою гримасою. - Приятель
этот своим последним подобострастным разговором с Михайлом Борисовичем
просто показался князю противен. - К нам летом собирается приехать в Москву
погостить, - присовокупил он: - но только, по своей немецкой щепетильности,
все конфузится и спрашивает, что не стеснит ли нас этим? Я говорю, что меня
нет, а жену - не знаю.
Легкая и едва заметная краска пробежала при этом на лице княгини.
- Чем же он меня может стеснить? Нисколько... - проговорила она тихо.
- Ну, так так и надобно написать ему! - проговорил князь и позевнул во
весь рот.
Княгиня при этом потупилась: легкая краска продолжала играть на ее
лице.
- Кто был у тебя во все это время? - спросил князь после некоторого
молчания и как бы пооживившись несколько.
- Да кто был? - отвечала княгиня, припоминая. - Приезжала всего только
одна Анна Юрьевна и велела тебе сказать, что она умирает от скуки, так долго
не видав тебя.
- Взаимно и я тоже! - подхватил князь.
- Значит, полное согласие сердец!.. - заметила княгиня.
- Совершеннейшее! - воскликнул князь, смотря на потолок. - А что, -
продолжал он с некоторой расстановкой и точно не решаясь вдруг спросить о
том, о чем ему хотелось спросить: - Анна Юрьевна ничего тебе не говорила про
свою подчиненную Елену?.. - Голос у него при этом был какой-то странный.
- Нет, говорила: хвалила ее очень! - отвечала княгиня, по-видимому,
совершенно равнодушно, и только голубые глаза ее забегали из стороны в
сторону, как бы затем, чтобы князь не прочел ее тайных мыслей.
- А у тебя Елена бывала? - продолжал тот расспрашивать.
- Была раза два. Она и сегодня, говорят, заходила.
- Сегодня? - переспросил князь.
- Да, но ко мне почему-то не зашла; о тебе только спросила... - Слова
эти княгиня тоже заметно старалась произнести равнодушно; но все-таки они у
ней вышли как-то суше обыкновенного. - Очень уж тебя ждали здесь все твои
любимые дамы! - присовокупила она, улыбаясь и как бы желая тем скрыть то,
что думала.
- Что ж, это не дурно для меня, - отвечал, в свою очередь, с усмешкой
князь.
Известие, что Елена к ним сегодня заходила, явным образом порадовало
его, так что он тотчас же после того сделался гораздо веселее, стал
рассказывать княгине разные разности о Петербурге, острил, шутил при этом.
Та, с своей стороны, заметила это и вряд ли даже не поняла причины тому,
потому что легкое облако печали налетело на ее молодое лицо и не сходило с
него ни во время следовавшего затем обеда, ни потом...
Часов в семь вечера князь уехал из дому.
¶x x x§
Бывшая утром вьюга превратилась вечером в страшный мороз, так что в эту
ночь там, где-то у Калужских ворот, говорят, замерзли два извозчика, а в
Кремле замерз часовой. Пешеходы если и появлялись, то по большей части
бежали или в лавочку, или в кабак. На Маросейке, в одном из каменных домов,
в окнах, густо забранных льдом, светился огонь. Это была квартира госпожи
Жиглинской. Госпожа Жиглинская более чем за год не платила за квартиру, и
заведовавший домом сенатский чиновник докладывал было купцу-домовладельцу,
что не согнать ли ее?
- Прах ее дери, заплатит когда-нибудь! Возьми с нее вексель покрепче, -
слышь? - сказал хозяин.
- Слушаю-с! - протянул сенатский чиновник.
- Другие, пожалуй, и даром не станут стоять в этих сараях! - рассуждал
хозяин. - Не переделывать же их, дьяволов! Холодище, чай, такой, что собакам
не сжить, не то что людям.
- Очень холодно-с! - подтвердил сенатский чиновник и в тот же день взял
вексель с госпожи Жиглинской, которая, подписываясь, обругала прежде всего
довольно грубыми словами дом, потом хозяина, а наконец, и самого чиновника.
Госпожа Жиглинская происходила из довольно богатой фамилии и в
молодости, вероятно, была очень хороша собой; несмотря на свои шестьдесят
лет, она до сих пор сохранила еще довольно ловкие манеры, уменье одеваться к
лицу и вообще являла из себя женщину весьма внушительной и презентабельной
наружности. Жизнь ее прошла полна авантюр: сначала влюбилась она в
поляка-офицера, вышла за него замуж; тот прежде всего промотал ее приданое,
потом вышел в отставку и завел у себя игорный дом. Госпожа Жиглинская
обязана была быть любезною с бывавшими и игравшими у них молодыми людьми.
Потом муж ее поступил в штат московской городской полиции частным приставом
в одну из лучших частей города. Жить они стали на этом месте прекрасно; но и
тут он что-то такое очень сильно проврался или сплутовал, но только исключен
был из службы и вскоре умер, оставив жену с восьмилетней девочкой. Госпожа
Жиглинская, впрочем, вскоре нашла себе покровителя и опять стала жить в
прекрасной квартире, ездить в колясках; маленькую дочь свою она одевала как
ангела; наконец, благодетель оставил ее и женился на другой. Госпожа
Жиглинская хлопотала было сыскать себе нового покровителя и, говорят, имела
их несколько, следовавших один за другим; но увы! - все это были люди
недостаточные, и таким образом, проживая небольшое состояние свое,
скопленное ею от мужа и от первого покровителя своего, она принуждена была
дочь свою отдать в одно из благотворительных учебных заведений и брала ее к
себе только по праздникам. Чем дольше девочка училась там, чем дальше и
дальше шло ее воспитание, тем как-то суше и неприветливее становилась она к
матери и почти с гневом, который едва доставало у нее сил скрывать,
относилась к образу ее жизни и вообще ко всем ее понятиям. По мнению матери,
например, ничего не стоило поголодать дня два, посидеть в холоду, лишь бы
только жить в нарядной, просторной квартире и иметь потом возможность
выехать в театр или на гулянье. Дочь же говорила, что человеку нужна только
небольшая комната, с потребным количеством чистого воздуха (и тут она даже с
точностью определяла это количество), нужен кусок здоровой пищи (и тут она
опять-таки назначала с точностью, сколько именно пищи) и, наконец, умная
книга. По выходе из училища, дочь объявила матери, что она ничем не будет ее
стеснять и уйдет в гувернантки, и действительно ушла; но через месяц же
возвратилась к ней снова, говоря, что частных мест она больше брать не
будет, потому что в этом положении надобно сделаться или рабою, служанкою
какой-нибудь госпожи, или предметом страсти какого-нибудь господина, а что
она приищет себе лучше казенное или общественное место и будет на нем
работать. Во всех этих планах дочери питаться своими трудами{23} мать очень
мало понимала и гораздо больше бы желала, чтобы она вышла замуж за человека
с обеспеченным состоянием, или, если этого не случится, она, пожалуй, не
прочь бы была согласиться и на другое, зная по многим примерам, что в этом
положении живут иногда гораздо лучше, чем замужем... Жизнь, исполненная
разного рода авантюр, немножко чересчур низко низвела нравственный уровень
госпожи Жиглинской!
В настоящий вечер госпожа Жиглинская сидела в своей комнате на кресле,
занятая вязаньем какой-то шерстяной косынки и сохраняя при этом гордейшую
позу. Она закутана была на этот раз во все свои шали и бурнусы, так как во
всей ее квартире, не топленной с утра, был страшный холод. Рядом с комнатой
матери, в довольно большой гостиной, перед лампой, на диване сидела дочь
г-жи Жиглинской, которая была) не кто иная, как знакомая нам Елена. Мать и
дочь были несколько похожи между собой, и только госпожа Жиглинская была
гораздо громаднее и мужественнее дочери. Кроме того, в лице Елены было
больше ума, больше солидности, видно было больше образования и совершенно не
было той наглой и почти бесстыдной дерзости, которая как бы освещала всю
физиономию ее матери. Глубокие очертания, которыми запечатлены были лица
обеих дам, и очень заметные усы на губах старухи Жиглинской, а равно и
заметный пушок тоже на губках дочери, свидетельствовали, что как та, так и
другая наделены были одинаково пылкими темпераментами и имели характеры
твердые, непреклонные, способные изломаться о препятствие, но не изогнуться
перед ним. Елена была на этот раз вся в слезах и посинелая от холоду.
Происходивший у нее разговор с матерью был далеко не приятного свойства.
- Это странно, - говорила Елена голосом, полным горести, - как вы не
могли послать Марфушу попросить у кого-нибудь десятка два полен!
- Я посылала, но не дают... Что же мне делать?.. - отвечала Жиглинская
каким-то металлически-холодным тоном.
- Отчего же не дают? Мы не даром бы у них взяли; я говорила, что
принесу денег - и принесла наконец.
- Не дают!.. - повторила госпожа Жиглинская.
Ей как будто даже весело было давать такие ответы дочери, и она словно
издевалась в этом случае над ней.
- Вы сделаете то, - продолжала Елена, и черные глаза ее сплошь
покрылись слезами, - вы сделаете то, что я в этаком холоду не могу принять
князя, а он сегодня непременно заедет.
- Отчего же не принять?.. Прими! Пускай посидит тут и посмотрит, -
отвечала госпожа Жиглинская явно уже с насмешкой.
Сближение Елены с князем сначала очень ее радовало. Что там между ними
происходило и чем все это могло кончиться, - она особенно об этом не
заботилась; но видя, что князь без памяти влюблен в дочь, она главным
образом совершенно успокоилась насчет дальнейших средств своих к
существованию. На деле же, сверх всякого ожидания, стало оказываться не
совсем так: от князя им не было никакой помощи. В одну из минут весьма
крайней нужды госпожа Жиглинская решилась было намекнуть об этом дочери: "Ты
бы попросила денег у друга твоего, у князя; у него их много", - сказала она
ей больше шутя; но Елена почти озлобленно взглянула на мать. "Как вы глупо
говорите!" - сказала она ей в ответ и ушла после того из ее комнаты. Госпожа
Жиглинская долго после этого ни о чем подобном не говорила с дочерью и
допекала ее только тем, что дня по два у них не было ни обеда, ни чаю; хотя
госпожа Жиглинская и могла бы все это иметь, если бы продала какие-нибудь
свои брошки и сережки, но она их не продавала. В вечер этот она, вероятно,
выведенная из всякого терпения холодом, опять, по-видимому, хотела
возобновить разговор на эту тему.
- И побогаче нас люди иногда одолжаются и принимают помощь от своих
знакомых, - проговорила она, как бы размышляя больше сама с собой.
- Никогда! Ни за что! - воскликнула Елена, догадавшаяся, что хочет
сказать мать. - Я могла пойти к князю, - продолжала она с каким-то
сдержанным достоинством: - и просить у него места, возможности трудиться; но
больше этого я ни от кого, никогда и ничего не приму.
Елена, действительно, по совету одного молодого человека, встречавшего
князя Григорова за границей и говорившего, что князь непременно отыщет ей
место, обратилась к нему. Князь, после весьма короткого разговора с Еленою,
в котором она выразила ему желание трудиться, бросился к одной из кузин
своих, Анне Юрьевне, и так пристал к ней, что та на другой же почти день
дала Елене место учительницы в школе, которую Анна Юрьевна на свой счет
устроила и была над ней попечительницей. Елена после того пришла,
разумеется, поблагодарить князя. Он на этот раз представил ее княгине,
которая на первых порах приняла Елену очень любезно и просила бывать у них в
доме, а князь, в свою очередь, выпросил у Елены позволение посетить ее
матушку, и таким образом, они стали видеться почти ежедневно.
- Тебя никто и не заставляет ни от кого ничего принимать, - говорила
между тем старуха Жиглинская.
- Нет, вы заставляете, вы пишете там князю о каких-то ваших салопах, -
возразила ей Елена.
Госпожа Жиглинская вспыхнула при этом немного; дочь в первый еще раз
выразила ей неудовольствие по этому поводу.
- Ха-ха-ха! Ха-ха-ха! - захохотала она каким-то неприятным и злобным
смехом. - Я могу, кажется, и без твоего позволенья писать моим знакомым то,
что я хочу.
- Да, вашим, но не моим, а князь - мой знакомый, вы это очень хорошо
знаете, и я просила бы вас не унижать меня в глазах его, - проговорила резко
Елена.
Госпожа Жиглинская окончательно рассердилась.
- Ты мерзкая и негодная девчонка! - воскликнула она (в выражениях своих
с дочерью госпожа Жиглинская обыкновенно не стеснялась и называла ее иногда
еще худшими именами). - У тебя на глазах мать может умирать с голоду, с
холоду, а ты в это время будешь преспокойно философствовать.
- Философствовать лучше, чем делать что-нибудь другое!.. - начала Елена
и вряд ли не хотела сказать какую-нибудь еще более резкую вещь, но в это
время раздался звонок. Елена побледнела при этом. - Марфуша, Марфуша! -
крикнула она почти задыхающимся голосом. - Он войдет и в самом деле даст нам
на дрова.
Вбежала толстая, краснощекая девка.
- Не принимай князя, скажи, что я больна, лежу в постели, заснула... -
говорила торопливо Елена и вместе с тем торопливо гасила лампу.
Марфуша выбежала отворить дверь. Это действительно приехал князь.
- Барышня больны-с, легли в постель-с, почивают, - донесла ему та.
Князя точно обухом кто ударил от этого известия по голове.
- Но, может быть, она примет меня, доложи! - как-то пробормотал он.
- Нет-с, они уж заснули! - сказала Марфуша и захлопнула у него перед
носом дверь.
Князь после этого повернулся и медленно стал спускаться с лестницы...
Вскоре после того Елена, все еще остававшаяся в темной гостиной, чутким ухом
услыхала стук его отъезжавшей кареты.
¶III§
На другой день в кабинете князя сидело целое общество: он сам, княгиня
и доктор Елпидифор Мартыныч Иллионский, в поношенном вицмундирном фраке, с
тусклою, порыжелою и измятою шляпой в руках и с низко-низко спущенным
владимирским крестом на шее. Елпидифор Мартыныч принадлежал еще к
...Закладка в соц.сетях
