Жанр: Классика
В водовороте
...я
находится в самых близких даже отношениях к барону.
- Ваше это дело!.. Вам лучше это знать! - сказал Миклаков.
- Неприятнее всего тут то, - продолжал князь, - что барон хоть и друг
мне, но он дрянь человечишка; не стоит любви не только что княгини, но и
никакой порядочной женщины, и это ставит меня решительно в тупик... Должен
ли я сказать о том княгине или нет? - заключил он, разводя руками и как бы
спрашивая.
- Все мужья на свете, я думаю, точно так же отзываются о своих
соперниках! - проговорил как бы больше сам с собою Миклаков. - А что,
скажите, княгиня когда-нибудь говорила вам что-нибудь подобное об Елене? -
спросил он князя.
- Почти нет!
- Так почему же вы считаете себя вправе говорить ей таким образом о
бароне?
- Потому, что я опытней ее в жизни и лучше знаю людей.
- Не думаю! Женщины обыкновенно лучше и тоньше понимают людей, чем
мужчины: княгиня предоставила вам свободу выбора, предоставьте и вы ей
таковую же!
- А я не могу этого сделать! - почти воскликнул князь. - Полюби она
кого-нибудь другого, я уверен, что спокойней бы это перенес; но тут при
одной мысли, что она любит этого негодяя, у меня вся кровь бросается в
голову; при каждом ее взгляде на этого господина, при каждой их прогулке
вдвоем мне представляется, что целый мир плюет мне за то в лицо!.. Какого
рода это чувство - я не знаю; может быть, это ревность, и согласен, что
ревность - чувство весьма грубое, азиатское, средневековое, но, как бы то ни
было, оно охватывает иногда все существо мое.
- Ревность действительно чувство весьма грубое, - начал на это
рассуждать Миклаков, - но оно еще понятно и почти законно, когда вытекает из
возбужденной страсти; но вы-то ревнуете не потому, что сами любите княгиню,
а потому только, что она имеет великую честь и счастие быть вашей супругой и
в силу этого никогда не должна сметь опорочить честь вашей фамилии и
замарать чистоту вашего герба, - вот это-то чувство, по-моему, совершенно
фиктивное и придуманное.
- Вовсе не фиктивное! - возразил князь. - Потому что тут оскорбляется
мое самолюбие, а самолюбие такое же естественное чувство, как голод, жажда!
- Положим, что самолюбие чувство естественное, - продолжал рассуждать
Миклаков, - но тут любопытно проследить, чем, собственно, оно оскорбляется?
Что вот-де женщина, любившая нас, осмелилась полюбить другого, то есть нашла
в мире человека, равного нам по достоинству.
- Нет, барон хуже меня, - это я могу смело сказать! - возразил князь.
- Нет, он лучше теперь вас в глазах княгини уже тем, что любит ее, а вы
нет!.. Наконец, что это за право считать себя лучше кого бы то ни было?
Докажите это первоначально.
- Как же это доказать!
- А так, - прославьтесь на каком-нибудь поприще: ученом, что ли,
служебном, литературном, что и я, грешный, хотел сделать после своей
несчастной любви, но чего, конечно, не сделал: пусть княгиня, слыша о вашей
славе, мучится, страдает, что какого человека она разлюбила и не сумела
сберечь его для себя: это месть еще человеческая; но ведь ваша братья мужья
обыкновенно в этих случаях вызывают своих соперников на дуэль, чтобы убить
их, то есть как-то физически стараются их уничтожить!
- Никого я не хочу ни уничтожать, ни убивать и заявляю вам только тот
факт, что положение рогатого мужа я не могу переносить спокойно, а как и чем
мне бороться с этим - не знаю!
- Да ничем, я думаю, кроме некоторой рассудительности!
- А если бывают минуты, когда во мне нет никакой рассудительности и я,
кроме бешенства, ничего другого не сознаю?
- Что ж бешенство?.. Велите в таком случае сажать себя на цепь! -
сказал Миклаков.
- Хорошо вам шутить так! - возразил князь.
- Нет, не шучу, уверяю вас, - продолжал Миклаков, - что же другое
делать с вами, когда вы сами говорите, что теряете всякую
рассудительность?.. Ну, в таком случае, уходите, по крайней мере,
куда-нибудь поскорей из дому, выпивайте два - три стакана холодной воды,
сделайте большую прогулку!
- Все это так-с!.. Но суть-то тут не в том! - воскликнул князь каким-то
грустно-размышляющим голосом. - А в том, что мы двойственны: нам и старой
дороги жаль и по новой смертельно идти хочется, и это явление чисто продукт
нашего времени и нашего воспитания.
Миклаков на это отрицательно покачал головой.
- Всегда, во все времена и при всяком воспитании, это было! - заговорил
он. - Еще в священном писании сказано, что в каждом человеке два Адама:
ветхий и новый; только, например, в мужике новый Адам тянет его в пустыню на
молитву, на акриды{132}, а ветхий зовет в кабак; в нас же новый Адам
говорит, что надобно голову свою положить за то, чтобы на место торгаша стал
работник, долой к черту всякий капитал и всякий внешний авторитет, а ветхому
Адаму все-таки хочется душить своего брата, ездить в карете и поклоняться
сильным мира сего.
- Но все-таки наш-то Адам поплодотворней и повозможнее, чем мужицкий, -
заметил князь.
- Я не знаю-с! Они хлопочут устроить себе царство блаженства на
небесах, а мы с вами на земле, и что возможнее в этом случае, я не берусь
еще на себя решить.
- Ну, вы все уж отвергаете, во всем сомневаетесь! - возразил князь,
вставая и собираясь уйти.
- Многое отвергаю и во многом сомневаюсь! - подтвердил Миклаков, тоже
вставая.
- До свиданья! - проговорил князь, протягивая ему руку.
- До свиданья! - сказал и Миклаков, и хоть по выражению лица его можно
было заключить о его желании побеседовать еще с князем, однако он ни одним
звуком не выразил того, имея своим правилом никогда никакого гостя своего не
упрашивать сидеть у себя долее, чем сам тот желал: весело тебе, так сиди, а
скучно - убирайся к черту!.. По самолюбию своему Миклаков был демон!
- Куда же вы путь ваш теперь направляете? - спросил он князя.
- Да домой, и прежде всего, по совету вашему, по-пройдусь побольше
пешком, чтобы успокоить свои нервы, - отвечал тот ему полушутя.
- И непременно успокойте их! - ободрил его Миклаков.
- Хорошо бы таким легким способом усмирять себя! - проговорил князь и,
еще в комнате надев шляпу, вышел. Пешком он действительно дошел до самой
почти Крестовской заставы и тут только уже сел в свою коляску, и то потому,
что у него ноги более не двигались. В это самое время мимо князя проехал на
своих вяточках Елпидифор Мартыныч и сделал вид, что как будто бы совершенно
не узнал его. Старик просто не считал себя вправе беспокоить его сиятельство
своим поклоном, так как сей последний на вечере у себя не удостоил слова
сказать с ним, а между тем Елпидифор Мартыныч даже в настоящую минуту ехал,
собственно, по делу князя. После недавнего своего объяснения с Елизаветой
Петровной, возымев некоторую надежду в самом деле получить с нее тысячу
рублей, если только князь ей даст на внука или внучку тридцать тысяч рублей
серебром, Елпидифор Мартыныч решился не покидать этой возможности и теперь
именно снова ехал к Анне Юрьевне, чтобы науськать ту в этом отношении. Он
застал ее на этот раз в комнатах и с очень печальным и недовольным лицом:
Анна Юрьевна все грустила о своем негодяе, юном музыкальном таланте. При
виде ее печали Елпидифор Мартыныч немного было растерялся, но, впрочем,
сейчас же и собрался с духом.
- А я к вам опять насчет князя, - начал он с полуулыбкой.
- Насчет князя? - спросила Анна Юрьевна.
- Да-с, насчет его и госпожи Жиглинской!
- Но он дает им там что-то такое?
- Дает-то дает-c! Но старуха Жиглинская не хочет этим удовольствоваться
и желает, чтобы князь еще единовременно дал им тысяч тридцать, так как дочь
ее теперь постигнута известным положением.
- Est il possible?* - воскликнула Анна Юрьевна почти испуганным
голосом.
______________
* Возможно ли? (франц.).
- Постигнута! - повторил еще раз Елпидифор Мартыныч, поднимая свои
брови.
- Как это жаль!.. Как это жаль! - продолжала Анна Юрьевна тем же тоном.
Она сама, бывши на именинном вечере у княгини, заметила что-то странное
в наружности Елены, и ей тогда еще пришло в голову, что не в известном ли
положении бедная девушка? Теперь эти подозрения ее, значит, оправдались.
Главное, Анну Юрьевну беспокоило то, что как ей поступить с Еленой? Она
девушка, а между тем делается матерью, - это, вероятно, распространится по
всей Москве, и ей очень трудно будет оставить Елену начальницей женского
учебного заведения; но в то же время она ни за что не хотела отпустить от
себя Елену, так как та ей очень нравилась и казалась необыкновенной умницей.
"Ничего, как-нибудь уговорю, успокою этих старикашек; они сами все очень
развратны!" - подумала про себя Анна Юрьевна. Под именем старикашек она
разумела высших лиц, поставленных наблюдать за благочинием и
нравственностью. На Елпидифора Мартыныча Анна Юрьевна на этот раз не
рассердилась: она начинала уже верить, что он в самом деле передает ей все
это из расположения к князю и к Елене.
- Ну так вот что! - начала она после короткого молчания. - Вы скажите
этой старушонке Жиглинской, - она ужасно, должно быть, дрянная баба, - что
когда у дочери ее будет ребенок, то князь, конечно, его совершенно
обеспечит.
- Слушаю-с! - отвечал покорно Елпидифор Мартыныч.
- И потом посоветуйте вы ей, - продолжала Анна Юрьевна, - чтобы не
болтала она об этом по всем углам, и что это никоим образом не может сделать
чести ни для нее, ни для ее дочери!
- Слушаю-с! - повторил еще раз смиренным голосом Елпидифор Мартыныч и
стал раскланиваться с Анной Юрьевной.
- А вы отсюда через Останкино поедете? - спросила она его.
- Через Останкино, если вы прикажете, - доложил ей Елпидифор Мартыныч.
- Ну так вот: заезжайте, пожалуйста, к Григоровым!.. Скажите им, что в
воскресенье в Петровском парке гулянье и праздник в Немецком клубе; я заеду
к ним, чтобы ехать вместе туда сидеть вечер и ужинать.
- Слушаю-с! - сказал и на это с покорностью Елпидифор Мартыныч. - А вы
ничего не изволите сказать князю при свидании об этих тридцати тысячах на
младенца, о которых я вам докладывал?.. - прибавил он самым простодушным
голосом.
- Нет, ничего не изволю сказать и нахожу, что это глупо, гадко и жадно
со стороны этой старушонки! - отвечала с досадливой насмешкой Анна Юрьевна.
- Конечно, что-с!.. - согласился опять с покорностью Елпидифор Мартыныч
и отправился в Останкино.
Здесь он, подъехав к даче Григоровых, прямо наткнулся на самого князя,
который выходил из своего флигеля. Елпидифор Мартыныч счел на этот раз
нужным хоть несколько официально и сухо, но поклониться князю. Тот тоже
ответил ему поклоном.
- Анна Юрьевна поручила мне передать княгине, что в воскресенье она
заедет за вами ехать вместе в Немецкий клуб, - проговорил Елпидифор
Мартыныч.
- Хорошо, я передам жене, - сказал князь.
- Мне поэтому можно и не заезжать? - спросил Елпидифор Мартыныч.
- Совершенно можете! - разрешил ему князь.
Елпидифор Мартыныч на это опять только, как бы официально, поклонился и
направился в Москву; такой ответ князя снова его сильно оскорбил. "Я не
лакей же какой-нибудь: передал поручение и ступай назад!" - рассуждал он сам
с собою всю дорогу.
Князь между тем прошел в большой флигель. Княгиню он застал играющею на
рояле, а барона слушающим ее. Он передал им приглашение Анны Юрьевны ехать в
Немецкий клуб ужинать.
- Хорошо! - отвечала ему на это довольно сухо княгиня.
- Мы поедем таким образом, - продолжал князь, - ты с бароном в
кабриолете, а я с Еленой в фаэтоне!
- Хорошо, - сказала и на это совершенно равнодушно княгиня.
Князь после того пошел к Жиглинским. Насколько дома ему было нехорошо,
неловко, неприветливо, настолько у Елены отрадно и успокоительно. Бедная
девушка в настоящее время была вся любовь: она только тем день и начинала,
что ждала князя. Он приходил... Она сажала его около себя... клала ему
голову на плечо... по целым часам смотрела ему в лицо и держала в своих
руках его руку.
В воскресенье Анна Юрьевна приехала к Григоровым по обыкновению, в
кабриолете и с грумом. Для княгини и барона тоже был готов кабриолет, а для
князя фаэтон, в котором он и заехал за Еленой, чтобы взять ее с собой.
Когда, наконец, все уже были в своих экипажах, то Анна Юрьевна впереди всех
улетела на своем рысаке. За ней поехали в кабриолете княгиня и барон, и так
как княгиня сама пожелала править, то они поехали довольно тихо. Сзади их
тронулся князь с Еленой, который, как ни старался в продолжение всей дороги
не смотреть даже вперед, но ему, против воли его, постоянно бросалось в
глаза то, что княгиня, при каждом посильнее толчке кабриолета, крепко
прижималась своим плечом к плечу барона. Такого рода наблюдения нельзя
сказать, чтобы успокоительно подействовали на князя, и в парк он приехал
недовольный и раздраженный.
В Немецком клубе наше маленькое общество собралось в одну группу, и
сначала, как водится, пили чай, потом слушали хор полковых музыкантов,
слушали охриплое пение тирольцев, гиканье и беснованье цыган, и все это
никому не доставило большого удовольствия. Анна Юрьевна, собственно, затеяла
ехать в Немецкий клуб с единственною целью встретиться там с своим юным
музыкальным талантом, которого вряд ли не предполагала простить даже и
которого она в самом деле встретила, но в таком сотовариществе, что никакое
снисхождение ее не могло перенести того. Она увидала его входящим в сад под
руку с весьма молоденькой девицей, но уже пьяной и с таким нахальным видом,
что о роде занятий ее сомневаться было нечего. Юный же талант, увидав Анну
Юрьевну, поспешил вместе с своей спутницей стушеваться, а затем и совсем
исчез из клуба. Вследствие всего этого Анна Юрьевна весь остальной вечер
была злая-презлая!
- Пойдемте ужинать, гадко все тут! - сказала она, и все с удовольствием
приняли ее предложение. Анна Юрьевна за свою сердечную утрату, кажется,
желала, по крайней мере, ужином себя вознаградить и велела было позвать к
себе повара, но оказалось, что он такой невежда был, что даже названий,
которые говорила ему Анна Юрьевна, не понимал.
- Поди, мой милый, ты, видно, кроме чернослива разварного да сосисок,
ничего и изготовить не умеешь, - проговорила она.
- Рыба у нас, ваше превосходительство, есть добрая, хорошая, - отвечал
ей на это немец повар.
- Осетрина, что ли, эта ваша противная?
- Осетрина, ваше превосходительство! Есть цыплята молодые с салатом.
- Скажите, какая редкость! - произнесла Анна Юрьевна с презрением. -
Ну, давайте уж вашей осетрины и цыплят!
Повар поклонился ей и, неуклюже ступая своими аляповатыми сапогами по
паркету, вышел из залы.
- А вы дайте мне того розового вина, которое вы мне подавали, когда я
заезжала к вам как-то тут... - отнеслась потом Анна Юрьевна к официанту.
- Это 48-й номер, - отвечал тот не без гордости и пошел за вином.
Анна Юрьевна пила это вино, когда была в клубе еще в начале лета с юным
своим музыкальным талантом. При этой мысли она невольно вздохнула,
постаравшись скрыть от всех этот вздох.
Барон в настоящий вечер был особенно нежен с княгиней: его белобрысое
лицо, с каким-то медовым выражением, так и лезло каждоминутно князю в глаза.
Впрочем, начавшийся вскоре ужин и поданное розоватое вино, оказавшееся очень
хорошим вином, отвлекли всех на некоторое время от их собственных мыслей:
все стали есть и пить и ни слова почти не говорили между собой; только
вдруг, посреди этой тишины, в залу вошли двое молодых людей, громко хохоча и
разговаривая. Оказалось, что один из них был не кто иной, как Архангелов.
Увидав знакомых ему лиц, и лиц такого хорошего круга, Архангелов сейчас же
подлетел к ним самым развязным манером, сказал две - три любезности княгине,
протянул как-то совершенно фамильярно руку барону, кивнул головой приветливо
князю. Все это Архангелов делал, чтобы пустить пыль в глаза своему товарищу;
оба молодые люди были писцы из новых присутственных мест и потому, может
быть, несколько больше о себе думали, чем обыкновенные писцы. Получив на все
свои развязные слова и приветствия почти полное молчание, Архангелов счел за
лучше удалиться; но не ушел совсем из комнаты, а стал тут же ходить с своим
приятелем взад и вперед по той именно стороне стола, на которой сидели Елена
и князь.
- Мне, знаешь, наскучило уж бывать в свете! - говорил Архангелов своему
товарищу.
- Мне самому тоже наскучило! - врал ему и тот.
- Знаешь, там эти скандальные исторьицы приятно еще слушать! - болтал
Архангелов.
- Я тоже пропасть их слыхал! - не уступал ему его приятель.
- Вот эта княгиня, - продолжал Архангелов более уже тихим голосом и
показывая глазами на княгиню и барона, - с этим бароном вожжается!
- Будто? - спросил с любопытством его товарищ.
- Верно, так-с... Будьте благонадежны!.. Это мне моя сказывала! -
отвечал самодовольно Архангелов.
- Ха-ха-ха! - почему-то засмеялся на это его молодой товарищ.
- Ха-ха-ха! - засмеялся также и сам Архангелов.
У Елены был прекрасный слух, а у князя - зрение: она расслышала все
слова Архангелова, а тот видел, как Архангелов показал глазами на княгиню и
барона.
Когда молодые люди разразились хохотом, князь вдруг, весь побледнев,
встал на ноги и, держась за стул, обратился к ним.
- Чему вы смеетесь над нашим обществом? - проговорил он почти с пеной у
рта.
- Мы ничему не смеемся! - пробормотал, покраснев, Архангелов.
- Смеетесь, черт возьми, когда вам говорят то! - воскликнул князь и
стукнул стулом об пол.
- Мы, ей-богу, не над вами-с! - говорил Архангелов почти со слезами на
глазах.
- Над чем же вы смеетесь?.. Над чем? - приступал князь и хотел,
кажется, схватить молодого человека за воротник.
- Князь, assez, finissez donc!* - крикнула ему Анна Юрьевна, удивленная
до крайности всей этой выходкой князя.
______________
* довольно, прекратите же! (франц.).
Княгиня тоже сильно смутилась, а барон явно струсил.
- Я голову вам размозжу, если вы осмелитесь хоть улыбнуться при мне! -
продолжал кричать на молодых людей князь, причем Архангелов желал только
извиниться как-нибудь перед ним, а товарищ его, напротив, делал сердитый
вид, но возражать, однако, ничего не решился.
Елена, с самого начала этой сцены больше и больше изменявшаяся в лице,
наконец, тоже встала и прямо взяла князя за руку.
- Пойдемте, мне нужно с вами переговорить! - сказала она.
- Сейчас! - отвечал тот и, по-видимому, еще что-то такое хотел крикнуть
на Архангелова.
- Пойдемте, мне очень нужно! - повторила окончательно настойчивым
голосом Елена и, не выпуская руки князя, увела его в соседнюю комнату.
Архангелов после того не преминул обратиться к оставшемуся обществу.
- Ей-богу, я ничего, решительно ничего не сказал! - проговорил он,
разводя руками.
- Ну, не оправдывайтесь!.. Уходите лучше! - сказала ему Анна Юрьевна.
- Сию секунду-с! - отвечал тот и, мигнув своему товарищу, вышел с ним
из залы.
В это время Елена разговаривала в соседней комнате с князем.
- Я теперь все понимаю, все! - произнесла она с ударением.
- Что вы понимаете? - возразил ей князь, далеко еще не пришедший в себя
от гнева.
- Все! - отвечала Елена задыхающимся голосом. - Как же? Как он смел
оскорбить княгиню!.. Я бы убить его советовала вам! - прибавила она с
насмешкой.
- Я совсем не потому... - проговорил князь.
- Перестаньте лгать!.. Я говорить после этого с вами не хочу!.. -
произнесла Елена и проворно вошла опять в залу. - Анна Юрьевна, возьмите
меня в свой кабриолет, мне ужасно хочется проехаться на вашем коне! -
обратилась она к той.
- Хорошо! - отвечала как-то протяжно Анна Юрьевна. - Но где же князь и
что с ним происходит? - прибавила она с беспокойством.
- Отдыхает там от своего гнева, я с ним и ехать боюсь - решительно! -
отвечала, как бы смеясь, Елена.
- Но за что же он тут рассердился? - спрашивала Анна Юрьевна.
- За то, что эти господа болтали что-то такое про всех нас.
- О, как это смешно с его стороны! - воскликнула Анна Юрьевна.
- И я ему говорила, что странно это!.. - подхватила Елена.
Княгиня, при всем этом разговоре их, ничего не сказала, а барон так
даже отошел от нее и стоял уже вдали.
- Только мы теперь же и поедемте! - обратилась Елена почти с умоляющим
видом к Анне Юрьевне. - У меня maman больна: мне надобно поскорее домой!..
- Пожалуй, поедемте! - произнесла опять с расстановкой Анна Юрьевна; ей
самой было противно оставаться в клубе. - Скажите князю, чтобы он довез
моего грума, - присовокупила она княгине, уходя; и, когда Елена стала
садиться в кабриолет, Анна Юрьевна ей сказала с участием:
- Поосторожней, ma chere, смотрите, берегите себя!
- Нет, ничего! Что мне сделается! - произнесла Елена почти с каким-то
презрением к самой себе.
- Как что!.. Очень может сделаться! - возразила Анна Юрьевна и лошадь
свою не погнала, по обыкновению, а поехала, явно желая поберечь Елену, самой
легкой рысцой: Анна Юрьевна в душе была очень добрая женщина.
Тотчас после их отъезда воротился и князь в залу.
- Где ж Елена Николаевна? - было первое слово его.
- Она уехала с Анной Юрьевной, - отвечала княгиня, не смея, кажется,
взглянуть мужу в лицо.
- Уехала?.. С Анной Юрьевной? - повторил князь. - В таком случае вы
поедете со мною в фаэтоне! - прибавил он княгине.
- Хорошо, - отвечала она ему покорно.
- А я, значит, один в кабриолете поеду? - спросил барон с заметным
удовольствием.
- Вы возьмите с собою грума Анны Юрьевны! - сказала ему княгиня.
- Ах да, так! - подхватил барон.
Во всю дорогу князь слова не промолвил с женой, и только, когда они
приехали домой, он, выходя из экипажа, произнес полунасмешливо и
полусердито:
- Извините, что я вас разлучил!
- Нисколько!.. Нисколько!.. Вы должны извиняться передо мною совершенно
в другом!.. - воскликнула княгиня, и голос ее в этом случае до того был
искренен и правдив, что князь невольно подумал: "Неужели же она невинна?" -
и вместе с тем он представить себе без ужаса не мог, что теперь делается с
Еленой.
¶ * ЧАСТЬ ВТОРАЯ * §
¶I§
Часов в двенадцать дня Елена ходила по небольшому залу на своей даче.
Она была в совершенно распущенной блузе; прекрасные волосы ее все были
сбиты, глаза горели каким-то лихорадочным огнем, хорошенькие ноздри ее
раздувались, губы были пересохшие. Перед ней сидела Елизавета Петровна с
сконфуженным и оторопевшим лицом; дочь вчера из парка приехала как
сумасшедшая, не спала целую ночь; потом все утро плакала, рыдала, так что
Елизавета Петровна нашла нужным войти к ней в комнату.
- Леночка, ангел мой, что такое с тобой? - спросила она ее как-то
робко.
С тех пор, как князь стал присылать к ним деньги, Елизавета Петровна
сделалась очень нежна с дочерью и начала постоянно беспокоиться об ее
здоровье.
Елена молчала и ничего не отвечала, и только выступившие на глазах ее
слезы и вздрагивающие щечки говорили об ее страшном душевном настроении.
- Верно, с князем что-нибудь вышло?.. Непременно уж так, непременно! -
произнесла Елизавета Петровна каким-то успокоивающим голосом.
- Он такой низкий человек, такой лгун! - проговорила, наконец, Елена.
- Ах, господи, ничего этого нет!.. Нам всегда так кажется, когда мы
кого любим, - продолжала Елизавета Петровна тем же кротким и успокоивающим
голосом.
Она в первый еще раз так прямо заговорила с дочерью об ее любви к
князю.
- Нет, мне это не показалось!.. Я никогда бы не стала говорить, если бы
мне это только показалось! - говорила Елена. - Впрочем, я сейчас сама ему
тем же заплачу, - освобожу его от себя!.. Дайте мне бумаги и чернильницу!..
- прибавила она почти повелительно матери.
Та послушно встала, сходила и принесла ей то и другое.
Елена принялась писать к князю письмо.
"Вы понимаете, конечно, черноту ваших поступков. Я просила вас всегда
об одном: быть со мной совершенно откровенным и не считать меня дурой;
любить женщину нельзя себя заставить, но не обманывать женщину - это долг
всякого, хоть сколько-нибудь честного человека; между нами все теперь
кончено; я наложницей вашей состоять при вашем семействе не желаю.
Пожалуйста, не трудитесь ни отвечать мне письмом, ни сами приходить - все
это будет совершенно бесполезно".
Елизавета Петровна, усевшаяся невдалеке от Елены, употребляла было все
усилия, чтобы прочесть то, что пишет Елена, но, по малограмотству своему,
никак не могла этого сделать.
- Потрудитесь приказать Марфуше сходить к князю и отдать ему это
письмо! - говорила Елена, запечатав облаткой письмо.
Елизавета Петровна нерешительно приняла его из рук дочери.
- Что ты такое, по крайней мере, пишешь к нему? - спросила она, вовсе
не ожидая, что Елена ответит ей что-нибудь; но та, однако, отвечала:
- Пишу ему, что он нечестный человек и что между нами все кончено!
Елизавета Петровна даже побледнела при этом.
- Ах, не советовала бы я тебе этого делать, не советовала бы! -
проговорила она, не уходя из комнаты.
- Позвольте мне в этом случае ничьих советов не спрашивать, - возразила
ей Елена.
- Но ты только выслушай меня... выслушай несколько моих слов!.. -
произнесла Елизавета Петровна вкрадчивым голосом. - Я, как мать, буду
говорить с тобою совершенно откровенно: ты любишь князя, - прекрасно!.. Он
что-то такое дурно поступил против тебя, рассердил тебя, - прекрасно! Но дай
пройти этому хоть один день, обсуди все это хорошенько, и ты увидишь, что
тебе многое в ином свете представится! Я сама любила и знаю по опыту, что
все п
...Закладка в соц.сетях
