Жанр: Классика
В водовороте
...шо! - возразила Елена. - Но она в таком только
случае не извинительна, когда кто прямо говорит: "Я вас не люблю, а люблю
другую!", а если говорят напротив...
- А если говорят напротив, так так, значит, и есть! - перебил ее резко
князь. - И чем нам, - прибавил он с усмешкою, - предаваться бесполезным
словопрениям, не лучше ли теперь же ехать в Останкино и нанять там дачи?
- Ах, я очень рада! - воскликнула Елена в самом деле радостным голосом.
- Ну, так поедемте; время откладывать нечего.
- Сию минуту, только приоденусь немного, - отвечала Елена и ушла.
Князь, оставшись один, погрузился в размышления. Его смутили слова
Елены о постигающих ее припадках: что, если эти припадки подтвердятся? Страх
и радость наполнили при этой мысли сердце князя: ему в первый раз еще
предстояло это счастие; но как встретить это событие, как провести его потом
в жизни? Когда Елена вошла в шляпке и бурнусе, он все еще продолжал сидеть,
понурив голову, так что она принуждена была дотронуться веером до его плеча.
- Я готова! - проговорила она.
- Едемте-с! - сказал князь, и через несколько времени они уже катили в
его карете по дороге к Останкину.
Елена сидела, прижавшись в угол экипажа.
- Как бы я желала, чтобы карета эта далеко-далеко и навсегда увезла нас
из Москвы! - сказала она.
- Да, недурно бы это было! - согласился и князь, сохраняя свой
задумчивый и рассеянный вид; его все еще не оставляла мысль о припадках
Елены. В Останкине они прежде всего проехали в слободку и наняли там очень
хорошенькую дачку для Елены. Князь хотел было сразу же отдать хозяину все
деньги.
- Не смейте этого делать! - крикнула на него по-французски Елена и
подала хозяину дачи из своего кошелька двадцать пять рублей серебром.
- Но почему же?.. - спросил ее князь тоже по-французски, опять
нахмуривая лоб.
- А потому, - отвечала Елена, - что жена ваша и без того, вероятно,
думает, что я разоряю вас...
Лицо князя приняло еще более сердитое выражение.
- Ядовито сказано, хоть несправедливо совершенно, - произнес он.
Из слободки князь и Елена прошли через сад к главному дворцу; здесь
князь вызвал к себе смотрителя дома; оказалось, что это был какой-то старый
лакей. Прежде всего князь назвал ему фамилию свою; лакей при этом сейчас же
снял шапку.
- Что, ваши флигеля свободны? - спросил князь.
- Свободны-с! - отвечал лакей.
- Ну, так скажите вашему управляющему, что оба эти флигеля я оставляю
за собой на лето и чтобы он прислал мне записку, что они за мной.
- Слушаю-с! - отвечал ему лакей почтительно.
Покуда происходили все эти наниманья, солнце почти село, и на дворе
становилось довольно свежо.
- Я начинаю, однако, зябнуть, - проговорила Елена.
- Поедемте скорее домой, - сказал с заботливостью князь, подсаживая ее
в карету, где она не преминула спросить его: зачем он, собственно, нанял два
флигеля?
- Затем, что в одном будет жить княгиня, а в другом я, - отвечал
флегматически князь.
Елена на это ничего не сказала, но только удовольствие, видимо,
отразилось в ее подвижном лице.
При обратном пути кучер поехал несколько другой дорогой, и, таким
образом, пришлось проезжать мимо дома Анны Юрьевны. Было всего еще девять
часов.
- Заедемте к вашей начальнице! - сказал князь Елене.
- Э, нет! Я всегда терпеть не могла бывать у всех моих начальниц, -
отвечала Елена.
- Это не такая начальница; я вас сближу несколько с нею. Пожалуйста,
заедемте! - уговаривал князь.
Ему, по преимуществу, хотелось посмотреть, как Анна Юрьевна примет
Елену после того, как узнала она тайну ее отношения к нему.
- Хорошо, заедем, если тебе так уж этого хочется, - согласилась Елена.
- Я только предуведомлю ее о вас, - сказал князь, войдя с Еленою в залу
Анны Юрьевны и уходя вперед ее в кабинет к той.
- Я к вам, кузина, заехал с mademoiselle Жиглинской! - сказал он.
- Ах, очень рада! - отвечала Анна Юрьевна каким-то странным голосом.
Анна Юрьевна вовсе не считала любовь чем-нибудь нехорошим или
преступным, но все-таки этот заезд к ней кузена со своей любовницей, которая
была подчиненною Анны Юрьевны, показался ей несколько странным и не совсем
приличным с его стороны, и потому, как она ни старалась скрыть это чувство,
но оно выразилось в ее голосе и во всех манерах ее.
- Пожалуйте сюда, mademoiselle Helene! - крикнула она, услышав, что та
в зале дожидается.
Елена вошла. Она заметно конфузилась несколько.
- Vous etes bien aimable*, что заехали ко мне, - продолжала Анна
Юрьевна, крепко пожимая ей руку. - Прошу вперед посещать меня sans
ceremonie**.
______________
* Вы очень любезны (франц.).
** без церемоний, запросто (франц.).
- Но я могу помешать вашим занятиям! - возразила ей Елена.
- О, моя милая! - воскликнула Анна Юрьевна. - Зачем вы это говорите? Вы
очень хорошо убеждены, что я решительно ничего не делаю, как только сплю и
ем.
- Нет, я в этом не убеждена, - отвечала ей серьезно Елена.
- А мы с mademoiselle Еленой ездили дачу нанимать в Останкино, -
вмешался в разговор князь. - Она наняла дачку для себя, а я для себя!
- Вот как! - произнесла Анна Юрьевна. - Это, однако, дает и мне мысль
нанять дачу, только не в Останкине, а по соседству около него, в Свиблове!
Иван Иваныч! - крикнула затем Анна Юрьевна, звоня в то же время в
колокольчик.
На этот зов вошел ее главный дворецкий.
- Съездите, мой милый, завтра в Свиблово и наймите мне там дачку.
Помещение для меня какое хотите, - мне все равно, но главное, чтобы конюшни
были хорошие и сараи.
Иван Иваныч поклонился ей на это и опять ушел к себе.
- Я там поселюсь, - начала Анна Юрьевна, обращаясь к гостям своим, - и
буду кататься по свибловским полям на моих милых конях, или, как князь
называет их, моих бешеных львах, - чудесно!
Анна Юрьевна страстно любила лошадей и, в самом деле, ездила почти на
львах.
- Ну, эти львы ваши, кузина, вам сломят когда-нибудь голову, - заметил
ей князь.
- Ах, мой милый!.. Ils feront tres bien!..* - отвечала, слегка
вздохнув, Анна Юрьевна. - Я так часто в жизни моей близка была сломать себе
голову, но не успела только, так пусть же они мне помогут в этом... Ваши
занятия в конце мая совершенно окончатся? - отнеслась она затем к Елене, как
бы чувствуя необходимость ее немножко приласкать.
______________
* Они сделают очень хорошо!.. (франц.).
- Да! - отвечала та ей сухо.
Она очень хорошо видела, что Анна Юрьевна, говоря с ней, почти насилует
себя. Досада забушевала в сердце Елены против Анны Юрьевны, и, в отмщение
ей, она решилась, в присутствии ее, посмеяться над русской аристократией.
- Мне очень бы желалось знать, - начала она, - что пресловутая Наталья
Долгорукова{69} из этого самого рода Шереметевых, которым принадлежит теперь
Останкино?
- Из этого! - отвечала Анна Юрьевна с несколько надменным видом. - Не
правда ли, que c'est un etre tres poetique?.. L'ideal des femmes russes!*.
______________
* что это очень поэтичное существо?.. Идеал русских женщин! (франц.).
Елена сделала гримасу.
- По-моему, она очень, должно быть, недалека была, - проговорила Елена.
Анна Юрьевна взглянула на нее вопросительно.
- Потому что, - продолжала Елена, - каким же образом можно было до
такой степени полюбить господина Долгорукова, человека весьма дурных качеств
и свойств, как говорит нам история, да и вообще кого из русских князей стоит
так полюбить?
- Князь! Remerciez pour се compliment; inclinez vous!..* - воскликнула
Анна Юрьевна к князю.
______________
* Благодарите за такой комплимент; кланяйтесь! (франц.).
- Я потому и позволяю себе говорить это в присутствии князя, -
подхватила Елена, - что он в этом случае совершенно исключение: в нем,
сколько я знаю его, ничего нет княжеского. А шутки в сторону, - продолжала
она как бы более серьезным тоном, - скажите мне, был ли из русских князей
хоть один настоящим образом великий человек, великий полководец, великий
поэт, ученый, великий критик, публицист?.. Везде они являются дилетантами,
играют какую-то второстепенную роль. Суворов был не князь; Пушкин, несмотря
на свои смешные аристократические замашки, тоже не князь, Ломоносов не
князь, Белинский не князь, Чернышевский и Добролюбов тоже не князья!
- Ну, а князь Пожарский{70}, например?.. - перебила ее Анна Юрьевна,
слушавшая весьма внимательно все эти слова ее.
Елена при этом мило пожала плечами своими.
- По-моему-с, он только человек счастливой случайности, - сказала она.
- И кто в это действительно серьезное для России время больше действовал: он
или Минин - история еще не решила.
- Пожарский что? - заметил и князь. - Вот Долгорукий, князь Яков
Долгорукий{70} - то другое дело, это был человек настоящий!
- Это тот, который царские указы рвал?.. Но разве одна грубость и
дерзость дают право на звание великого человека? - возразила ему Елена.
- Но кроме там вашего князя Якова Долгорукова мало ли было
государственных людей из князей? - воскликнула Анна Юрьевна. - Сколько я
сама знала за границей отличнейших дипломатов и посланников из русских
князей!..
- О, если вы таких людей разумеете великими, то, конечно, их всегда
было, есть и будет очень много, - проговорила Елена.
- Но каких же вы-то разумеете великими людьми? - спросила ее Анна
Юрьевна уже с некоторою запальчивостью.
- Я разумею великим человеком только того, - отвечала Елена, - кто
создал что-нибудь новое, избрал какой-нибудь новый путь, неизвестный, по
крайней мере, в его народе; а кто идет только искусно по старым дорожкам -
это, пожалуй, люди умные... ловкие в жизни...
- Но как же в жизни различить, кто идет по новым путям или по старым? -
воскликнула Анна Юрьевна. - La vie n'est pas un champ*, где видно, что есть
дорога или нет... Вы говорите, моя милая, какую-то утопию!
______________
* Жизнь не поле (франц.).
- Почему же я говорю утопию? - спросила Елена удивленным голосом: ее
больше всего поразило то, с какой это стати и в каком значении употребила
тут Анна Юрьевна слово "утопия".
- Решительную утопию! - повторила та настойчиво с своей стороны.
Анна Юрьевна простодушно полагала, что утопиею называется всякая ложь,
всякий вздор.
- Ну, однако, поедемте, пора! - сказал вдруг князь, вставая и обращаясь
к Елене.
Он, кажется, несколько опасался, чтобы разговор между дамами не
достигнул еще до больших резкостей.
- Пора! - отозвалась с удовольствием и Елена.
Анна Юрьевна, несмотря на происшедший спор, постаралась проститься с
Еленой как можно радушнее, а князя, когда он пошел было за Еленой,
приостановила на минуту.
- Посмотри, как ты девочку изнурил: ее узнать нельзя, - проговорила она
ему шепотом.
- Подите вы, изнурил!.. - отвечал ей со смехом князь.
- Непременно изнурил!.. Она, впрочем, преумненькая, но предерзкая,
должно быть...
- Есть это отчасти! - отвечал князь, еще раз пожимая руку кузины и
уходя от нее.
Когда он завез Елену домой, то Елизавета Петровна, уже возвратившаяся и
приведшая себя в порядок, начала его убедительно упрашивать, чтобы он
остался у них отужинать. Князь согласился. Елена за ужином ничего не ела.
- Вы, кажется, хотите голодом себя уморить? - заметил ей князь.
- Все противно! - отвечала ему Елена.
Елизавета Петровна при этом ответе дочери внимательно посмотрела на
нее.
¶VII§
В самый день переезда Григоровых на дачу их постигнул траур; получена
была телеграмма, что скоропостижно скончался Михайло Борисович Бахтулов.
Князю Григорову непременно бы следовало ехать на похороны к дяде; но он не
поехал, отговорившись перед женой тем, что он считает нечестным скакать
хоронить того человека, которого он всегда ненавидел: в сущности же князь не
ехал потому, что на несколько дней даже не в состоянии был расстаться с
Еленой, овладевшей решительно всем существом его и тоже переехавшей вместе с
матерью на дачу.
В Петербурге смерть Михайла Борисовича, не говоря уже о Марье
Васильевне, с которой с самой сделался от испуга удар, разумеется, больше
всех поразила барона Мингера. Барон мало того, что в Михайле Борисовиче
потерял искреннейшим образом расположенного к нему начальника, но, что
ужаснее всего для него было, - на место Бахтулова назначен был именно тот
свирепый генерал, которого мы видели у Бахтулова и который на первом же
приеме своего ведомства объяснил, что он в подчиненных своих желает видеть
работников, тружеников, а не друзей. Барон, насчет которого были прямо
сказаны эти слова, только слегка побледнел, и затем генерал при каждом
докладе его стал придираться ко всевозможным пустым промахам и резко
выговаривать за них. Барон молча выслушивал все это и в душе решился сначала
уехать в четырехмесячный отпуск, а потом, с наступлением осени, хлопотать о
переходе на какое-нибудь другое место. В один день, наконец, он высказал
генералу свою просьбу об отпуске.
- Вы едете за границу? - спросил его тот насмешливо.
- Нет-с, в Москву! - отвечал ему барон.
- Отчего же не за границу? - повторил генерал опять насмешливо.
- Я не имею средств на то, - отвечал барон, гордо выпрямляясь перед
ним.
- Я могу испросить вам пособие, - произнес генерал уже серьезно.
- Я не болен и не имею права на пособие, - проговорил барон тем же
гордым тоном.
Он не хотел от этого дикого сатрапа{72} принимать никакого одолжения.
Генерал затем, весьма равнодушно написав на его докладной записке:
"Уволить!", - возвратил ее барону, который, в свою очередь, холодно с ним
раскланялся и удалился.
На другой день после этого объяснения, барон написал к князю Григорову
письмо, в котором, между прочим, излагал, что, потеряв так много в жизни со
смертью своего благодетеля, он хочет отдохнуть душой в Москве, а поэтому
спрашивает у князя еще раз позволения приехать к ним погостить. "Этот
Петербург, товарищи мои по службе, даже комнаты и мебель, словом, все, что
напоминает мне моего богоподобного Михайла Борисовича, все это еще более
раскрывает раны сердца моего", - заключал барон свое письмо, на каковое
князь в тот же день послал ему телеграфическую депешу, которою уведомлял
барона, что он ждет его с распростертыми объятиями и что для него уже готово
помещение, именно в том самом флигеле, где и князь жил. Барон после того не
замедлил прибыть в Москву и прямо с железной дороги в извозчичьей карете,
битком набитой его чемоданами, проехал в Останкино.
Самого князя не было в это время дома, но камердинер его показал барону
приготовленное для него помещение, которым тот остался очень доволен: оно
выходило в сад; перед глазами было много зелени, цветов. Часа в два,
наконец, явился князь домой; услыхав о приезде гостя, он прямо прошел к
нему. Барон перед тем только разложился с своим измявшимся от дороги
гардеробом. Войдя к нему, князь не утерпел и ахнул. Он увидел по крайней
мере до сорока цветных штанов барона.
- Зачем у вас такая пропасть этой дряни? - воскликнул он.
- Цветных брюк надобно иметь или много, или ни одних, а то они очень
приглядываются! - отвечал барон с улыбкою и крепко целуясь с другом своим.
- Княгиню видели? - спросил князь.
- Нет еще! - отвечал барон.
- Ну, так пойдемте к ней.
- Позвольте мне несколько привести себя в порядок, - отвечал барон.
- Будем ждать вас! - сказал князь и ушел к жене.
Ему поскорее хотелось видеть ее, потому что княгиня, как он успел
подметить, не совсем большое удовольствие изъявила, услыхав, что барон
собрался, наконец, и едет к ним гостить. Князь застал ее в зале играющею на
рояле. Звуки сильные, энергические, исполненные глубокой тоски, вылетали
из-под ее беленьких пальчиков. Княгиня в последнее время только и
развлечение находила себе, что в музыке. Князь некоторое время простоял на
балконе, как бы не решаясь и совестясь прервать игру жены. Невольное чувство
совести говорило в нем, что эти сильные и гневные звуки были вызваны из
кроткой души княгини им и его поведением; наконец, он вошел, княгиня сейчас
же перестала играть. Она никогда больше при муже не играла и вообще
последнее время держала себя в отношении его в каком-то официально-покорном
положении, что князь очень хорошо замечал и в глубине души своей мучился
этим.
- Барон приехал! - сказал он как можно более приветливым голосом.
- Слышала это я, - отвечала княгиня холодно.
"Опять этот холод и лед!" - подумал про себя князь. Обедать этот раз он
предположил дома и даже весь остальной день мог посвятить своему приехавшему
другу, так как Елена уехала до самого вечера в Москву, чтобы заказать себе
там летний и более скрывающий ее положение костюм.
Часа в три, наконец, барон явился к княгине в безукоризненно модной
жакетке, в щегольской соломенной летней шляпе, с дорогой тросточкой в руке
и, по современной моде, в ярко-зеленых перчатках.
- Я привез вам поклон от вашего папа, мама, сестриц, - говорил он,
подходя и с чувством пожимая руку княгини. - Все они очень огорчены, что вы
пишете им об нездоровье вашем; и вы действительно ужасно как похудели!.. -
прибавил он, всматриваясь в лицо княгини.
- Стареюсь, и от скуки, вероятно, - отвечала княгиня.
- А вы в Москве скучаете? - спросил барон.
- Ужасно!.. Препротивный город!.. - почти воскликнула княгиня.
Князь при этом разговоре сидел молча. Он догадывался, что жена всеми
этими словами в его огород кидает камушки.
На даче Григоровы обедали ранее обыкновенного и потому вскоре затем
пошли и сели за стол.
- Как чувствует себя бедная Марья Васильевна? - спросила княгиня
барона.
- Ах, боже мой! Виноват, и забыл совсем! Она прислала вам письмо, -
проговорил тот, вынимая из бумажника письмо и подавая его князю, который с
недовольным видом начал читать его.
- Марья Васильевна поручила мне умолять князя, чтобы он хоть на
несколько дней приехал к ней в Петербург, - объяснил барон княгине.
- Я и сама думаю, что ему надобно съездить, - проговорила та.
- Ты думаешь, а я не думаю! - произнес сердито князь, кидая письмо на
стол. - Черт знает, какая-то там полоумная старуха - и поезжай к ней!.. Что
я для нее могу сделать? Ничего! - говорил он, явно вспылив.
- Утешил бы ее тем, что она увидит тебя, больше ничего, - подхватила
княгиня.
- Если ей так хочется видеть меня, так пусть сама сюда едет, - сказал
тем же досадливым голосом князь.
- Как же самой ей ехать! - возразила княгиня.
- Она тронуться с постели теперь не может! - поддержал ее барон.
- Ну, когда не может, так и сиди там себе! - сказал князь резко, и
вместе с тем очень ясно было видно, до какой степени он сам хорошо сознавал,
что ему следовало съездить к старушке, и даже желал того, но все-таки не мог
этого сделать по известной уже нам причине.
Княгиня на последние слова его ничего не сказала; барон тоже. Он,
кажется, начинал немножко догадываться, что между супругами что-то неладное
происходит.
После обеда князь пригласил барона перейти опять в их мужской флигель.
Барон при этом взглянул мельком на княгиню, сидевшую с опущенными в землю
глазами, и покорно последовал за князем.
Княгиня, оставшись одна, опять села за рояль и начала играть; выбранная
на этот раз ею пьеса была не такая уже грустная и гневная, а скорее
сентиментальная. Видимо, что играющая была в каком-то более мечтающем и
что-то вспоминающем настроении.
Князь между тем велел подать во флигель шампанского и льду и заметно
хотел побеседовать с приятелем по душе. Приглашая так быстро и радушно
барона приехать к ним, князь делал это отчасти и с эгоистическою целью: он
был в таком страстном фазисе любви своей, у него так много по этому поводу
накопилось мыслей, чувств, что он жаждал и задыхался от желания хоть с
кем-нибудь всем этим поделиться. Барон для этого казался ему удобнее всех.
Во-первых, он был старый его приятель, во-вторых, заметно любил и уважал его
и, наконец, был скромен, как рыба. Князь совершенно был убежден, что барон,
чисто по своей чиновничьей привычке, никогда и никому звука не скажет из
того, что услышит от него. Когда стакана по два, по три было выпито и барон
уже покраснел в лице, а князь еще и больше его, то сей последний, развалясь
на диване, начал как бы совершенно равнодушным голосом:
- Я хочу вам, мой милый Эдуард, открыть тайну, в отношении которой
прошу прежде всего вашей скромности, а потом, может быть, и некоторого
совета по случаю оной.
- За первое ручаюсь, а за второе, не знаю, сумею ли, - отвечал барон.
- Сумеете, потому что в этом случае вам подскажет ваша дружба и
беспристрастие ко мне.
- О, если так, то конечно! - подхватил барон.
Сделав такого рода предисловие, князь перешел затем прямо к делу.
- У меня тут в некотором роде роман затеялся! - начал он как-то не
вдруг и постукивая нервно ногою.
- Роман? С кем же это? - спросил барон.
- С девушкой одной и очень хорошей!.. - отвечал князь, окончательно
краснея в лице.
- С девушкой даже? - повторил барон. - Но как же княгиня на это
смотрит? - прибавил он.
- Княгиня пока ничего, - отвечал князь, держа голову потупленною, и
хоть не смотрел в это время приятелю в лицо, но очень хорошо чувствовал, что
оно имеет не совсем одобрительное выражение для него.
- Вы лучше других знаете, - продолжал князь, как бы желая оправдаться
перед бароном, - что женитьба моя была решительно поступок сумасшедшего
мальчишки, который не знает, зачем он женится и на ком женится.
Барон молчал.
- К счастию, как и вы, вероятно, согласитесь, - разъяснял князь, - из
княгини вышла женщина превосходная; я признаю в ней самые высокие
нравственные качества; ее счастие, ее спокойствие, ее здоровье дороже для
меня собственного; но в то же время, как жену, как женщину, я не люблю ее
больше...
Барон при этом гордо поднял голову и вопросительно взглянул на
приятеля.
- Но за что же именно вы разлюбили ее? - спросил он его.
- И сам не знаю! - отвечал князь; о причинах, побудивших его разлюбить
жену, он не хотел открывать барону, опасаясь этим скомпрометировать
некоторым образом княгиню.
- Ну, так как вы, мой милый Эдуард Федорович, - заключил он, -
полагаете: виноват я или нет, разлюбя, совершенно против моей воли, жену
мою?
- Конечно, виноваты, потому что зачем вы женились, не узнав хорошенько
девушки, - отвечал барон.
- Совершенно согласен, но в таковой мере виновата и княгиня: зачем она
шла замуж, не узнав хорошенько человека?
- Но княгиня, однако, не разлюбила вас?
- А я-то чем виноват, что разлюбил ее? - спросил князь.
- Тем, что позволили себе разлюбить ее, - отвечал барон, сделав
заметное ударение на слове позволили.
Князь усмехнулся при этом.
- Вы, мой милый Эдуард, - отвечал он, - вероятно не знаете, что
существует довольно распространенное мнение, по которому полагают, что даже
уголовные преступления - поймите вы, уголовные! - не должны быть вменяемы в
вину, а уж в деле любви всякий французский роман вам докажет, что человек
ничего с собой не поделает.
- Но, однако, почему же вы спрашиваете меня: виноваты ли вы или нет? -
возразил ему с усмешкою барон.
Князь подумал некоторое время: он и сам хорошенько не давал себе
отчета, зачем он спрашивает о подобных вещах барона.
- Очень просто-с! - начал он, придумав, наконец, объяснение. - В каждом
человеке такая пропасть понятий рациональных и предрассудочных, что он
иногда и сам не разберет в себе, которое в нем понятие предрассудочное и
которое настоящее, и вот ради чего я и желал бы слышать ваше мнение, что так
называемая верность брачная - понятие предрассудочное, или настоящее,
рациональное?
- По-моему, совершенно рациональное, - подтвердил барон.
- Жду доказательств от вас тому!
- Доказательством тому может служить, - отвечал барон совершенно
уверенно, - то, что брак{77} есть лоно, гнездо, в котором вырастает и
воспитывается будущее поколение.
- Но будущее поколение точно так же бы хорошо возрастало и
воспитывалось и при контрактных отношениях между супругами без всякой
верности!
- Может быть! Но в таком случае отношения между мужем и женою были бы
слишком прозаичны.
- Но зато они были бы честней нынешних, и в них не было бы этой
всеобщей мерзости деяний человеческих - лжи! Вы вообразите себе
какого-нибудь верного, по долгу, супруга, которому вдруг жена его
разонравилась, ну, положим, хоть тем, что растолстела очень, и он все-таки
идет к ней, целует ее ножку, ручку, а самого его в это время претит, тошнит;
согласитесь, что подобное зрелище безнравственно даже!.. И сей верный
супруг, по-моему, хуже разных господ камелий, приносящих себя в жертву
замоскворецким купчихам; те, по крайней мере, это делают из нужды, для
добычи денег, а он зачем же? Затем, что поп ему приказал так!
Барон усмехнулся: подобная картина верного супруга и ему показалась
странна и смешна.
- А что за Москвой-рекой в самом деле можно выгодно жениться на
какой-нибудь богатой купеческой дочке? - спросил он вдруг.
- Весьма. Хотите, я буду хлопотать для вас об этом?
- Сделайте одолжение! - подхватил барон шутя. - Однако вот что вы мне
скажите, - прибавил он уже серьезно, - что же будет, если княгиня, так
вполне оставленная вами, сама полюбит кого-нибудь другого?
- Имеет полное нравственное право на то!.. Полнейшее! - воскликнул
князь.
- Ну нет, вы шутите! - произнес барон, краснея даже немножко в лице.
- Нисколь
...Закладка в соц.сетях
